В феврале 842 года, всего через восемь месяцев после битвы при Фонтенуа, в городе Страсбурге разгорелась гражданская война императора Лотаря против своих младших братьев. Интриги императора тяжело сказались на положении Карла Лысого и Людовика Немецкого: Людовик разбирался с восстанием стеллингов, а Карла преследовала имперская армия. Но со временем давление на братьев ослабело, и настало время сплотиться в борьбе против старшего брата. И братья решили сыграть в военную игру[96].

На полях близ Страсбурга, обнажив оружие, стояли лицом к лицу армии Людовика Немецкого и Карла Лысого. Сначала плотным строем двинулась восточнофранкская пехота – несколько сотен солдат. В последнюю минуту они стремительно бросились вперед, вырвавшись из-под крыла тяжеловооруженной кавалерии, окружавшей короля. С противоположной стороны в атаку бросилась фаланга западных франков с высоко поднятыми щитами. Но когда «саксонцы» стали наступать, смелость «бретонцев» им якобы изменила, и они кинулись бежать, позабыв о дисциплине. Во время бегства они прикрывали спины щитами, чтобы спастись от стрел наступающего врага. Казалось, все потеряно, но может быть, им удастся спастись – достаточно лишь добраться до своих товарищей на другой стороне поля.

Внезапно командир западных франков развернулся, и его армия мгновенно оказалась лицом к лицу с наступающими. Щиты столкнулись, в воздух со свистом взмыли сотни копий. Западные решили, что противник увлекся, позабыв о дисциплине в яростном стремлении к победе. И командир отдал новый приказ – атаковать наступающего врага. Настала очередь восточных отступать, прикрыв спины щитами. Ситуация изменилась, пока командир не решил, что западные вновь позабыли о дисциплине, и приказал восточным перегруппироваться и вновь атаковать. Пехота обеих армий металась взад и вперед. К пехоте присоединилась кавалерия. Короли верхом на конях появились на поле в окружении восторженных конников. Все кричали, свистели, поднимали коней на дыбы, угрожающе выставляли копья, чтобы вынудить пехоту отступить, а затем отступали сами, когда пехота переходила в наступление.

Наконец утомленные армии вернулись в свои лагеря. «Это стоило видеть, – писал Нитхард, – ибо все было исполнено достойно и в строгой дисциплине. Никто из множества самых разных людей не осмелился как-то повредить или ранить друг друга»[97]. Ни одна из сторон не потеряла ни единого солдата ни убитым, ни раненым. Это была простая военная игра. Не битва, а демонстрация дружбы и солидарности младших внуков Карла Великого. Карл Лысый и Людовик Немецкий воссоединились. Лотарь продолжал преследовать их даже после поражения при Фонтенуа, но они вновь сплотились и стали готовиться к возобновлению войны.

Следует помнить, что ни в 830-е годы, ни в хаосе предыдущих двух лет никто из этих двух Каролингов не претендовал на императорский титул и не утверждал, что достоин быть единственным наследником отца. А Лотарь никогда не заявлял, что его братья – не короли! Каждый конфликт, по крайней мере со второй попытки переворота в 833 году, если не раньше, был связан с функционированием иерархии между императором и королями (но ситуация осложнялась тем, что все стороны были родственниками: отец, сын или брат).

Этот конфликт привел к резне. Но резня не положила конец конфликту. Анализируя весь период, легко увидеть, что события после битвы при Фонтенуа могли обернуться иначе: Карл мог одержать победу в Аквитании, бретонцы могли более активно поддержать Лотаря, могла произойти битва на Сене или Рейне, где Лотарь мог перейти реку, победить брата и изменить расстановку сил. Но воссоединение братьев в Страсбурге стало решающим моментом начала конца гражданской войны.

Карл и Людовик не виделись со времени битвы при Фонтенуа. Обоим удалось избежать ловушек старшего брата, императора, и воссоединились они в приподнятом настроении. Но сомнения оставались. Они сами и их сторонники спрашивали себя, действительно ли Господь благоволит Карлу и Людовику, особенно в свете продолжающегося сопротивления Лотаря и последствий, с какими оба короля столкнулись после Фонтенуа? Была ли резня братьев-франков близ Бургундского ручья необходимой? Существовал ли план, который мог принести королевству мир и окончательную победу?

Так и было – Карл и Людовик и их приближенные надеялись именно на это. Одна из главных проблем в достижении какого-то мира заключалась в том, что приверженцы обеих сторон, некогда объединенные узами браков, королевскими охотами, двором Людовика Благочестивого, более не доверяли друг другу. Прежние узы и принесенные (и нарушенные) клятвы не имели более никакого веса. Поэтому братья и их советники придумали новую клятву с новыми условиями – и новый ритуал принесения этой клятвы. Тем самым они создавали новую угрозу потенциальному клятвопреступнику и надеялись, что это успокоит последователей и поможет обеим сторонам действовать совместно.

Поэтому вскоре после прибытия обоих королей в Страсбург они собрали свои армии за городскими стенами. Армии их состояли из мужчин боеспособного возраста, но с королями путешествовали и придворные, а также священнослужители, королевы и их свиты (а в случае Карла – его мать, бывшая императрица). На подобных собраниях присутствовало также множество слуг. Все они засвидетельствовали происходившее.

Первым выступил Людовик Немецкий, старший брат[98]. Он говорил о мрачной туче, нависшей над народом. Он впервые публично заговорил о Фонтенуа, заявив, что сражение состоялось только потому, что Лотарь решил стереть братьев с лица земли, захватить всю империю и вынудить его и Карла Лысого (по утверждению Нитхарда) «предоставить дело суду всемогущего Господа». В битве они победили, следовательно, воля Господа была ясна. Людовик повторял слова епископов, произнесенные на поле боя.

Но оставалась небольшая проблема: убитые франки и продолжающаяся война. В своей речи Людовик старался подчеркнуть свою и Карла роль в прекращении резни: поскольку ими «двигала братская любовь и сострадание к христианскому народу, они не хотели преследовать и уничтожать своих противников». Это Лотарь воспротивился Божьей воле, и его отступление и последующую перегруппировку сил Людовик истолковал как событие, грозящее «нашему народу огнем, грабежами и резней». Решение Людовика и Карла не преследовать Лотаря до Ахена было актом милосердия. Но он продолжает смуту, фактически подтверждая, что Фонтенуа явилось стратегической ошибкой, из-за которой на поле осталось множество погибших, а дальнейшая судьба империи так и не была решена.

Затем Людовик перешел к конкретной проблеме. Собравшимся дворянам и священнослужителям он заявил: «Вы сомневаетесь, что наша братская любовь крепка и преданность сохранится надолго, и мы оба решили принести перед вами клятву». И они сделали это. Людовик и Карл Лысый поклялись в верности друг другу и враждебности к Лотарю. Это была стандартная процедура. В Средние века публичное принесение клятв являлось рутинным, но значимым политическим ритуалом. Ритуал должен был быть публичным и основывался на вере в то, что дела будут соответствовать словам. Приносящие клятву заявляли перед собравшимися (и часто перед местными реликвиями, мощами святых), что они что-то сделают или не сделают, а если отступят от своего слова, то готовы понести наказание. Все собравшиеся уже присутствовали при подобных ритуалах, но на сей раз были некоторые отличия.

Если в других клятвах при нарушении их противная сторона освобождалась от своих обетов, на сей раз тот, кто нарушил бы клятву, должен был освободить собственных вассалов от присяги верности. Другими словами, если прежние клятвы братьев были связаны с внешними последствиями действий (если один правитель сделает то-то, сторонники его противника вправе сделать то-то), то клятва в Страсбурге переносила последствия клятвопреступления на внутреннюю политику королевства каждого из братьев. Вместо того чтобы позволить другому брату напасть с осознанием полной моральной правоты, теперь нарушение клятвы, хотя бы теоретически, должно было привести к разрушению вассальных уз, на которых зиждилось само королевство. Иными словами, нарушение этой клятвы стало бы оправданием – и даже правомочным поводом – мятежа против правителя.

Более того, на сей раз короли не просто принесли клятву, но сделали ее участниками всех присутствовавших дворян. Это было коллективное действие. Короли обратились к своим сторонникам с требованием, чтобы они поклялись: если их повелитель нарушит свое обещание и нападет на другого, они не станут ему помогать. Ритуал был попыткой вновь сблизить франков, укрепить связывавшие их узы и заверить всех в единстве вплоть до окончательного завершения войны. Клятва была принесена в феврале 842 года – участники ритуала попытались обратить время вспять, к «миру» Поля лжи, до кровопролития в Фонтенуа.

Но как бы ни желали Карл Лысый и Людовик Немецкий обратить время вспять, оба понимали, что живут в новом мире. До этого момента франкская элита приносила клятвы на латыни, универсальном языке церкви и империи. Это объединяло франков. При дворе Карла Великого и на протяжении жизни двух поколений изучение латыни лежало в основе образования и реформ. Но Страсбургская клятва обнажила иллюзорность франкского единства: теперь братья говорили со своими сторонниками на разговорном языке[99].

Людовик произнес свою речь перед сторонниками на разговорном древневерхненемецком, а Карл перед своими – на романском, то есть протофранцузском. Затем они обратились к другой стороне: Людовик принес клятву на романском. Он поклялся помогать брату и никогда не вступать в союз с Лотарем с тем, чтобы повредить Карлу. Карл произнес ту же клятву, но на древневерхненемецком. Ритуал был завершен, когда сторонники Карла на романском поклялись бросить своего повелителя, если тот предаст Людовика, а сторонники Людовика поклялись в том же на германском диалекте. Чуть позже Нитхард все это записал на латыни, как видел собственными глазами.

Людовик и Карл произнесли клятвы сначала на своем языке, а потом на языке друг друга, потому что их люди уже говорили на этих диалектах. Гораздо интереснее, что латынь продолжала оставаться лингвистической точкой отсчета великой империи, скрепленной образовательными реформами Карла Великого, создавшими читательскую аудиторию для «Истории» Нитхарда. Более того, решение Нитхарда нарушить латинский нарратив и записать клятвы на разговорных диалектах показывает отсутствие согласия между потенциальными просвещенными читателями по вопросу лингвистического раскола. Империя была огромна, в повседневной жизни люди говорили на разных языках. Многие, в том числе Карл и Людовик, владели несколькими языками. Спустя тысячу лет французские и немецкие историки-националисты стали воспринимать этот момент как рождение народов и наций, колыбель современных государств и современных идентичностей людей, населяющих эти государства. Это была попытка построить воздушный мост, который напрямую связывал Средневековье и современность, стирая, а не раскрывая истинную историю. Но для франков IX века в клятвах важна была твердая уверенность, что все заинтересованные стороны точно понимают, в чем они клянутся.

Что же касается гражданской войны, то в тот момент обмен клятвами имел большое значение, поскольку являлся попыткой избавиться от накопившегося недоверия, существовавшего даже между главными союзниками в борьбе с Лотарем. Отчасти эти опасения ощущаются в описании, оставленном Нитхардом. Действительно ли напряженность в отношениях между Людовиком Немецким и Карлом Лысым (и их сторонниками) была настолько велика, что возникла потребность в столь пышном и серьезном ритуале? Каково было истинное значение клятв?

Вкратце, демонстрация ритуала в Страсбурге позволила Людовику и Карлу найти путь вперед. Пышный ритуал подал сторонникам знак, что после резни при Фонтенуа и тяжелого лета, осени и зимы, когда поражение подстерегало за каждым углом, настало время новых начинаний. Братья были физически разделены горами и реками, но теперь они соединились и скрепили свой союз торжественной клятвой. Они изо всех сил постарались сделать союзнические узы нерушимыми.

И это, казалось, сработало. В Страсбурге братья могли выступать с позиции силы. Они посылали старшему брату, императору, сигнал: у него нет иного выбора, кроме переговоров. Он может сохранить свой титул и королевство, но Карл и Людовик отныне неразделимы. Это была угроза, но у сторонников младших братьев появилась надежда на мир. Лотарь, конечно же, согласится. И война, конечно же, сможет закончиться.

В некоторой степени так и было. Лотарь перевооружился и двинул свои войска к Кобленцу, где сливались Рейн и Мозель. Людовик Немецкий отплыл из Страсбурга по Рейну навстречу Лотарю, чтобы остановить его продвижение. Его сопровождала большая армия под командованием старшего сына, Карломана, которому на тот момент было двенадцать лет. Карл собрал свою лучшую кавалерию и двинулся по суше, оказывая поддержку Людовику. 18 марта 842 года объединившиеся братья Карл и Людовик в Кобленце отслужили мессу, облачились в доспехи, поднялись на борт, пересекли Мозель и увидели, как Лотарь отважно бежал прочь. Снова.

К концу марта Лотарь бежал в Бургундию, а его младшие братья наконец-то достигли Ахена, столицы Карла Великого. Они были готовы разделить империю между собой, окончательно исключив Лотаря. Ведь он сам бежал, упустив шанс отстоять свое наследие. Карл и Людовик собрали епископов на церемонию, напоминавшую ритуал на поле Фонтенуа: Божий суд подтвердил, что победа и правда на стороне братьев. Каждый из королей пригласил двенадцать самых доверенных дворян, которым было предложено засвидетельствовать справедливое разделение королевства франков между двумя братьями.

Так Людовик и Карл впервые попытались вычеркнуть Лотаря, реального императора, из судеб империи. Но попытка была несерьезной. Возможно, Людовик и Карл были бы рады двустороннему разделу, но главной целью этого шага было максимальное усиление переговорной позиции, чтобы получить рычаги влияния в предстоящих трехсторонних переговорах[100]. Все помнили, что Лотарь все еще в игре и пользуется широкой поддержкой. И он все еще император.

И действительно, позиция Лотаря оставалась достаточно сильной. Вспомним, как быстро он сумел собрать силы после Фонтенуа, получив помощь от внешних союзников и переманив на свою сторону колеблющихся дворян, которые в июне 841 года предпочли не участвовать в сражении. Хотя он бежал из Кобленца, но продолжал собирать и вооружать новую армию. Стратегическое отступление в Ахен после битвы при Фонтенуа имело символическое значение. Лотарь сумел достичь дворца после неожиданного поражения, а там хранилось золото. Другими словами, ахенская сокровищница позволила ему купить поддержку и вооружить армию. Сторонники Людовика и Карла могли обвинять Лотаря в грабеже, но деньги всегда помогали императору, а верность частенько можно было купить.

У Лотаря были и другие преимущества. Когда мартовские снега сменились апрельскими дождями и открылись альпийские перевалы, Италия стала его основной опорой. Кроме того, он мог рассчитывать на поддержку Бургундии и центральных франкских земель, которые твердо верили в единство империи. Важнее всего было то, что Лотарь являлся императором и Каролингом. Это имело значение не только для Карла и Людовика, но и для всех их сторонников. Даже во время мятежей 830 и 833–834 годов, как ни старались бунтовщики, свергнуть императора Людовика Благочестивого с престола не удалось. Франки держались за империю, а империи был нужен император. Карл и Людовик объявили о своем намерении вычеркнуть Лотаря из жизни империи – и это было равносильно объявлению войны. Угроза исключения должна была вынудить Лотаря вернуться за стол переговоров.

Действительно ли идеальный план Карла и Людовика был именно таким или нет, но он сработал. К апрелю 842 года Лотарь прислал послов с просьбой о перемирии. К июню три брата заключили предварительное соглашение и договорились вновь встретиться в октябре, чтобы окончательно разрешить разногласия и произвести передел империи.

Конечно, мирные планы были и раньше. За последние три года братья снова и снова договаривались встретиться и все обсудить, но стоило одной из сторон получить потенциальное преимущество, ситуация вновь скатывалась к насилию. Почему сейчас должно быть иначе?

Да потому что остальной мир заметил раздоры в могущественной империи и решил посмотреть, чем там можно поживиться.

Река Канш течет по северо-западу Франции и впадает в Ла-Манш. Во времена Каролингов и задолго до этого устье Канша было удобной гаванью для английских гостей и считалось местом, где империя франков получала товары и идеи, прибывавшие по воде. Кроме того, в рассматриваемый нами период поселение Кентовик служило прибрежным торговым центром и монетным двором Атлантического побережья[101]. Жизнь богатого океанского порта была непростой. Весной или в начале лета 842 года, вскоре после Страсбургской клятвы и примерно в то время, когда Лотарь начал переговоры с Карлом и Людовиком, на рассвете к Кентовику подошел целый флот ладей. Явились викинги.

Как пишут в «Бертинских анналах», викинги «разграбили [город] и разрушили его до основания, а жителей обоих полов захватили в плен или убили. Они не оставили ничего, кроме домов, выкупленных за деньги»[102]. Нападению подверглось королевство Карла Лысого. Хуже того, в том же году, как пишут в анналах, средиземноморские исламские «пираты поднялись по Роне до самого Арля, разоряя все на своем пути, и безнаказанно вернулись на нагруженных кораблях».

Пираты не впервые атаковали земли Каролингов на севере и юге, но летописца поразило, что это почти одновременно произошло на обоих концах империи. Эти эпизоды следуют один за другим, и между ними явственно прослеживается связь. Более того, автор увидел в этих событиях иное: захватчики были не обычными случайными грабителями. Они явно пользовались обширными связями и точно знали, что силы Карла Лысого заняты в другом месте. И, узнав это, нанесли удар.

Это случилось не впервые. Но не в последний раз. И хотя местным жителям удавалось подкупать захватчиков, чтобы спасти отдельные дома, это было слабым утешением для убитых, обращенных в рабство, увезенных в далекие края. Король должен был защищать свои земли от внешних угроз, а Карл бросил свой народ – и сомнений в этом не оставалось.

Пираты были не единственной проблемой Карла. Существовали и внутренние угрозы – особое беспокойство вызывали действия Пипина II в Аквитании. Пипин не отказался от намерения получить отцовское наследство, отнятое у него по прихоти деда, Людовика Благочестивого. Когда Карл Лысый в начале 842 года отправился в Страсбург и Ахен, он мобилизовал собственную армию и укрепил свое положение в Аквитании.

Карл покинул Ахен и с армией двинулся в Аквитанию. Как мы не раз видели, для сражения нужны двое, а Пипин сражаться не хотел. Он понял, что силы не равны, и просто бежал, точно зная, что Карл не сможет задержаться надолго, потому что ему нужно возвращаться на переговоры с братьями. Это сработало. Снова. В конце лета 841 года, после битвы при Фонтенуа, Пипин II расстался с Лотарем и отправился домой, уклоняясь от столкновений с преследующими его войсками Карла Лысого. Карлу пришлось махнуть рукой и двинуться на Париж, где его чуть было не захватил Лотарь (Карла спасла разлившаяся река!). И теперь, в начале 842 года, Пипин использовал ту же стратегию. Его армия маневрировала и хитрила. Карлу вновь пришлось сдаться. Он вернулся в Ахен, ничего не добившись и оставив свое королевство в полном беспорядке.

У Людовика Немецкого были собственные внутренние угрозы. Ему нужно было вернуть себе контроль над Саксонией. После отступления Лотаря и первоначального обсуждения нового мира Людовик двинулся на восток, чтобы за летние месяцы подавить мятеж стеллингов. Но оказалось, что саксонцы вовсе не желают уступать. Они начали открытый мятеж. Лотарь был занят своими делами, Карл Лысый пытался поймать Пипина II, Людовик же Немецкий развязал войну в Саксонии. В «Бертинских анналах» говорится:

«Людовик, пройдя по всей Саксонии, и силой и устрашением сокрушил всех, кто еще сопротивлялся ему: схватив всех зачинщиков этого страшного примера непокорности – тех, кто имел все, но почти покинул христианскую веру и всячески противился Людовику и верным ему людям, казнил отсечением головы сто сорок из них, четырнадцать повесил, изувечил бесчисленное множество, отрубив им члены, и не оставил никого, кто мог бы и далее противиться ему»[103].

Сразу скажем, что этот текст, как и все, описывавшие восстание постфактум, восхвалял Людовика за проявленную жестокость. И это совсем не похоже на описания Фонтенуа. Здесь саксонцы – чужаки. Стеллинги, отвергнувшие закон франков, чужаки вдвойне[104]. Следовательно, они заслужили проявленную к ним жестокость. Обратите внимание, как летописец представляет их почти вероотступниками. Это очень характерно как для этих анналов, так и для других рассказов о восстании. Если бы саксонцы действительно вернулись к более раннему политеизму, летописец назвал бы их язычниками. Но в тексте их лишь сравнивают с язычниками, чтобы отделить от народа империи и связать их предательство с историей жестоких войн с саксами при Карле Великом. Естественно, что и действия Людовика Немецкого также являлись справедливыми и законными.

Насилие принесло плоды. Восстание стеллингов было подавлено. Утопив мятеж в крови, Людовик вернулся на запад, чтобы закончить переговоры.

Конечно, Людовик и Карл были не единственными участниками драмы. Лотарь все еще не сдал позиций. За его плечами был опыт успешной мобилизации союзников в те моменты, когда ситуация складывалась для него плачевно. А в тот момент у византийского императора Феофила возникли серьезные проблемы, для решения которых ему понадобилась помощь. У Лотаря появилась возможность переломить ход событий. Главная проблема Феофила заключалась в экспансии халифата Аббасидов в Багдаде. Он долго и безуспешно воевал с Аббасидами в Анатолии и на Ближнем Востоке. Но у Феофила были и другие проблемы: он сражался с булгарами на западе и видел, как арабские налетчики в Средиземноморье превращаются в арабских завоевателей. Они уже отторгли от империи Сицилию, а в Адриатике откровенно угрожали византийским кораблям.

Решить проблемы Феофил не мог – слишком мало у него было солдат, кораблей и денег. Однако у него был престиж, причем в избытке. И он отправил послов в разные страны, чтобы попытаться найти союзников. В 839 году он снарядил посольство ко двору Омейядского халифа в Испании. Феофил признавал законность правления халифа от Иберии до Дамаска, рассчитывая на его поддержку в борьбе с Аббасидами Багдада. Этот план не сработал. Затем он попытался договориться с этнической группой, которую в «Бертинских анналах» называют «рос»[105]. Этот народ мог прийти либо из Восточной Европы (позже – Киевская Русь), либо из Скандинавии. Но и этот план не удался. Феофил продолжал попытки. В следующем, 840 году он отправил эмиссара в Венецию, чтобы просить помощи на море против пиратов, захвативших Таранто на Адриатике. Венеция помочь согласилась. Венецианцы и византийцы направили свои флоты против общего врага, но действия оказались нескоординированными. Венецианцы стали действовать первыми и потерпели поражение. Затем подоспели византийцы и тоже проиграли. 0: 3 – не лучший результат.

Но Феофил был доволен уже и тем, что из посольства в Венецию хоть что-то вышло. И в мае 841 года (за несколько недель до сражения при Фонтенуа) он отправил эмиссара к императору франков. Но эмиссара задержали погода, болезнь, хорошая венецианская кухня и множество других факторов, так что византийский дипломат прибыл на север лишь в середине 842 года – и обнаружил мир совсем не таким, каким ожидал. Уже произошла битва при Фонтенуа, уже были принесены Страсбургские клятвы, а Лотарь официально согласился обговорить с братьями справедливый раздел империи и окончание войны. Но это соглашение – равно как и все обещания – было условным. Случиться могло всякое. Лотарь потерпел поражение, но все еще был в игре. Он был полон решимости удержать сторонников и сохранить статус императора любой ценой.

Поэтому 29 августа 843 года Лотарь прибыл в Трир, чтобы подписать документ о передаче монастыря архиепископу Трирскому, отобрав его у одного из своих итальянских сторонников[106]. В документе официально признавалась неспособность Лотаря следовать «божественному наставлению», вина за гражданскую войну возлагалась на «дела человеческие», а также содержалось обещание все исправить. Для правителя это был ритуальный жест смирения, довольно характерный для подобных документов, особенно для документов сына привычно каявшегося Людовика Благочестивого. Но этот документ важен для нас, потому что в нем описывается прибытие императорских послов из Константинополя. Эмиссары Феофила уже встречались с императором Лотарем при странных обстоятельствах. Вскоре после восшествия Феофила на престол в 829 году его послы прибыли в Компьен к Людовику Благочестивому, но обнаружили на троне его сына (833 год, сразу после Поля лжи). В 842 году послы были удивлены не так сильно, как в 833-м, но император оставался императором и потенциальным союзником.

Лотарь и Феофил договорились, что старший сын Лотаря, семнадцатилетний Людовик II Итальянский, женится на дочери Феофила. Это была брачная дипломатия высшего уровня, стратегический союз, выгодный обеим сторонам. В 839 году, когда Людовик Благочестивый отверг Людовика Немецкого и вернул Лотаря, император сделал Людовика II королем Италии. Информации о нем в источниках немного, но все говорит, что, достигнув совершеннолетия в 840 году, Людовик активно действовал на полуострове и постоянно вел дела с византийцами, по крайней мере, через посредников. Брачный договор, описанный в сильно поврежденном дипломатическом папирусе Kaiserbrief (Императорское письмо) из Сен-Дени, содержал условие, что Людовик II возглавит армию и выступит против новых мусульманских правителей Сицилии, а Византия окажет ему поддержку с моря.

Это настолько важный документ, что стоит рассмотреть его более подробно. Во-первых, удивительно, что он вообще сохранился. Византийцы использовали папирус ради связи с Античностью и придания своим документам дополнительного веса. Но в более влажном климате Северной Германии и Франции папирус сохранялся плохо. Во-вторых, в тексте описывалась совместная кампания против общих врагов. Другими словами, документ отражал грандиозные амбиции обеих сторон, связи между народами, совершенно различными в культурном и материальном отношении, и напряженность, сложившуюся в отношениях между новыми государствами Средиземноморья, которая будет влиять на регион на протяжении веков. Теоретически это было возрождение плана, впервые предложенного еще в 80-е годы VIII века, когда династический альянс между Карлом Великим и императрицей Ириной так и не состоялся.

Контакты между Византией и франками напоминают нам, что всегда существовал большой мир. Этот мир влиял на империю франков по-разному – вторжения викингов или мусульман, восстания различных народов вроде стеллингов, стремящихся освободиться от имперского закона. Средиземноморский дипломат прибыл ко двору в конкретный момент. Во время гражданской войны Каролингов, даже когда мы говорим исключительно об одном поле во Франции, броде через Рейн, алтаре, троне, документе, это вовсе не единственная линия повествования. И события где-то очень далеко могли со временем, прямо или косвенно, рано или поздно, повлиять на происходящее в других королевствах, в том числе и в интересующем нас. Тщетные дипломатические усилия византийского императора, стоявшего на краю могилы, дали Лотарю шанс утвердить свой императорский статус и вернуть место в истории франков.

Но все закончилось ничем – снова.

К тому времени, когда византийские послы достигли Трира и встретились с Лотарем, император Феофил был уже мертв, и ему наследовал двухлетний сын Михаил III. Вмешались и другие факторы: византийцы потеряли интерес, а Лотарь был не в том положении, чтобы настаивать на исполнении условий соглашения. Ветры средиземноморского союза, которые должны были наполнить паруса Лотаря, неожиданно стихли. Брак, который объединил бы Восточную и Западную Римские империи и склонил чашу весов в пользу Лотаря, так и не состоялся. И в центре внимания вновь оказались предстоящие переговоры с братьями.

Осень выдалась холодной. Урожай оказался плохим. В этом году империю ожидал голод, и еще один год войны сказался бы на народе плачевно. И все это отвлекало внимание от пограничных угроз. Франкские войны чаще всего велись летом. Устанавливалась хорошая погода, правитель посылал армию, она одерживала победу, возвращалась с трофеями, и армию распускали. Все три брата и их племянник, а также значительная часть дворян империи к октябрю 842 года уже более двух лет вели военные действия. Все устали. Никто не мог навязать свою волю, поскольку любая сторона всегда могла перехитрить остальных, чтобы избежать сражения. А самое главное – никто не хотел повторения Фонтенуа. Слишком много богоизбранных франков в последнее время убили друг друга.

После отступления Лотаря к Кобленцу Карл Лысый и Людовик Немецкий избрали другую тактику разрешения конфликта: они ударили в дипломатические барабаны и заявили, что, если старший брат проявит несговорчивость, Карл и Людовик его попросту исключат. Но это был всего лишь блеф. Они были королями, а их брат – императором. Грандиозная победа в июне 841 года не разрешила их спор, но лишь стала началом затяжной гражданской войны.

К октябрю 842 года никто из братьев не видел способа разрешения конфликта, поэтому они отправили по сорок дворян в Кобленц, в ту самую церковь, где Людовик и Карл отслужили мессу, а затем облачились в доспехи, чтобы окончательно вычеркнуть Лотаря из истории. То, что они послали эмиссаров, а не поехали сами, говорит об их отчаянии – и о недоверии друг к другу. И, словно это недоверие было недостаточно заметно, встреча дворян произошла в церкви святого Кастора в Кобленце, в месте слияния Мозеля и Рейна.

Армия Лотаря разбила лагерь на другом берегу Мозеля. Армии Карла и Людовика наблюдали за ними и церковью с другого берега Рейна. Дворянам с каждой из сторон было позволено пересекать реки, чтобы добраться до церкви только в лодках.

В такой напряженной атмосфере 120 франков должны были решить одну задачу: разделить империю на три части. Это было легче сказать, чем сделать. Империя франков была огромной. Она немного уменьшилась со времен расцвета при Карле Великом, но все еще простиралась от Иберийского полуострова до Дании, от Рима до границ Бретани, а также на Балканы. Никто не знал деталей происходящего во всей империи и не мог оценить относительную ценность каждой из ее частей, включая все основные бенефиции, поселения, доходные земли, имущество (включая порабощенные народы) и т. п. Поэтому возникла очередная задержка. Короли согласились послать своих людей для подробного описания империи в целом. Когда эта работа будет проделана, братья договорились собраться вновь спустя несколько месяцев. Тогда и только тогда они смогу разделить империю на три равноценные части, и Лотарю, как старшему брату и императору, будет предоставлено право первого выбора. Никто не знал, сработает ли этот мирный план, но попробовать стоило.

В тот момент стоило попробовать все что угодно. В конце 840 – начале 841 года надежда Лотаря принудить младших братьев к покорности демонстрацией своего императорского статуса окончательно провалилась. Сокрушительная победа Карла Лысого и Людовика Немецкого при Фонтенуа не устрашила (как им казалось) горделивого старшего брата. Все это время франкская знать следовала за королями, интриговала, роптала и оплакивала погибших близких.

Удивительное письмо, датируемое, по-видимому, 842 годом, открывает нам суть происходившего в тот момент. Оно адресовано супруге Лотаря, Ирменгарде. Хотя мы не знаем точно, кто его написал, многое указывает на человека по имени Адалард. В предыдущем году он командовал третьим крылом армии Карла Лысого при Фонтенуа, а до этого был сенешалем Людовика Благочестивого, заняв этот пост сразу после первой попытки переворота в 830 году. Следовательно, он вместе с Людовиком Благочестивым (и Лотарем) пытался собрать империю воедино, после того как Пипин I, Матфрид и Гуго чуть было ее не разрушили. Возможно, он был одним из немногих, кто остался с Людовиком Благочестивом на Поле лжи во время второго мятежа 833 года, а может быть, бежал в ночи к Лотарю. А в конце 30-х годов IX века он был связующим звеном между Людовиком Благочестивым и Карлом Лысым, когда Карл утверждался в королевском статусе и пытался умиротворить Аквитанию.

Если письмо действительно написано Адалардом (а это очень вероятно), это означает, что давний противник Лотаря решил обратиться к супруге своего врага. В письме говорится, что это ответ на письмо от императрицы Ирменгарды. Она писала, что до нее дошли слухи, что гражданская война – вина Адаларда, что это он посеял семена раздора между братьями-королями. И это явно работа демонов. Придуманный Эйнхардом в начале 830-х годов демон Вигго все еще тревожил умы. Но Адалард заявил, что это клевета. Единственными демонами были люди, которые оклеветали его перед императрицей. И он может это доказать: демоны хотят войны, а он, Адалард, хотел только мира.

Адалард напоминал Ирменгарде о том, как часто он защищал Лотаря перед Людовиком Благочестивым, хотя это дорого ему стоило. Более того, он был тем, кто склонял Карла Лысого к согласию со старшим братом. Адалард писал, что любит Лотаря, но не предаст Карла, потому что, если бы он это сделал «просто ради мимолетных материальных благ, то никогда не мог бы быть принятым ни им [Лотарем], ни иным достойным человеком»[107]. Другими словами, Адалард (с некоторой усталостью) понимал, что оба Каролинга пытались использовать тактику, которая уже провалилась, но продолжали ожидать иных результатов. И конфликт сохранится, пока они будут слушать «детские советы». Адалард едко и саркастично констатировал, что если Карл и Лотарь не прислушаются к нему, то мир наступит благодаря «отважным чужеземным советчикам – я имею в виду врагов, которые окружают нас со всех сторон».

В средневековой Европе письма никогда не были приватными. Они представляли собой публичные высказывания, которые следовало распространять и читать вслух. Таким образом, письмо Адаларда написано не только в свою защиту. Он призывал партию Лотаря склонить своего повелителя к миру. Адалард напоминал о своем авторитете (ведь он был советником отца враждующих братьев), взывал к узам, некогда тесно связывавшим аристократию империи (но теперь те же люди внезапно оказались на разных сторонах). Мы снова видим, насколько тесно взаимосвязаны все участники событий. Очень многие из них на протяжении десятилетий хорошо знали друг друга в Ахене – до самого начала войны летом 840 года. И эти узы до сих пор связывали их. Еще важнее то, что война взимала со всех высокую плату.

Адалард, как и его читатели, понимал, сколько обид и претензий возникло с 830-х годов, и как обиды эти перешли в настоящее и стали причиной продолжения гражданской войны между сыновьями Людовика Благочестивого. Вокруг себя он видел алчных циников (настоящих демонов), которые стравливали противоборствующие армии, чтобы набить свои животы и карманы. И люди эти не могли или не хотели понять, что истинная угроза для франков – викинги и саксонцы, опустошающие имперские земли. Адалард, как и его читатели, испытывал усталость и подавленность. Он молил не допустить второго Фонтенуа.

Мы не знаем, как было воспринято это письмо, но, судя по событиям, братья могли прислушаться к эпистоле Адаларда. Когда настала зима 842 года, братья отправили 120 дворян (под бдительным присмотром небольших армий) на консультации, а сами удалились в свои королевства. Все устали воевать и с надеждой ждали весны. Может быть, собрание дворян выработает рабочий план. Может быть, конец близок. Лотарь терпеливо ждал. Людовик продолжал бороться со стеллингами. А у Карла были свои планы: он собирался жениться.