Когда Карл со свитой, куда, разумеется, входила и его мать Юдифь, в декабре 842 года прибыл во дворец Кьерзи, он увидел, что стены богато украшены фресками с изображением пасторальных сцен, библейских сюжетов и событий из истории франков[108]. Со сводов свисали гирлянды сухоцветов, и их аромат смешивался с аппетитным запахом жареного мяса. Еду готовили все – от кухарок до конюхов. Настало время не просто традиционных зимних празднеств, но события более важного: Карл собрался жениться.

В счастливый день Карл и его невеста, юная франкская дворянка Ирментруда, в богато расшитых золотом мантиях с изображением библейских сюжетов торжественно вошли в главный зал. Сначала был пир: напитки, жареное мясо, сыры, хлеб, жареные корнеплоды. Дичь на столах соседствовала с говядиной, свининой и бараниной. Для королевского стола приготовили и более экзотические блюда, – например павлинов. Вино, пиво и мед лились рекой[109]. Звучали рассказы о военных походах и о гибели близких на войне. Если кто и говорил о Фонтенуа, то лишь для того, чтобы подчеркнуть злобность и трусость Лотаря и героизм тех, кто собрался за свадебным столом. Звучала музыка – струнные инструменты, барабаны и бубны.

С приближением ночи в зале зажгли свечи[110]. Музыка умолкла, гости притихли. Жених и невеста поднялись и официально сообщили всем собравшимся о своем согласии на этот союз. Юдифь подтвердила свое согласие. То же сделала и семья невесты. Супруги направились на брачное ложе. Оставался последний шаг: у дверей спальни их встретили священнослужители, епископы из свиты Карла, многие из которых были на поле Фонтенуа. Они благословили юную чету и помолились за скорейшее появление наследников.

Почему состоялась эта свадьба? Почему сейчас, когда судьба империи висела на волоске, а договор был согласован, но еще не подписан, и не было никаких оснований верить в окончательный мир? Как мы уже видели, свадьбы, как и войны, могли быть политикой, проводимой иными средствами. Зимой 842 года Карл просто оставил брата Людовика Немецкого в Вормсе, где они готовились к предстоящей встрече трех братьев – первой за много лет (похоже, с 833 года, когда Карл был узником собственных братьев). Он вернулся в свой дворец, где в 838 году Людовик Благочестивый праздновал его совершеннолетие и торжественно вручил пятнадцатилетнему юноше меч. Через четыре года своей свадьбой Карл окончательно подтвердил свою мужественность окружающим.

Его супруга Ирментруда (ей могло быть лет двенадцать – официальный брачный возраст у франков, но, скорее всего, уже ближе к двадцати) была дочерью Эда Орлеанского и племянницей сенешаля Адаларда. Эти имена нам знакомы. Оба добились высокого положения в конце 820-х годов наряду с Бернаром Септиманским. Эд и Адалард сохранили верность Людовику Благочестивому и поддержали Юдифь и ее сына Карла во время первого мятежа 830 года. Адалард был сенешалем Людовика Благочестивого, потом командовал частями армии Карла и Людовика при Фонтенуа. Отец Ирментруды, Эд, был тем самым человеком, который в качестве кузена Бернара Септиманского в 829 году получил земли Матфрида, когда тот впал в немилость. В 834 году Матфрид, один из главных сторонников Лотаря во время второго мятежа 833 года, убил Эда. Как сложно переплетаются семейные узы! Даже сейчас, в конце нашей истории, возникают те же имена, те же семьи, те же эпизоды насилия, которые на протяжении поколений переросли в гражданскую войну начала 840-х годов.

После смерти отца юную Ирментруду воспитывал ее дядя Адалард. Скорее всего, она росла при дворе в Ахене и наверняка знала юного Карла. Так что союз этот был не случайным, а тщательно спланированным стратегическим шагом. Король взял в жены представительницу семьи одного из главных своих сторонников. Кроме того, Карл рассчитывал, что свадьба свяжет его с отцом (возвысятся те, кто был возвышен при императорском дворе Людовика Благочестивого) и укрепит его положение как законного наследника Аквитании и Западной Франции. Он намеревался вознаградить тех, кто хранил верность Людовику Благочестивому и императрице Юдифи во время первой и второй попыток мятежа. Кроме того, новая королева Ирментруда могла бы принять на себя официальную роль при дворе, которую так долго играла Юдифь. Императрица, женщина, взвалившая на себя эту ношу в 819 году, когда она вышла замуж за Людовика Благочестивого, состарилась и ослабела.

Детали смены женских ролей зафиксированы неважно. Похоже, сразу после появления Ирментруды Юдифь ушла в тень. Один из ворчливых придворных Людовика Благочестивого (ему главенствующее положение Юдифи явно было на руку) говорил, что Карл вынудил ее удалиться от двора, чтобы завладеть ее богатствами, но нам известно, что в течение предыдущего года Юдифь много болела. Сказывались тяжелые переезды, трудные условия жизни и стресс от осознания опасности, постоянно грозившей ее сыну.

Таким образом, новый двор короля Карла принимал окончательную форму. Адалард занял видное положение. Он распределял блага и контролировал доступ к королю. При нем возвышались одни, а другие выходили из фавора. Нитхард, наш верный летописец смутных времен, пользовался покровительством Адаларда, но потерял благосклонность вскоре после перетасовки двора Карла Лысого[111]. Нитхард и те, кто находился при Карле с конца 830-х годов, почувствовали себя обманутыми. Самые последние страницы «Истории» Нитхарда полны горьких жалоб и обвинений в адрес Карла. Нитхард обвиняет его в том же клятвопреступничестве, какое ранее приписывал только Лотарю и Бернару Септиманскому.

Сразу после битвы при Фонтенуа, летом 841 года, Нитхард пытался отложить перо и закончить свою хронику. На сей раз, в начале 843 года, он так и поступил. Вторя супруге Лотаря Ирменгарде, которая во всем обвиняла Адаларда, Нитхард писал, что новый человек при дворе Карла некогда убедил Людовика Благочестивого поступиться общим благом, а теперь внушает то же его сыну Карлу Лысому. Нитхард покинул двор и с отвращением закрыл свой манускрипт. В конце он записал, что после свадьбы Карл с новой королевой отправились в Аквитанию. По-видимому, они сопровождали занемогшую Юдифь туда, где ей предстояло провести остаток жизни. Король и его мать выбрали Тур в долине Луары, где находился знаменитый монастырь святого Мартина. И это было неслучайно. Адалард являлся верным покровителем и защитником этой обители. Перетасовка элит вокруг Карла уже началась.

После свадьбы Карла сопровождал на юг пятнадцатилетний юноша дворянского происхождения по имени Вильгельм. В отличие от Нитхарда, который хотел бы находиться при дворе, но не мог, Вильгельм точно предпочел бы оказаться в любом другом месте. Сразу же после сражения при Фонтенуа, после отслуженной похоронной мессы, отец Вильгельма Бернар Септиманский прислал сына ко двору Карла в качестве заложника.

В конце 830-х годов Бернар был союзником Пипина II Аквитанского и ярым противником Карла Лысого. Как сообщают некоторые источники, это он подстрекал Пипина взбунтоваться против Людовика Благочестивого в 839 году. Союз между Бернаром и Пипином просуществовал до июня 841 года, когда ставки резко возросли и на горизонте замаячило кровопролитие. Бернар привел свою большую армию к Фонтенуа, но участия в битве не принял. Несмотря на обязательства перед Лотарем и Пипином II, он просто наблюдал за ходом битвы, выжидая, когда станет ясен победитель. И тогда он сменил сторону, поклялся в верности Карлу Лысому, заявил о готовности преследовать Пипина II и предложил своего старшего сына Вильгельма в заложники.

Мать Вильгельма Дуода не могла ничего поделать, о чем говорится в ее замечательном письме, отправленном сыну в феврале 843 года. В том же месяце Карл, Ирментруда, Адалард и Юдифь после королевской свадьбы прибыли в Тур. Этот текст дает нам беспрецедентный шанс понять потенциальные возможности и опасности, с которыми сталкивалась знать, и жизнь тех, на кого гражданская война оказала самое непосредственное влияние.

К сожалению, мы мало знаем о Дуоде, и приходится полагаться на биографические детали из ее собственных сочинений. Скорее всего, она происходила из влиятельной, хотя и небогатой семьи, проживавшей восточнее Рейна, имела некую родственную связь с императрицей Юдифью и, возможно, находилась на ее службе. Эту версию подтверждает ее германское имя (есть другие формы произношения – Тота или Дода), а также ее рассказ о браке с Бернаром Септиманским в Ахене в 824 году (и у нас есть все основания ей верить). Этот брак имел долговременные последствия, не менее реальные и болезненные, чем последствия браков королей и императоров. Свадьба в Ахене была огромной честью для супругов. Прежде чем в 830 году стать кошмаром для всех, Бернар Септиманский был крестником и кузеном Людовика Благочестивого. Если Дуода была приближена к Юдифи, то свадьба в Ахене легко объяснима.

В начале 830-х годов Бернар постепенно вышел из фавора и начал интриговать, пытаясь захватить власть при дворе и в королевстве. Землями же его управляла Дуода, и Бернар целиком ей доверял – довольно характерная ситуация для знатных франкских семей.

В мае или июне 840 года Бернар вернулся к Дуоде, а уезжая, забрал с собой старшего сына. Вильгельм быстро взрослел. Его пятнадцатилетие давало Бернару очередную возможность для интриг. Он мог использовать сына в качестве разменной монеты, чтобы вернуть благосклонность Карла Лысого (что он и сделал после Фонтенуа). То же самое повторилось вскоре после рождения второго сына в 841 году. Епископ Элефант Узский (да-да, это его реальное имя, и да, оно означает «Слон») забрал ребенка у матери и передал в полное распоряжение отца. Дуода пишет, что произошло это еще до крещения и имянаречения. Это тоже был «практичный» шаг. Поскольку после Фонтенуа Вильгельм отправился к Карлу Лысому в качестве гаранта вассальной верности своего отца, Бернару нужен был другой сын. Если с Вильгельмом что-то случится, наследник будет в безопасности. Дуода была безутешна.

В последней главе нашей книги мы расскажем о Дуоде, потому что нельзя ограничиваться только королями и армиями. Войны затрагивали весь народ, а не только непосредственных участников. Гражданское население всегда страдает. Когда Лотарь во время второго мятежа 834 года разграбил Шалон-сюр-Сон, сотни людей были убиты. Десятки поселений подверглись нападениям во время военных кампаний лета 841 года, хотя письменные источники об этом умалчивают. Чаще всего мы находим лишь горькие намеки на насилие: в небольшом городке Антрен-сюр-Ноэн на дне колодца ученые обнаружили 20–30 тел мужчин, женщин и детей, совсем маленьких, трех-четырех лет[112].

Углеродный анализ останков – неточный метод, но, судя по полученным данным, кости относятся к IX–X веку. Городок этот находился на старой римской дороге, ведущей в Оксер. Двигаясь по ней на север, попадаешь прямо в Фонтенуа – до места знаменитой битвы всего четырнадцать миль. Эти несчастные, которые жили и любили более тысячи лет назад, бесспорно, оказались жертвами резни, но не были ли они убиты в ходе яростного преследования поверженного врага? Мы не можем знать точно, но вполне возможно. Лотарь бежал на север, но Пипин II, двигаясь на юг в Аквитанию, вполне мог проходить через Антрен-сюр-Ноэн.

Причина, по которой эти страшные, хотя и крайне спекулятивные, свидетельства важны для нас, в том, что они напоминают: войны разрушают семьи. Иногда ужасным и демонстративным образом – как случилось в Антрен-сюр-Ноэн. Но то же относится и к банальному, повседневному насилию «рутинной» жизни во время войны. Представьте себе состояние матери, которая не знает, жив ли ребенок, которого у нее забрали. В этот критический момент (хотя нам-то уже известно, что война близилась к концу) все участники испытывали страшную боль.

У Дуоды забрали обоих сыновей. Она боялась за них. В ноябре 841 года, когда она узнала о сражении при Фонтенуа и о судьбе Вильгельма, ставшего заложником при дворе Карла Лысого, Дуода взялась за перо. Она адресовала письмо старшему сыну, но часто просила передать «скудную мудрость» младшему брату, который «был мал и даже не принял благодати крещения, когда Бернар, мой повелитель и ваш отец, повелел доставить малыша ему»[113]. Это объясняет обстоятельства написания, но в то же время дает нам представление о том, что письмо Дуоды Вильгельму не является письмом в современном смысле слова.

Средневековые придворные зачастую отправляли запечатанные документы, но могли передавать и устные сообщения, которые дополняли или поясняли написанное. В данном случае документ предназначался не только сыну, но и обществу, как письмо Адаларда императрице Ирменгарде. Письмо Дуоды адресовано сыну, но и автор, и получатель отлично понимали, что оно будет распространяться при дворе. Дуода несколько раз упоминает об этом на страницах письма. Она знала, что Вильгельм стал заложником при дворе Карла Лысого. Она знала историю отношений между этим королем – всеми воюющими королями – и своей семьей. Такое положение было очень опасно для нее, ее сына и всей семьи. Дуода писала, чтобы обезопасить сына, обучить его правилам придворной жизни, продолжить моральные и политические наставления, начатые еще во время жизни в Узе.

В целом «Наставительная книга» – это сложный труд тонкого поучения и еще более тонких намеков. Послание Дуоды можно рассматривать как произведение светского каролингского жанра «княжеских зерцал». Эти франкские тексты писались по образцу посланий ветхозаветных пророков царям Израиля. В таких «зерцалах» давались советы, как правильно жить в благородном обществе. Издавна интеллектуалы из императорских дворцовых школ писали наставления для светской знати. Некоторые адресовались непосредственно королям. Один из таких текстов был вручен Людовику Благочестивому накануне наследования престола, другой – Пипину I Аквитанскому в 841 году (в нем короля осуждали за мятеж 830 года). Во всех случаях тексты опирались на более ранние наставления – часто на уставы монашеской жизни. И всегда основное внимание уделялось нравственному воспитанию и отправлению правосудия. Книга Дуоды не исключение.

Как и другие подобные тексты, книга Дуоды полна стихов, цитат из Библии и комментариев, практических советов и моральных наставлений. Она была знакома с основами каролингской учености и свободно (и умело) цитировала знаменитые труды раннехристианских мыслителей (Августина Гиппонского, папы Григория Великого) и современных авторов, трудившихся в придворных школах Карла Великого и Людовика Благочестивого.

Но письмо Дуоды, конечно же, отличалось от всего написанного ранее – ведь его писала мирянка. Четкие, последовательные цитаты, которые она использует, важны не только для анализа ее аргументов. Они помогают нам понять, что женщины были активно включены в ту самую литературную и интеллектуальную культуру, которая пронизывала франкский мир. Прежде всего, Дуода хотела научить Вильгельма преданности и верности. На первый взгляд, это может показаться странным, учитывая лавирование ее собственного мужа в течение всей жизни. Но Дуода вовсе не рекомендует слепо верить вышестоящим. Среди тех, кому дворянин был обязан хранить верность, существовала строгая иерархия. Кроме того, если Вильгельм столкнется с тираном, он может нарушить клятву.

Мы можем и должны видеть в тексте Дуоды комментарий к недавней истории франков и должны понимать, что каждый, кто стал бы читать эти страницы, воспринимал бы их точно так же[114]. Много внимания она уделяет достойным и благочестивым отношениям между отцом и сыном – и эти страницы являлись откровенными упреками в адрес Лотаря и Людовика Немецкого. Говоря о дворянах и священнослужителях, Дуода называет их виновниками раздоров в империи, дурными образцами для подражания и плохими советчиками. Эббон, Матфрид, Гуго и им подобные еще были живы в памяти.

А память хранит не только уроки прошлого, но и надежду на будущее. В конце письма Дуода погружается в размышления. Она пишет: «От безмерной сладости любви к тебе [Вильгельму] и желания увидеть твою красоту забываю себя». Но Дуода страдает и просит сына помолиться о ее душе, ибо она больна и хочет обрести спасение. И это заставляет ее задуматься о прошлом, когда она перенесла немало «…опасностей от единоплеменников…, опасностей от лжебратиев». Библейские цитаты она выбрала из Второго послания Коринфянам 11:26, где апостол Павел рассказывает, что его чуть не убили за проповедование Евангелия – его избивали, побивали камнями, он терпел кораблекрушение. Дуода и ее семья страдали так же. Она использует латинские слова «бегство» и «освобождение», чтобы намекнуть на побеги из тюрьмы и отчаянные попытки спастись. Это не преувеличение – по крайней мере, не значительное преувеличение, потому что она сама и ее семья годами жили в зоне военных действий. Лотарь мстил Бернару – и, следовательно, семье Дуоды. Он убил или ослепил его двоюродных братьев и родного брата, схватил сестру Бернара, Гербергу, запечатал ее в бочку и утопил в реке. Примирение кажется потенциально близким, но боль от случившегося с ее семьей пронизывает все письмо к Вильгельму. Мы ощущаем эту боль даже сегодня, спустя много веков. Дуода видит, как дворяне и священнослужители губят королевство, как сыновья Людовика Благочестивого забыли об общем благе, поддавшись соблазну алчности, и ей кажется, что слова демона Вигго снова сбываются. Сильные, пишет она, «злоупотребляют высоким положением, кое они получили, чтобы справедливо править своими подданными, и предаются гордыне и тщеславию; ненависть и злобу направляют они не только против тех, кто далеко, но и против своих соседей и тех, с кем они в союзе; друг более не верит другу, брат ненавидит брата, а отец не испытывает любви к сыну».

Как и Эйнхард, Дуода не собиралась мириться с бедами своей эпохи. Ее советы сыну – лекарство от болезней, выявленных Эйнхардом десять лет назад. Мир погряз в бесчестии и предательстве, и мать объясняет сыну, как справиться с этими напастями, как восстановить нравственность общества и принести франкам мир: почитай Бога; почитай отца своего; почитай своего короля; давай добрые советы; молись за умерших; проявляй милосердие.

Наш рассказ по вполне понятным причинам вращается вокруг сыновей Карла Великого и Людовика Благочестивого, их ближайших родственников и супруг. Но гражданская война затрагивает не только королей. Как раз наоборот. Во время гражданской войны рушатся жизни бесчисленного множества людей. Множество людей погибает, и еще больше тех, кто оплакивает погибших. У нас нет писем, которые рядовые солдаты писали своим близким. Мы не знаем, какие истории рассказывали в военных лагерях, тавернах или на похоронах. Крестьяне наверняка жаловались, что поля их полны солдат, а не зерна, что они и их дети голодают, потому что всю еду отбирают марширующие армии, не оставляя ничего беднякам. Но если у нас нет источников о простых людях, у нас есть хотя бы письмо Дуоды – ее отчаянная попытка защитить своих сыновей в обстановке вечного насилия, развязанного знатью и королями.

Дуода завершила свой труд в феврале 843 года. В конце она просила Вильгельма сохранить это письмо и поминать ее в своих молитвах. Последние слова ее письма – Consummatum est – «Совершилось», последние слова Иисуса перед смертью на кресте. Помни свою мать; она сделала все, что могла.

По-видимому, Вильгельм получил наставление матери в начале лета 843 года. Он хранил его при себе, когда в июле сопровождал Карла на северо-восток, к небольшому городку Верден. Узнав новости, они отклонились от южного маршрута. Совет из 120 франкских дворян, отобранных из свит трех братьев, завершил анализ ресурсов империи. Братьям, как это было условлено в прошлом году, надлежит встретиться, оценить проделанную работу, определить границы своих королевств и, в идеале, прекратить гражданскую войну.

В то время Верден не играл особой роли. Здесь был епископ, но он не обладал значительной светской властью за пределами региона. Однако город располагался прямо по центру между воюющими сыновьями Людовика Благочестивого и мог принять не только трех королей, но и дворян, которые наблюдали за описанием и делением империи, а также тех, кто захотел бы присутствовать, их приближенных, свиту и всех слуг. Кроме того, всех лошадей, которые могли пастись на пышных полях, окружавших Верден. На подготовку было достаточно времени, но подобная встреча требовала логистики, не менее сложной, чем сбор большой армии. Словом, народу в Вердене собралось, мягко говоря, немало.

Мы не знаем в точности, что надеялся получить от этого собрания каждый из сыновей Людовика Благочестивого. Но совершенно ясно, что никто не хотел воевать. Напыщенная гордыня королей уже не могла сдерживать центробежные силы в империи. Вернее было бы сказать, что разные регионы империи франков в конце концов скинули путы единства, связавшие их при Карле Великом и Людовике Благочестивом. Возможно, они надеялись, что это положит конец вражде, которая разделила франков и привела к гибели тысяч лучших сынов нового богоизбранного народа. Но все хорошо помнили прошлое десятилетие и особенно последние его годы. Никто никому более не доверял, и долгосрочное решение хрупкой судьбы франков казалось проблематичным. Все надеялись хотя бы на передышку, на несколько лет перемирия, чтобы зализать раны и справиться с животрепещущими внутренними и внешними угрозами на своих территориях.

В августе 843 года документ был составлен. По нашему мнению. Мы можем только предполагать, потому что, хотя столь высокоразвитая цивилизация должна была оставить массу документов, в том числе подписанный договор или приложение к нему, где конкретно указывались бы отходящие королям территории, до наших дней они не сохранились. Должно было существовать описание империи, составленное теми, кто с октября по июль путешествовал по различным территориям. На основании этого описания и решалось, кто что получит. Но и этого документа у нас нет. Нам достались лишь описания раздела, составленные теми, кто мог видеть оригиналы или каким-то образом ознакомиться с их содержанием. Каким бы ни был окончательный документ, он должен был быть четким. Мы знаем, что впоследствии никто не оспаривал установленных границ, хотя многие правители и демагоги последующих десятилетий и веков пытались использовать раздел империи на независимые (по крайней мере, квазинезависимые) королевства в личных интересах.

Каждый из братьев имел королевство, которое все присутствовавшие признавали за ним: Лотарь – Италию, Людовик – Баварию, Карл – Аквитанию. (Обратите внимание: все присутствовавшие. Пипин II не присутствовал – и не получил ничего.) Ранее никто этого не оспаривал. Таким образом, в Вердене, когда речь шла о территориях, решался вопрос богатой Центральной Франции. Людовик Немецкий расширил свои притязания на берега Рейна и даже на западный берег – контроль над Майнцем, Вормсом и Шпейером. Он наконец победил в споре, который когда-то вел с отцом, из-за которого они полностью разругались и в 838 году оказались на грани войны. Реки всегда остаются реками. Города на берегах рек всегда приносят доход. Города на берегах рек всегда облегчают переправу. Карл же закрепил за собой весь бассейн Сены, столь же экономически и культурно важный регион каролингского мира, а также укрепил свое влияние на территории вплоть до Барселоны и на всю Септиманию. Бернар и его сын-заложник Вильгельм явно были довольны.

Лотарь получил весь центр.

Но лучше сосредоточиться на том, что Лотарь потерял, а потерял он много. Он более не мог претендовать на власть над братьями, а его центральное королевство просуществовало недолго. Но в тот момент этого никто не мог предвидеть. Грядущий коллапс так называемой Лотарингии не был неизбежен, и у Лотарингии была собственная история, такая же сложная и непредсказуемая, как и все, о чем мы рассказывали[115]. Важно было другое: цель соглашения заключалась не в том, чтобы создать для Лотаря нечто неприемлемое. У него оставались значительные ресурсы, верная ему знать, вся Италия и две столицы империи, Ахен и Рим. Все было не так плохо.

Таким образом, реальный передел, произошедший в Вердене, не заключался в разделе империи на Францию, Германию и нечто странное в центре, потому что произошло совсем не это. Произошло реформирование империи, в результате чего у человека, носящего императорский титул, исчезла даже теоретическая возможность контроля над разными королевствами. В 817 году Лотарю была обещана полная власть над империей франков. Повторно это произошло в 839–840 годах. Теперь же все было кончено. Непоследовательность отца, решившего перетряхнуть свой двор после фиаско в Барселоне в 827–828 годах, а затем его гнев на мятежи начала 830-х годов уже пошатнули эти надежды. Фонтенуа их окончательно разрушило. Карл Великий и Людовик Благочестивый создали новые королевства и вручили их своим сыновьям, но королевства эти оставались частью империи, были некими политическими субъединицами под рукой императора франков. Они оставались землями империи. После Вердена видимость имперского единства – видимость, полезная для поддержания веры франков в свою богоизбранность и империю как воплощение этого статуса, – могла поддерживаться только как стремление. Лотарь оставался императором, но Карл и Людовик были суверенами собственных королевств и более не склонялись перед старшим братом.

Проблема возникших королевств заключалась не в их обособленности, но в теснейшей взаимосвязанности[116]. Знать и крупные институты Церкви все еще сохраняли власть и семейные связи за пределами границ, что неизбежно привело бы к грязным интригам и даже военным конфликтам. Почти наверняка никто не воспринимал ситуацию как нечто постоянное. Сколько раз империю кромсали при Людовике Благочестивом? Обещания, данные Бернару Итальянскому в 814 году, Людовику Немецкому в 838 году и многим другим, с легкостью нарушались. В Вердене многие подозревали, что и дальше все будет точно так же. Границы были гибкими и перемещались по мере эффективности власти правителя. Они передвигались туда и сюда в зависимости от обстоятельств. Никто из дворян и не думал перебираться из одного королевства, чтобы целиком и полностью оказаться в другом.

Но никто не видел пути назад, к более монолитной империи. У Лотаря и Людовика были взрослые дети, которые жаждали личной власти и создания собственных независимых династий. Карл уже был женат, и все ожидали, что вскоре у него появятся наследники. Его супруга, Ирментруда, в августе 843 года в Вердене уже была беременна и вскоре родила первого ребенка. Дочь получила имя Юдифь, в честь бабушки. И, конечно же, оставался Пипин II, племянник, отстраненный от дележа империи точно так же, как в 817 году Бернар Итальянский. Пипину, как и Бернару, император кое-что обещал. Верденские события сулили очень многое, поскольку империя принимала новую форму. Но к 843 году в мире оказалось слишком много законных потомков Карла Великого. А в мире жили не только Каролинги. Викинги, пираты, потенциальные завоеватели, политические соперники и враждебно настроенные покоренные народы на окраинах империи – все это порождало новые проблемы.

Верден примирил братьев, но регионы империи, которыми они правили, постоянно воевали.

После Вердена легко было сосредоточиться на прямых угрозах, которые представляли для франков внешние враги, часто нехристиане. И эти угрозы действительно были серьезными. Мусульмане, захватывавшие Средиземноморье с базы на Сицилии, в 846 году напали на Рим. Огромная армия почти перебила гарнизон в Остии и двинулась дальше, обратив в паническое бегство посланные ей навстречу незначительные силы франков. Римляне укрылись за стеной Аврелиана, но базилика Святого Петра и базилика Святого Павла за стенами, которые оказались снаружи, были полностью разграблены. Исламская армия предпочла не штурмовать город и двинулась на юг. Напуганный Лотарь собрал армию и поставил во главе ее старшего сына, но ко времени ее прибытия захватчики давно ушли.

На другом конце Европы Карл Лысый разбирался с викингами. В 845 году викинги поднялись по Сене, встречая лишь слабое локальное сопротивление (скорее всего, они убили Нитхарда, защищавшего свои земли близ Сен-Кантена), и неожиданно появились у стен Парижа. В анналах монастыря Ксантен говорится, что Карл не пытался их изгнать. Короля обвиняли в «ленивости» (desidia) и намекали, что он подкупил захватчиков, чтобы те ушли. На какое-то время это сработало. Вождь викингов Рагнар Лодброк решил (почти так же, как впоследствии в Риме), что стоит взять деньги и оставить Париж в покое. Но все, что находилось вне городских стен, было справедливой добычей. Прежде чем вернуться к морю, викинги разграбили монастырь Сен-Жермен-де-Пре.

Это были не единственные угрозы франкским границам. Карл Великий расширял империю путем ассимиляции. Некоторые покоренные этносы, например ломбардцы (лангобарды) в Северной Италии и саксы в Северо-Восточной Германии, стали частью империи – их народы были насильно обращены в христианство, местные обычаи в большей или меньшей степени истреблены, а их знать влилась в имперскую элиту. Другим группам, проживавшим на дальних окраинах, было позволено сохранить номинальную независимость, но от них требовалось выплачивать дань и оставаться союзниками империи. Людовик Благочестивый продолжил эту политику, но несколько групп воспользовались хаосом гражданской войны, чтобы разрушить эти узы и заявить о своей независимости. В 843–846 годах Людовик Немецкий столкнулся с мятежом славянских народов, а Карла Лысого в 840-е годы постоянно беспокоили бретонцы.

Помимо решения проблем на периферии, братьям нужно было управлять собственными королевствами и умиротворять неугомонную знать, которая с легкостью перемещалась по Европе, опираясь на семейные связи, распространявшиеся за пределы новых границ королевств. В 845 году Лотарь столкнулся с кратким, но довольно серьезным бунтом в Провансе, затеянным недовольным графом, решившим создать собственное королевство. В 846 году чуть не разразилась вторая гражданская война, когда граф Карла Лысого похитил одну из дочерей Лотаря и бежал к Пипину II Аквитанскому. Это было чистой воды вымогательство. Граф поставил не на ту лошадь: в 841 году после Фонтенуа он перебежал от Лотаря к Карлу, но в 843 году по Верденскому договору его земли оказались в срединном королевстве Лотаря. Лотарь предательства не забыл и отдал земли кому-то другому. Граф разозлился и пошел на похищение. Отчаянная авантюра принесла свои плоды, и в 848 году они с Лотарем примирились.

В 846–847 годах Карл Лысый и Людовик Немецкий отчаянно пытались убедить Лотаря, что не имели отношения к похищению. В «Фульдских анналах» записано, что 847 год был «годом, свободным от войн», но это, вероятно, означает, что никаких значительных внешних походов не совершалось: братья боялись, что им вновь придется воевать друг с другом[117]. Ситуация, наконец, разрешилась на встрече в том же году, когда топор войны был закопан, а Лотарь убедился, что Карл не принимал участия в похищении. Лотарь, Людовик Немецкий и Карл Лысый решили не позволять своим дворянам сеять раздоры (учитывая повод для встречи, особо было оговорено наказание за похищение женщин). Лотарь также согласился прекратить интриги с целью ослабления власти Карла в Аквитании, а это показывает, что интриги и заговоры продолжались. Но самым главным результатом встречи было согласие трех правителей на сохранение верденских договоренностей: их сыновья будут наследовать королевства своих отцов «в соответствии с четко определенным разделом, существующим на этот момент»[118].

Через шесть лет после битвы при Фонтенуа и четыре года после Верденского договора изменилось все – и ничего. Новый порядок наследования вскрыл не только согласие, но и напряженность. Он не решил проблему, а проигнорировал ее. Из обсуждений был исключен еще один Каролинг: Пипин II Аквитанский. Он попросту отсутствовал.

Карл Лысый и Пипин II продолжали воевать. В 844 году Пипин взял важный город Тулузу, а Карл отправился туда с небольшим отрядом, чтобы выкурить врага из города. Своим дворянам он поручил собрать значительные силы и позже встретиться с ним. В лагерь Карла прибыл Бернар Септиманский, хотя непонятно, был ли он захвачен или прибыл добровольно (возможно, с очередным предложением «помощи»). Тем не менее, как пишут в «Бертинских анналах», он был подвергнут суду, обвинен в измене «по решению франков» и казнен. Так неожиданно оборвалась судьба Бернара Септиманского, за которой мы начали следить с боев за Барселону во время правления Людовика Благочестивого. Конечно, это было плохой новостью для его сына-заложника Вильгельма. Узнав, что отец его схвачен, он бежал, не дожидаясь казни. В окрестностях Барселоны он сумел добраться до Пипина II, собрал армию и поднял мятеж.

Отряд Карла Лысого расположился в монастыре близ городских стен Тулузы и стал ожидать подкреплений. Пипин II и Вильгельм обошли отряд Карла и двинулись на север. Они надеялись перехватить большую армию короля до ее прибытия и тем самым прорвать осаду Тулузы. Как мы уже видели при Фонтенуа, небольшие отряды часто сопровождали своих королей, но армии крупные были слишком сложны в управлении. Им требовалось время и тщательная логистика. Пипин и Вильгельм выслали разведчиков и узнали, что дворяне Карла намеревались собрать большую армию в крепости Пуатье. Они подготовили засаду. Когда в июне 844 года армия Карла двинется из Пуатье на юг, к Тулузе, близ Ангулема (если армия, как это было вполне ожидаемо, двинется по старой римской дороге) ее будут поджидать Пипин II и Вильгельм. Местность эта была довольно плоской, но лесистой, и в какой-то момент армии, двигавшейся на юг или юго-запад, нужно было преодолеть реку Шаранту. И здесь, как уже не раз, произошла катастрофа. Автор «Бертинских анналов», не стесняясь в выражениях, записал, что Пипин и Вильгельм «в короткое время и без потерь среди собственных людей рассеяли [армию Карла] настолько, что один из командующих был убит, а остальные, которые бежали еще до начала битвы, за исключением очень немногих, кому удалось скрыться, либо были пленены, либо им было позволено вернуться домой, только когда их лишили всего, что они имели, и связали торжественными клятвами»[119]. Среди погибших было несколько видных графов и священнослужителей, в том числе сын Карла Великого и сводный брат Людовика Благочестивого, аббат Сен-Кантена Гуго.

И тут снова вспоминаются стенания Ангельберта о том, как «братья братьям смерть готовят, а дядья племянникам». В поэме неизвестного поэта того времени описывается смерть аббата Гуго. В ней говорится, что он был пронзен копьем. Пипин II, объезжая поле боя после победы, обнаружил своего родича обнаженным – труп ограбили солдаты – и плакал над ним.

Но победа Пипина и Вильгельма оказалась недолговечной. Карл жаждал мести. Он захватил Тулузу и погнал своих врагов на юг, за Пиренеи. В арабских источниках того времени упоминается «Вильгельм, сын Бернара», который прибыл послом «в Кордову ко двору Абд аль-Рахмана, чтобы заручиться поддержкой в войне против франков и мусульман, противящихся власти эмира». С исламской помощью Вильгельм в 848 году захватил Барселону. Когда-то этот город привел его отца к величию, но стал могилой для сына. В 850 году Вильгельм хитростью пленил верных Карлу графов, но «сам был пленен еще более хитроумной уловкой и убит». Скорее всего, его, как и отца, казнили в Барселоне по приказу Карла за клятвопреступление и измену. Верден подарил надежду, что братоубийства прекратятся. Но в лесах к югу от Пуатье и в городе к югу от Пиренеев эта надежда умерла вместе с павшими потомками Карла Великого. Сбылись худшие опасения Дуоды.

Лотарь умер в 855 году в монастыре Прюм. Вскоре после этого Людовик Немецкий и Карл Лысый начали борьбу против его сыновей и к 870 году поделили между собой почти все земли Лотаря к северу от Альп. Последний сын Лотаря умер в 875 году, и Карл Лысый захватил Италию, а в следующем году, после смерти Людовика Немецкого, вторгся в Восточную Францию. В том же году он присвоил себе титул императора и по иронии судьбы закончил объединение империи под рукой одного человека, начатое Лотарем. Но и его постигла неудача. В 876 году в битве при Андернахе Карл оказался не на той стороне речного сражения – его армия потерпела сокрушительное поражение, а ему самому с огромным трудом удалось бежать. Империи франков не суждено было возродиться, хотя она оставалась ностальгической мечтой. На территории, где спустя несколько сотен лет появятся Франция и Германия, возникли отдельные королевства-преемники[120].

Для тех, кто застал крах детища Карла Великого, битва при Фонтенуа была поворотным моментом, когда все изменилось, и империя пошатнулась. Масштабы насилия поразили всех, «власть франков настолько уменьшилась, а их знаменитое мужество настолько ослабело, что после они стали неспособны не только расширить королевство, но также и защитить его границы»[121]. Наша история о гражданской войне начала IX века подходит к концу. И оказывается, что главным монстром был не политический гибрид, созданный при помощи чернил и клятв сыновьями Людовика Благочестивого в Вердене. Чудовищем Франкенштейна оказались сами франки, которые продолжали интриговать и убивать друг друга, словно ничего не изменилось. Силы, построившие средневековую Европу, прочертившие политические границы на земле, создавшие эпические тексты, удобрившие землю кровью, – все они, в той или иной степени, были порождением этой гражданской войны. Они появились под топот копыт при Фонтенуа.