Сегодня поля вокруг Фонтенуа расстилаются перед нами мягкими узорными коврами. Здесь много сельскохозяйственных угодий. Это тихий и уютный уголок Франции. В апреле и мае цветущий рапс окрашивает поля в желтый, а на других ухоженных полях в небо смотрят тысячи подсолнухов. Вдали виднеются небольшие каменные домики, соединенными узкими дорогами, пересекающими равнину во всех направлениях. Если подняться на один из покатых холмов, можно видеть на много миль вокруг.
От пейзажей IX века почти ничего не осталось. В городке Фонтенуа есть небольшой музей – а еще ресторан, мясная лавка и маленькая церковь. Южнее все еще сохранился лес Буа-де-Бриотт, где начиналась эпохальная битва, но сегодня он стал значительно меньше. Деревушка Сольме, где сражался Нитхард, находится к юго-востоку. Сейчас это просто дорога, вдоль которой выстроились скромные каменные домики. Бургундский ручей лениво журчит чуть восточнее. Если поехать из города на юг по улице Корбьер, дорога приведет к живописной смотровой площадке, где за низкой живой изгородью стоит простой серый каменный обелиск.
После походов европейских колониалистов в Египет в XVIII–XIX веках памятные обелиски стали появляться по всей Европе. Хотя на другом берегу Атлантики они были не столь популярны, но и в Соединенных Штатах можно найти такие монументы. Монумент Банкер-Хилл[122] увековечивает память о сражении 1827 года, а в 1848 году был сооружен монумент Вашингтону[123]. Маленький и скромный обелиск в Фонтенуа был воздвигнут вскоре после этого, в 1860 году. На нем можно увидеть две надписи – на латыни и французском. Монумент увековечивает сражение IX века.
Латинская надпись в верхней части обелиска гласит просто: «Битва при Фонтенуа, 25 июня 841». Ниже находится французская надпись: «25 июня 841 года здесь произошла битва при Фонтенуа, в которой сошлись сыновья Людовика Благочестивого. Победа Карла Лысого отделила Францию от Западной Римской империи и стала началом независимой французской нации».
Здесь, в конце нашей истории, нам есть над чем задуматься. Один ли Карл Лысый одержал победу? Действительно ли это сражение окончательно вырвало западную часть франкского мира из-под имперского контроля? А если смотреть с идеологической точки зрения, действительно ли битва при Фонтенуа создала Францию и французскую нацию, если на протяжении последующих десяти лет Карл упорно боролся против Пипина II и стремился заполучить императорский титул? Однозначный отрицательный ответ заставляет нас переосмыслить собственную память и то, кому она служит.
Мы сможем лучше понять смысл обелиска и надписи на нем, если изучить контекст его создания. Средства на его возведение были собраны в 1857 году по поручению местного дворянина, наполеоновского префекта. Но окончательное решение о возведении монумента, по-видимому, было продиктовано победой французов во Франко-австрийской войне 1859 года, которая расширила границы Франции и стала повторением прежних побед над Германской империей.
В 1851 году Луи-Наполеон Бонапарт отказался уйти с поста президента Франции и с помощью армии распустил Национальное собрание. В декабре 1852 года самопровозглашенный Наполеон III присвоил себе титул императора и сделал этот пост наследственным. Вторая империя во всем старалась подражать Первой и ее императору, дяде Луи-Наполеона, Наполеону Бонапарту. В тот период Франция часто воевала – сначала в Крыму, а в 1859 году в Северной Италии. В том году Франция в союзе с королевством Сардиния сумела изгнать Австрийскую империю с севера Италии. Для Франции это был колоссальный успех, который привел к аннексии герцогства Савойского и города Ницца.
В июне 1860 года директор местного исторического общества заявил, что битву при Фонтенуа следует увековечить, поскольку она была «по мнению историков, настолько яростной и кровопролитной, что стала началом превращения франков и их подданных в Галлии во французскую нацию»[124]. Другими словами, битва при Фонтенуа в июне 841 года стала началом Франции. Голос оратора креп с каждой минутой. Массовая гибель франков (которых оратор назвал «германской расой») в этом сражении заставила их объединиться с коренными галлами и перейти на французский язык, который использовался в Страсбургских клятвах.
Все это утверждения XIX, а не IX века. Иначе говоря, обелиск в Фонтенуа был воздвигнут не по прямому указанию Второй империи или Наполеона III. Это простой локальный акт национализма. Два события, хотя и разделенные более чем тысячей лет, в сознании творцов обелиска оказались неразрывно связанными. Неслучайно надпись и посвящение обелиска 1860 года подчеркивают тот факт, что в сражении французский король нанес поражение Германской империи и обеспечил свободу государства и своего народа. То же самое Наполеон III мог сказать о своей последней войне.
Монументы призваны закреплять в народном сознании конкретное понимание прошлого. Они устраняют дебаты, зачеркивают всю грязь истории и сделанный некогда людьми выбор, который мог быть совсем другим. Возведение монументов порождает моральный консенсус интерпретации[125]. Сюда приходят, чтобы «вспомнить» о других людях.
Мы далеки от апологий Нитхарда и страданий Ангельберта. И в середине XIX века в департаменте Йонна битва при Фонтенуа, которая погубила империю и привела к братоубийству, стала поводом для празднеств.
Сама идея национального государства расцвела в XIX веке. Архитекторы этой идеи довольно часто пытались найти основания для нее в средневековом прошлом. «Наука» филология – дисциплина, связанная главным образом с историческим развитием языков, – равно как и новая академическая дисциплина «история» дружно встали на службу государству. Поначалу академические труды служили той же цели, что и монументы, и нас не должно удивлять, что тот же период, который стал временем расцвета этих дисциплин, стал одновременно и периодом «статуемании»[126]. Изучение прошлого, его событий, памятников и языков стало изучением генеалогии, способом связи настоящего XIX века с прошлым, благодаря чему настоящее стало казаться судьбой. Другими словами, они рылись в прошлом, пытаясь найти зеркальное отражение самих себя.
И в средневековой Европе они часто находили то, что искали. Особенно полезной для мифотворцев национальных государств Франции и Германии XIX века оказалась история Каролингов. Они утверждали, что гражданская война и крах империи стали рождением их наций. Великий французский историк Жюль Мишле писал о битве при Фонтенуа в 1833 году, в первом томе своего грандиозного труда «История Франции». Он сделал вывод, что битва была катастрофой, но сама по себе значения не имела:
«Если верить историкам, битва была яростной и кровопролитной, настолько кровопролитной, что истощила военные силы империи и оставила ее беззащитной перед напором варваров. В такую резню трудно поверить в любое время, особенно в эпоху апатии и церковного влияния… Правление Карла Великого и его первых наследников стало для людей печальных времен, последовавших за ним, героической эпохой, славу которой они любили преувеличивать в сказках, столь же патриотичных, сколь и безвкусных. Более того, люди того времени не могли по политическим причинам объяснить депопуляцию Запада и падение воинского духа. Куда проще и поэтичнее было предположить, что все отважные герои пали в некоей битве, а жить остались только трусы»[127].
Карл Лысый и Людовик Немецкий могли быть победителями, но, по мнению Мишле, это ничего не решило (по крайней мере, в этой части он был прав). Единственным позитивным результатом стало то, что сражение вынудило братьев к сотрудничеству, и в 842 году в Страсбурге они дали клятву, которая была принесена на сохранившихся до наших дней языках. «Торжественные слова, произнесенные на берегах Рейна, на границе двух народов, – пишет Мишле, – стали первым монументом их национальностям (le premier monument de leur nationalité)». Верденский же договор, по мнению Мишле, был не чем иным, как формальным исполнением клятв – языков, – которые по-настоящему создали Францию и Германию. Обратите внимание на разницу в тоне и сходство в словах с обелиском Фонтенуа. И в тексте, и в камне события 841–843 годов называются отправной точкой происхождения французов как народа (nationalité). Мишле, полный опьяняющего оптимизма конституционной Июльской монархии 1830-х, презрительно относился к кровопролитию и бессмысленной гражданской войне. Началом нации он видел дипломатические усилия. Обелиск был воздвигнут позже, когда Наполеон III окончательно отказался от республики и в 1851 году учредил Вторую империю. Новое правительство видело славу в битвах, как средневековых, так и современных. Наполеон III выбрал одним из главных своих дворцов Компьен, поскольку во второй половине IX века это место было одним из любимых у Карла Лысого. На обелиске говорится, что Франция была выкована в войнах, и отец нации – Карл Лысый.
На другом берегу Рейна историк Леопольд фон Ранке в конце жизни в 80-е годы XIX века писал о Фонтенуа в своей девятитомной «Всемирной истории». О битве он говорил так:
«Сражение было не настолько жестоким, как нам кажется. Самое главное в нем – то, что оно вообще случилось. [Каролингская] армия, которая очень долго оставалась главной силой в Европе, распалась из-за разногласий между братьями и была уничтожена в день битвы, от последствий которой так никогда и не оправилась. Младшие братья обеспечили свое положение. А в ходе битвы был дан ответ на главный вопрос эпохи. Он касался отношений между империей и наследственными королевствами. И ответ был дан в пользу последних»[128].
Обратите внимание на второе предложение: «Самое главное – что оно вообще случилось». И Ранке подробно объясняет, насколько мало изменила эта битва – война между братьями не прекратилась, а продолжилась.
Как писал на своем берегу Рейна Мишле, самым значимым событием стали Страсбургские клятвы. Ранке тоже считает это событие очень важным, поскольку оно знаменует «зарождение национальностей» (werdenden Nationalitaten). Гражданская война, по его мнению, не была направлена на уничтожение империи – скорее, на ее реструктуризацию. Иначе говоря, это был провальный момент национального сознания: Франция и Германия, через Карла Лысого и Людовика Немецкого, еще не достигли той степени развития, чтобы создать себя самостоятельно. К счастью, империя устояла. Верденский раздел закрепил Страсбургские клятвы, но, что более важно, стал тем, чего желал Карл Великий, то есть возвращением к Divisio regnorum 806 года. Клятвы в Страсбурге и Вердене были принесены на «естественных» языках регионов, что и стало началом Германии (которая сохранила наследие империи) и Франции (хотя Ранке преимущественно называет ее Аквитанией – только так немец XIX века мог хоть как-то унизить своих соперников).
Мишле и Ранке мало чем отличаются друг от друга, разве что последний подчеркивал преемственность империи (неудивительно, учитывая политический консерватизм Ранке и его поддержку Первой Германской империи, провозглашенной в 1871 году). Оба историка считали битву при Фонтенуа ошибкой, к тому же достойной осуждения. Те же, кто воздвиг обелиск, считали иначе. Они видели героическую победу «своей стороны». Но в одном сходились все: этой битве суждено было случиться и положить начало необходимой гражданской войне, которая породила этих интерпретаторов XIX века в своей современности.
Франкские источники IX века считали битву при Фонтенуа катастрофой библейского масштаба. При Каролингах франки настолько успешно создали идеологию сакральной власти, что, когда выяснилось, что это всего лишь фикция, все были потрясены. Империи строятся на лжи, а ложь со временем начинает рушиться. Карл Великий вел грязную династическую игру со своими сыновьями от разных жен и в 792 году мог потерять трон, уступив его старшему сыну. Людовик Благочестивый точно так же поступил со своими сыновьями и в 830, и в 833 году, оказавшись еще ближе к потере престола. В этом смысле гражданская война начала 840-х годов была самым обычным делом. Каролинги оставались Каролингами, и в 841 году все четверо (не следует забывать, что Пипин II тоже был Каролингом) могли законным образом претендовать на королевский титул, по крайней мере, по мнению самих франков. Но эта реальность оказалась противоречащей идеологии единой империи. Союзы между воюющими сторонами формировались, распадались и менялись. Правители стремились получить и удержать собственную власть. Клятвы давались – и тут же нарушались.
Понимание этих событий историками XIX века было верным в одном отношении: гражданская война и клятвы, принесенные впоследствии правителями, после долгого извилистого пути привели к разделу Европы. Но современные историки упускали из виду (или предпочитали не замечать), что все могло пойти совершенно иначе. Границы европейских стран не являются чем-то предопределенным. И самый обычный день запустил цепь событий, приведший к результату, с которым мы сегодня живем.
Что было бы, если бы в 781 году Карломан не был перекрещен в Пипина, тем самым полностью лишив наследства Пипина Горбатого? А если бы франки соблюли Ordinatio imperii 817 года и Людовик Благочестивый не стал бы пытаться переписывать этот документ после рождения младшего сына? А если бы в 828 году Матфрид и Гуго не были отстранены и заменены Бернаром Септиманским? А если бы Людовик Немецкий в июне 838 года не сказал отцу того, что сказал, и между ними не произошло бы ссоры, которая стоила сыну отцовской благосклонности – и, возможно, империи? А если бы Адальберт Мецский весной 841 года сдержал Людовика Немецкого на Рейне, как это не раз удавалось ему раньше, и тот не соединился бы с Карлом Лысым на полях Фонтенуа? А если бы Дуода удержала Вильгельма при себе и ее мужу пришлось бы сдержать клятву, данную Пипину II при Фонтенуа, и вступить в бой на стороне короля Аквитании и Лотаря I, застав Карла Лысого врасплох и положив конец гражданской войне? Мы знаем, что происходило в реальности, какие решения были приняты, какими были счастливые и несчастливые обстоятельства, но любое иное решение на одной из этих развилок могло привести к совершенно иным результатам.
После битвы при Фонтенуа, когда Ангельберт скорбел из-за резни, свидетелем которой он стал, когда Нитхард пришел в отчаяние при виде безудержной алчности королей и дворян, когда Флор Лионский увидел в произошедшем наказание франкам за их грехи, братья – сыновья Людовика Благочестивого, внуки Карла Великого, настоящие короли – повели себя так, словно ничего не изменилось. Они воевали, заключали сделки, потом заключали другие сделки. Потом они умирали, и их дети поступали точно так же. Дворяне подражали своим королям, прикрываясь блистательной ложью о необходимости сохранения Каролингской династии. А за слепой преданностью деспотам и тиранам стелился долгий след крови, предательств и разбитых семей.
История франков IX века – это история имперских коронаций и торжественных клятв, принесенных дворянами и священнослужителями своим правителям. Но еще это история нарушенных обещаний и решений, принятых сильными мира сего в личных интересах. Это история не только королей и дворян, но история жен, матерей и осиротевших детей. Но самое главное – это история, созданная франками и для франков, история настолько мощная, что они сами забыли, что это ложь. Пока ясным июньским утром 841 года не лязгнули мечи и земля не содрогнулась под копытами лошадей, готовя пир для стервятников и волков.