Это был хороший день для стервятников. Поля на мили вокруг были завалены трупами, обобранными до нитки, без железных доспехов, мешавших объедать плоть с костей. Победители гнали врагов по полям и ручьям, по лесам и болотам, по зеленым холмам и сбивали их с ног на бегу. Теперь им предстояло разбираться с последствиями резни – криками птиц, воем волков, стонами умирающих, наблюдать, как тучи мух садятся на обглоданные тела. Смотрел ли Ангельберт, воин из стана побежденных, на поле битвы, когда писал эти строки?

Победители тоже видели, как дикие звери и хищные птицы пожирают тела павших, товарищей и врагов, но в равной степени христиан. Всего несколькими годами раньше все они участвовали в великом проекте «Империя Франков».

Суббота 25 июня 841 года ознаменовалась сражением, потом мародерством, ограблением трупов, захватом лагерей противника и пленением выживших. Армии Людовика Немецкого и Карла Лысого праздновали победу до самой ночи. Лишь на следующее утро, когда появились первые стервятники и волки, когда холмы и равнины стали серыми и черными от перьев и шерсти, людям стал ясен масштаб катастрофы. К утру военачальники победившей стороны начали понимать, что казавшийся ровным и благополучным путь к власти ушел куда-то не туда.

Но почему? Людовик и Карл наконец-то принудили врага к открытому сражению и победили. Они сделали это честно, не прибегая к обману или шельмовству. Им даровали силы святая месса, пламенные проповеди и исповедь. Бог явно был на их стороне, свидетельством чего служили результаты битвы.

Так почему же победа оказалась столь горькой? Возможно, представшие наутро ужасы вчерашней битвы и тела друзей и родных, валявшиеся на зловонном поле боя, открыли победителям глаза. Но скорее всего, это было осознание того, что сражение не закончило войну, а стало началом новой. Лотарь был свободен, он располагал армией, оставался императором и спешил в Ахен, чтобы перегруппировать силы. После битвы при Фонтенуа Карлу, Людовику и их пропагандистам нужно было найти идею, которая в глазах всех связала бы сражение со священным целеполаганием франков, нового богоизбранного народа. Проблема заключалась не в огромном количестве убитых. Сколь бы кровавыми ни были сражения с язычниками и даже с христианами, не принадлежавшими к франкам, они идеально служили истории, которую франки любили рассказывать о себе: они были правы, Бог был с ними, воля Господа воплотилась в исходе сражения. Если бы Бог гневался на франков, то не даровал бы им победы.

Войны никогда не выигрываются в одночасье. Собравшиеся армии франков, которые смотрели друг на друга, а потом совершили братоубийство, думали, что это сражение положит конец всему. И у них были основания так полагать – именно так франки на протяжении двух поколений побеждали своих врагов. Но на сей раз исход оказался не столь очевиден. Господня воля сокрылась в тумане, глас Божий трудно расслышать, когда, говоря словами Ангельберта: «Братья братьям смерть готовят, а дядья племянникам / Даже сын к отцу родному позабыл привязанность». Да, конечно, франки и раньше убивали франков, но не в таких же масштабах! Чаще всего это были мелкие стычки. На сей раз все иначе. На сей раз собрались большие армии, которые стояли друг против друга на поле боя, а потом рассеялись. Раньше стремились одержать идеологическую победу, которая не допустила бы реального сражения. Но на сей раз брат пошел на брата, и поля были усеяны огромным количеством тел, невиданным для потомков Карла Великого. На следующее утро даже «победившие» франки начали понимать, что их победа запятнана, а впереди очень долгий путь.

Воскресным утром 26 июня 841 года, когда армия Лотаря спешила к Ахену, летнее солнце взошло над могильником. На поле боя вышли священнослужители, по большей части епископы. За ними следовала траурная процессия королей и дворян. Императрица Юдифь, придворные дамы, аристократы и чиновники и, скорее всего, огромная вереница простых свободных людей, пехотинцев, сражавшихся пиками и мечами во славу своих правителей. Мы так и видим этих людей, успевших вымыться, отдохнуть и даже выпить за победу и за то, что им удалось остаться в живых. Но сейчас они шли по трупам. Каждый шаг эхом отдавался в полях. Хлопанье крыльев стервятников и воронов стихло, но лишь на мгновение. Волки и другие хищники отбежали на безопасное расстояние. Но продолжали наблюдать.

Священнослужители, выбрав подходящее место (наверняка с подветренной стороны, но вблизи от тел павших, ожидавших христианского погребения), остановились и возвели походный алтарь[86]. Нужно было отслужить мессу, прочесть молитвы, совершить обряды. Огромное бревно покрыли яркими восточными шелками, цветными и богато украшенными. Сверху положили каменную плиту – редкий, драгоценный порфир, добытый в Египте. Плита была украшена яркими эмалями и изящными серебряными панелями с изображением греческого креста и свитков. Серебро было богато инкрустировано драгоценными камнями. Дым благовоний поднялся в воздух, и священнослужители стали читать молитвы. Дворяне, еще не оправившиеся от полученных ран, с благоговением взирали на открывшийся их взорам алтарь.

Религиозные ритуалы издавна играли важную роль в военной практике Каролингов. Перед битвой солдаты исповедовались в грехах. Священники принимали исповедь и служили мессы на полях сражений на подобных алтарях, но со временем алтари терялись или погибали. До нас дошло очень мало подобных алтарей, хотя мы знаем, что у каждой крупной армии того времени имелся собственный алтарь. У внуков Карла Великого, Карла Лысого и Людовика Немецкого, имелся роскошный алтарь. Священники произносили пламенные проповеди, оправдывавшие грядущие сражения. В 833 году архиепископ Лиона Агобард сделал это на Поле лжи, когда братья еще были едины. И после победы празднества также носили, по крайней мере, квазирелигиозный характер. Карл Великий и Людовик Благочестивый привнесли молитвы за армию – и до битвы, и после победы – в литургический круг имперских монастырей и соборов Европы. Но после Фонтенуа клирики и их покровители-миряне явно чувствовали потребность в новом, более мощном ритуальном действе.

Когда фимиам рассеялся, отслужили мессу и прочли молитвы перед алтарем. Затем выжившие похоронили погибших, и соратников, и врагов, с равным почтением, поскольку среди убитых врагов были их братья и друзья, дядья и племянники, отцы и сыновья, соотечественники по великой империи. Франкские элиты хорошо знали друг друга и оплакивали гибель друзей и знакомых даже в лучшие времена. Но сейчас они убивали их – настали худшие времена.

Не следует думать, что в те времена европейцы были более дикими и жестокими, чем мы сегодня. Современная война показывает, что сражение может подавить чувства бойцов и вызвать почти ликование[87]. Мы всегда считали, что средневековые люди были в первую очередь обычными людьми и мало чем отличались от нас – и в хорошем, если говорить о доброте и утонченности, и, как в данном случае, в плохом смысле. После боя, когда кровь остыла, пришло осознание произошедшего. Они утешали и ухаживали за ранеными, но сражение сделало их совершенно другими людьми. И пока рядовые солдаты копали в пропитанной кровью земле могилы, короли обратились к епископам с вопросом. Почему? Почему произошла эта битва? В чем смысл пережитого ужаса? Какой цели послужила гибель братьев и друзей?

Епископы попытались ответить на эти вопросы, собравшись на великий собор. На таких собраниях средневековые христианские прелаты анализировали мир и выносили решения о добродетели, правильном исповедании веры, толковании событий и священных писаний. И происходило это не тихо и мирно, а в ожесточенных спорах и ссорах. После долгого обсуждения священнослужители провозгласили, что два короля, сводные братья Людовик Немецкий и Карл Лысый, сражались исключительно за справедливость и равенство. И, даровав им победу, Господь подтвердил, что они были правы. А брат-изменник, император Лотарь, снедаемый алчностью, нарушил клятвы, данные отцу и братьям быть их другом и защитником. Поэтому Господь заставил его бежать с поля боя.

Следовательно, жестокость сражения была оправданной. Если кто-то сражался, одержимый гневом, ненавистью и жаждой славы, то им следует исповедаться в грехах и искать искупления. Епископы объявили трехдневный пост в память о павших братьях с обеих сторон. Мертвые не могли исповедаться, но общее покаяние выживших убедит Бога простить погибшим их прегрешения. Так живые спасут своих братьев и обеспечат делу Людовика и Карла дальнейшую поддержку Господа.

Это было мощный, но отчаянный посыл. Епископы облекли его в существующие литургические формы, чтобы сделать привычным и узнаваемым, но все происходило на поле боя, где франки убивали соотечественников. Поэтому привычное оказалось применено к уникальным обстоятельствам этого воскресного июньского дня. И это был весьма умный ход. Собор и его постановления, как ритуалы, исполненные при смещении Людовика Благочестивого в 833 году, должны были сакральным образом положить конец распрям. И так же, как в 833 году, этого не произошло.

Никто точно не знал, что должно было произойти после битвы при Фонтенуа, потому что никто не думал, что она вообще произойдет. Если какие-то ожидания и имелись, исход битвы их опроверг. Конечно, Лотарь рассчитывал, что братья отступят, а если сражение и произойдет, то быстро закончится, и братья покорятся его законной власти. Но этого не случилось, потому что Лотарь проиграл битву. Перед сражением Карл и Людовик надеялись добиться от Лотаря уступок в духе Ordinatio imperii (причем Карл занял бы место усопшего брата на западе). Но и этого не случилось, потому что они одержали победу и могли теперь мечтать о расширении своих владений и вытеснении старшего брата назад в Италию. После битвы родился новый мир, немыслимый еще несколько дней назад.

Мессу, отслуженную на поле брани после кровопролития, можно истолковать двояко, и оба подхода будут верными. С одной стороны, это был сознательный акт младших братьев, призванный продемонстрировать, что на их стороне Божий промысел и справедливость, что они сохраняют священный статус франков и их королей. Но непреодолимая проблема заключалась в том, что Людовик, Карл и их сторонники столкнулись с традиционным оправданием насилия франков: противник не исповедует истинной веры, поэтому Бог на нашей стороне. Объяснить подобным образом сражение было еще возможно, но как объяснить бойню? Как объяснить преследование бегущих братьев? Как оправдать призыв убивать соотечественников, таких же франков? Нитхард хранит молчание об этом, резко обрывая свою хронику после второй книги: у него Лотарь сражается в субботу, но никто не преследует отступающих.

А потом пошли слухи. Спустя несколько месяцев после битвы при Фонтенуа Нитхарду пришлось вновь взяться за перо, чтобы восстановить справедливость. Обратите внимание, что его рассказ начинается со дня после битвы, с мессы, погребения погибших и собора епископов. Его тревога явственно ощутима. Ему нужно было показать, что его сторона позаботилась о погибших, что ее действия были оправданны, что Бог действительно был на ее стороне. О преследовании бегущих врагов он ничего не пишет, равно как и о пленных или их отсутствии. И это молчание громче любых слов.

Кое-какие пленные все же были. Когда армия Карла захватила лагерь Лотаря, расположенный вдали от поля боя, скорее всего, на холме над лесом Бриотт и городком Фонтенуа, в плен попал архиепископ Равенны Георгий. С него сорвали церковные облачения, над ним насмехались и гнали копьем, а потом перекинули через спину полудохлого вьючного мула, словно груз. Выкуп пленных в то время был редкостью, хотя и существовал. Тем не менее Карл Лысый быстро дал понять, что денег от архиепископа ему не нужно – он хочет справедливости. Карл собирался отправить Георгия в изгнание, но возобладал здравый смысл (скорее всего, свою роль сыграла мать Карла Юдифь). Король принял Георгия, будучи одетым в «пурпурную мантию, украшенную золотыми брошами, слева висели золотые талисманы с изумрудами и сверкающими гиацинтами, руку его защищал щит, а грудь – нагрудник. В руках он держал копье с железным наконечником. Стоял он отважно и яростно, словно изготовившись к бою»[88]. Победоносный король пожелал узнать, почему Георгий покинул свою паству, чтобы поддержать Лотаря на поле боя.

Георгий возразил, что всего лишь стремился к миру, но Карл назвал его слова ложью: он слышал, как перед боем прелат похвалялся, что пострижет в монахи короля франков, который сейчас стоит перед ним, торжествующий и победоносный. Карл обрушился на сжавшегося архиепископа. Вероломство прелата бесчестит имя Господа! Карл все же позволил Георгию с позором вернуться в Равенну. Но до отъезда ему пришлось отслужить еще одну мессу на поле боя по повелению Карла – так архиепископ продемонстрировал свою покорность светской власти. А потом, поджав хвост, Георгий отправился домой – почти с пустыми руками. Карл вернул мизерную часть захваченных церковных богатств, но обоз с ценностями, отправленный Лотарю, оказался в лагере Карла Лысого. Священникам, перешедшим Альпы в роскошных одеяниях, пришлось брести домой, как нищим.

По крайней мере, так пишет Агнелл, которому унижение своего равеннского «начальника» явно доставило огромное удовольствие. Действительно ли Георгий был захвачен, ограблен и подвергнут унижениям? Скорее всего, да. Оставил ли кто-то записи об этом, а потом передал их Агнеллу? Возможно, но маловероятно. С определенной долей уверенности можно сказать лишь то, что те сторонники Лотаря, которые не участвовали в бою, могли быть взяты в плен, а разграбление вражеских лагерей снабдило армии Карла и Людовика не только оружием и доспехами, но и значительными богатствами.

С другой стороны, Юдифь, будучи мудрым политиком, сдерживала гнев сына. Королевы, будь они матерями или супругами, часто исполняли при дворе такую роль. В некоторых ситуациях королям нужно было проявлять жестокость, но не настолько, чтобы последующее примирение стало невозможным. В таких случаях публичное вмешательство матери, жены, сестры или дочери давало возможность для прощения и милосердия. Людовик Благочестивый неоднократно демонстрировал двоякость своей натуры, порой себе во вред. Следовательно, роль Юдифи после битвы при Фонтенуа могла быть особенно важной – ведь все остальные нормы оказались позабыты. Но если смотреть с практической точки зрения, то нужно помнить, что Карлу было всего восемнадцать лет, то есть он был намного младше остальных братьев. Возможно, он был хорошим воином и харизматичным лидером, но, по сути, еще подростком. И, что важно, он не был женат. И это еще более усиливает роль Юдифи, как ее описывает Агнелл: мать Карла была опытным царедворцем, а поскольку у сына не было супруги, то Юдифь прекрасно справилась со своей задачей и в этой ситуации, и в ходе всей кампании.

После отбытия Георгия на юг победоносные братья расстались. Удивительно, но информации о периоде после битвы при Фонтенуа (с конца июня до начала июля 841 года) гораздо меньше, чем о подготовке к сражению. Лотарь скрылся, по крайней мере на время, и у Людовика и Карла появились другие заботы, поэтому Людовик вернулся на восток, а Карл – на запад, где ему нужно было разобраться с Пипином II и окончательно утвердить свои права на Аквитанию. Ни Людовик, ни Карл не собирались преследовать Лотаря. Это может показаться удивительным – младшие братья упустили возможность окончательно прикончить старшего. Но их решение говорит нам о двух вещах. Во-первых, в 840-е годы подобное преследование не было характерно для Каролингов. Людовику Немецкому, к примеру, много раз позволяли бежать за Рейн зализывать раны и вновь собирать силы после поражения (очередного), нанесенного отцом. Во-вторых, что более важно, Лотарь оставался императором – и братом, то есть Каролингом. Спор, который 25 июня был обагрен кровью, велся о разных концепциях единой империи. Людовик и Карл желали функциональной независимости. Лотарь хотел единоличной власти – и, кстати, спор он еще не проиграл.

Чтобы скрыть поражение, император быстро принялся за минимизацию ущерба. Вместе со сторонниками он сначала попытался слухами и интригами достичь того, чего не удалось добиться на поле боя. Он рассчитывал хотя бы запутать ситуацию настолько, чтобы остаться реальным императором и продолжать свое дело, несмотря на поражение. Один из первых его шагов – распространение слуха о том, что в бою Людовик погиб, а Карл был тяжело ранен. Конечно, мы не исключаем, что он был введен в заблуждение (фейковые новости существовали и в IX веке) и искренне верил этому. Но, скорее всего, он просто искал способ вернуть себе контроль над империей, как некогда его отец и дед. Ведь он продвигался в направлении земель Людовика, и, если ложь и слухи могли помочь заручиться какой-то поддержкой, значит, быть посему. Можно было хотя бы надеяться, что подобная тактика ослабит союз между Людовиком и Карлом, что удастся собрать новую армию, которая разделит братьев, вернуть статус-кво до Фонтенуа и начать новый виток конфликта с новыми шансами на победу.

Мы не знаем, повлияла ли тактика Лотаря на подавленные настроения франкской знати после сражения при Фонтенуа. Слухи о гибели и ранениях его соперников были ложными и политически мотивированными, но резня на поле боя была самой настоящей, и это знали все, кто там находился и выжил. Рассказы о бойне при Фонтенуа играли на руку Лотарю – он мог представить братьев незаконными и не заслуживающими доверия узурпаторами. Мы уже убедились, что для наследников Карла Великого грызня за власть была в порядке вещей. Вооруженное столкновение редко становилось решающим фактором в этом процессе. Чаще всего все зависело от способности завоевать и удержать верность могущественных вассалов, постоянно грозя вооруженным конфликтом. Но дворяне всегда могли переметнуться на другую сторону, если это было в их интересах. Пока они обладали властью и армией, они могли колебаться в зависимости от того, куда дует ветер. Каролингов часто сбивали с ног, но нокаутировать их почти никогда не удавалось.

Слухи и правдивые рассказы, циркулировавшие по империи после битвы при Фонтенуа, представляли реальную угрозу для Людовика и Карла. Если они хотели сохранить свои королевства, им нужно было решать эту проблему. Знать, как мы уже убедились, легко переходила от одного брата к другому, чтобы не оказаться на стороне проигравшего. Менять сторону было рискованно, но последствий это влекло на удивление мало. После мятежей против Людовика Благочестивого в 830 и 833–834 годах лишь немногие реально пострадали за участие в бунте. Казней было мало, кое-кого сослали в монастыри, и след их затерялся, но большинству бунтовщиков предложили путь искупления и вернули в общество.

И снова, хотя Лотарь проиграл битву, он многое сохранил. Очень скоро стало ясно, что Фонтенуа – это всего лишь начало гражданской войны, а не ее завершение. Лотарь был императором – и только это имело значение. Его отец и дед об этом позаботились. Этот титул наследовался по крови, и лишиться его из-за поражения в битве или религиозного обряда (как сделал сам Лотарь, пытаясь сместить отца в 833 году) было невозможно. Лотарь располагал также казной дворца в Ахене, что позволяло финансировать армию, которой он лишился. Он начал собирать новую армию, чтобы разделить Людовика и Карла, одновременно продолжая исполнять роль императора, – он использовал все ресурсы своего статуса, чтобы напомнить колеблющимся дворянам, смущенным либо зрелищем братоубийственного сражения, либо слухами о гибели Карла и Людовика, что Лотарь все еще в седле.

Для этого Лотарь издавал для своих сторонников, реальных и потенциальных, хартию за хартией, даровал земли монастырям (и часто поминал Людовика Благочестивого, подчеркивая связь между императорами)[89]. Такие документы были показательным, а не рутинным решением мелких административных вопросов. Императорский документ должен быть верифицирован, и этот процесс сам становился демонстрацией благосклонности к группе дворян или духовенства, которые либо сами принимали дар, либо являлись к императору в качестве свидетелей для верификации (и подписания) документа. Подобное дарение одному монастырю в ущерб другому стало в 838 году поводом для окончательного разрыва между Людовиком Немецким и его отцом. Многие дары Лотаря были сделаны итальянским церквям и монастырям, которые по-прежнему оставались его оплотом южнее Альп и обычно имели давние и прочные связи с мирской элитой и владели землями по всей империи. Привилегия, дарованная императором, всегда была напоминанием о том, что имеет смысл и дальше отправлять поддержку на север. В землях, на которые претендовал Карл, дары Лотаря одновременно являлись и демонстрацией императорской власти, и мольбой о поддержке. Горячая военная кампания продолжалась, но теперь она сопровождалась холодной войной интриг, даров, поминовений и ритуалов.

Младшие братья занимались делами собственных королевств, и это разделяло их, если не политически, то географически, что явно было на руку Лотарю. Они расстались, договорившись встретиться в сентябре, но той встрече не суждено было состояться. Карл и его свита постоянно переезжали – с июля по октябрь 841 года они объехали почти всю Францию. Преодоление сотен миль имело три основные цели: заручиться поддержкой сторонников, чтобы те не переметнулись в стан императора, переманить к себе тех сторонников Лотаря, кто колебался или решил не участвовать в битве при Фонтенуа, и раз и навсегда укротить Пипина II Аквитанского, а в идеале принудить его дать вассальную клятву Карлу и признать его своим сюзереном.

Карл полагал, что у него есть туз в рукаве. Бернар Септиманский, который к неудовольствию обеих сторон придержал свои войска, решил вновь вступить в игру. Как только исход битвы при Фонтенуа стал ясен, он отправил старшего сына Вильгельма в лагерь Карла. Вильгельм привез весьма заманчивое предложение. Во-первых, если Карл подтвердит права Вильгельма на бургундские земли (он уже их получил, но владение не было одобрено Карлом), тот принесет клятву верности Карлу Лысому. Во-вторых, как только Карл подтвердит права Вильгельма на эти земли, Бернар направит свою армию против Пипина II, и спорам за Аквитанию будет положен конец. Но правители Каролинги давно усвоили простой урок: не верьте Септиманским, дары приносящим.

Первый пункт был выполнен. Вильгельм остался при дворе Карла в качестве заложника, гарантирующего преданность Бернара. Но статус благородного заложника не подразумевал заточения – сын Бернара стал придворным короля, хотя меч всегда нависал над его головой, готовый опуститься, если Бернар не сдержит слова. Карл и его новые союзники отправились в Аквитанию. Однако содержать армию накладно, особенно если цель заключается не в том, чтобы грабить и завоевывать. Нитхард писал, что постепенно все просто «беспечно разбрелись», и армия Карла оказалась слишком малой, чтобы принудить Пипина II к покорности. Возможно, сокращение армии не было продиктовано злой волей: просто война заканчивалась, и солдаты хотели вернуться домой для уборки урожая.

Быть может, Карл Лысый рассчитывал, что его недавняя победа переломит эту тенденцию, или он просто был неопытным, упрямым восемнадцатилетним юношей. Но в результате он прибыл на запад Франции с маленькой армией. Она была достаточно велика, чтобы обеспечить себя провизией (к ярости местных жителей, имущество которых реквизировали или просто воровали), но недостаточно велика, чтобы навести ужас на врага. Даже Бернар, который шел вместе с Карлом, продолжал извиняться и откладывать принесение клятвы верности королю, что не могло не раздражать Карла. Карл продвигался на юго-запад, а на севере распространялись слухи о его тяжелом ранении при Фонтенуа. Знать севера просила (а на самом деле настаивала), чтобы Карл показался. Когда же он наконец явился, его сопровождала небольшая армия и лишь несколько видных дворян. Одним из них был его дядя, незаконнорожденный сын Карла Великого и в 830-е годы – советник Людовика Благочестивого, аббат Гуго Сен-Кантен.

А тем временем Людовик Немецкий уходил на восток. Его беспокоило вторжение Лотаря на его территорию, и он намеревался утвердить свою королевскую власть в Баварии и Саксонии. Вспомним, что положение Людовика прежде было очень слабым: за последние несколько лет его не раз побеждали Людовик Благочестивый и Адальберт Мецский. У него отобрали королевство. Дворяне за пределами Баварии были вовсе не уверены в том, как сложится его противостояние с Лотарем. Но теперь Людовик возвращался. Используя пряник (раздача земель и привилегий) и кнут (угрозы и реальное насилие), он заручился значительной поддержкой восточнее Рейна. На его сторону встали саксонцы, алеманны, тюринги и другие народы этой части империи. Людовик предусмотрительно лично объехал разные регионы, чтобы убедить потенциальных сторонников в лживости утверждений Лотаря, что он убит, а Карл ранен.

Людовику повезло, что в июле и августе 841 года он разъезжал по своему королевству, вербуя сторонников, потому что у Лотаря созрел новый план его нейтрализации. В 830–840-е годы элита франков и саксонцев из восточной части империи раскололась: одни встали на сторону императора Людовика Благочестивого, другие же поддержали Людовика Немецкого. Но, когда это было в их интересах, они с легкостью меняли стороны.

Лотарь увидел в этом возможность. Сначала он двинулся на восток, надеясь изолировать Людовика и встретиться с ним в бою. Лотарь не мог пересечь Рейн со значительной армией, но он поручил своему союзнику, старому врагу Людовика Немецкого, архиепископу Майнца Отгару (Адальберт Мецский погиб и более не мог ему помочь), сдерживать Людовика восточнее Рейна. Так Лотарь выиграл время для вербовки новых союзников. Так же он поступил и в Саксонии. Он отправил преданных ему саксонских дворян с предложением к удивительным людям – стеллингам.

Во время правления Карла Великого франки покоряли (и вырезали) саксов, навязывая им не только христианство, но и франкские законы касательно владения собственностью, юридических процедур, обязательств работников перед землевладельцами и т. п. Завоевание завершилось где-то к 800 году, поэтому к 840-м годам не только многие франкские дворяне получили земли и права в саксонских общинах, но и саксонская элита полностью интегрировалась в империю. А почему бы и нет? В империи, особенно там, где люди не считали себя франками и только франками, складывались группы, сохранявшие местные традиции наряду с франкскими. Интеграция не требовала культурной аннигиляции.

Обладание множеством порой перекрывающихся идентичностей, которые могли вступать в конфликт, но далеко не всегда конфликтовали, было очень типично для Средневековья. В тот период каждый человек находился в центре иерархических и общинных систем и идентичностей. Однако признание наличия перекрывающихся систем вовсе не означает, что все они существовали в идеальной гармонии. Люди и их идентичности функционировали, но между ними оставалась напряженность.

Именно так и было в завоеванной франками Саксонии. Многие элиты обрели власть по франкскому закону и стремились ее сохранить, другие же, от несвободных (несвободными можно было быть в разных смыслах – от откровенного рабства до более сложных статусов) до бедных свободных землевладельцев и даже мелких дворян, объединились в некую общность людей, которые называли друг друга товарищами или, на старосаксонском, стеллингами.

Средневековые и современные историки называют выступление стеллингов диким крестьянским политеистическим бунтом. Но в самом их существовании не было никакого насилия. Эта общность сложилась незадолго до 841 года, и ее члены занимались преимущественно сохранением местных обычаев[90]. Они всячески помогали друг другу и, что важно для нашей истории, следили за применением старого права в судах. Другими словами, они являлись обычной частью саксонского общества – очень типичная для франкской империи региональная группа. Поэтому Лотарь сделал им предложение: поддержите меня в борьбе с братом Людовиком, и я позволю вам использовать любые законы и обычаи, какие вы выберете. Он даже заявил, что поставит саксонский закон выше франкского, навязанного Карлом Великим и его потомками. Это была хорошая сделка. Стеллинги стали нападать на сторонников Людовика. Конфликт в Саксонии позволил бы Лотарю (по крайней мере, он на это надеялся) вторгнуться на спорные территории с запада, а завербованные сторонники ослабили бы позицию Людовика.

Отгар Майнцский контролировал Рейн, стеллинги атаковали Людовика Немецкого с другого фланга, и у Лотаря появился шанс вернуть потерянное при Фонтенуа. В июле и августе 841 года он повсюду использовал одинаковую тактику: искал внешних союзников, которые раздражали и отвлекали бы Людовика и Карла. Он попытался переманить на свою сторону герцога Бретонского, но это ему не удалось. Он обратился к датскому конунгу, союзнику Людовика Благочестивого, и предложил ему напасть на земли братьев[91]. Все эти шаги были попытками устроить на окраинах империи волнения, чтобы братьям пришлось защищать собственные границы, пока Лотарь смог бы собрать силы и атаковать Карла.

Но этому не суждено было сбыться. Лотарь вновь потерпел поражение: ему вновь помешал злейший враг – река. Он прибыл на запад, чтобы напрямую атаковать Карла Лысого. Ситуация, казалось бы, складывалась в его пользу – армия Карла по численности значительно уступала силам Лотаря. Но Карл находился на северном берегу Сены, а Лотарь – на южном. В Фонтенуа все хотели сражаться, поэтому битва состоялась. Теперь же Карл знал, что ему нужно уклоняться от сражения, и он делал все возможное, чтобы не дать армии Лотаря форсировать Сену: он затягивал переговоры о мирном договоре до зимы, предлагал сразиться весной. Лотарь эти предложения отклонил, повернул на юг, воссоединился с Пипином и вернулся на север, чтобы атаковать Карла объединенными силами (Карл перешел на южный берег Сены, но продолжал движение). Однако битва, если только враг не захвачен врасплох или не совершил ужасной ошибки, происходит, только когда обе стороны к ней стремятся. Лотарь хотел сражаться, Карл – нет. Кампания, которая начиналась так перспективно, потому что младший брат находился в уязвимом положении, превратилась в погоню за призраком. Лотарь измотал своих людей, а Пипин II окончательно убедился, что ему лучше вернуться в Аквитанию.

Карл Лысый, несмотря на все сложности (мало приятного, когда тебя гоняет по всей Франции старший брат с огромной армией), все же сумел найти себе весьма влиятельных союзников. Его дядя, Гуго Сен-Кантен, был не единственным потомком Карла Великого, примкнувшим к Карлу. Аббатисой монастыря в городе Лан стала Хильдегарда, сводная сестра Карла и родная сестра Лотаря и Людовика. Поначалу она была на стороне Лотаря и захватила одного из самых ярых сторонников Карла Лысого. Когда зимой Лотарь прекратил преследование брата, Карл решил вернуть своих сторонников. Морозной зимней ночью его армия совершил марш-бросок. Перед рассветом часовые на стенах Лана с ужасом увидели приближающуюся армию. Противник намеревался перерезать все пути к отступлению и атаковать город. Город капитулировал. Возможно, городские власти помнили, что в подобной ситуации в 834 году Лотарь сделал с Шалон-сюр-Сон. Может быть, Хильдегарда представила, что произошло с сестрой Бернара Септиманского, монахиней Гербергой. Солдаты Карла были измотаны тяжелым походом, но хотели грабить. Неудивительно, что они все равно готовились атаковать. Королю уговорами (и угрозами) удалось остановить их, и город был взят спокойно и мирно. Хильдегарда, как пишут источники, осознала ошибочность своих действий и стала верной сторонницей Карла – поразительно, насколько убедительной может быть армия.

Воодушевленный новой победой, Карл двинулся на помощь старшему брату. Отгар Майнцский оказался зажатым между двумя вражескими армиями. Он трезво взвесил свои шансы и решил бежать. Людовик Немецкий перешел Рейн, и 14 февраля 842 года братья встретились на берегу реки в Страсбурге. План Лотаря провалился.

Битва при Фонтенуа не была решающей. Хотя в тот момент Карл и Людовик одержали победу, но в последующие семь месяцев ничего не изменилось. Карл пытался извлечь выгоду из победы. Пипин II продолжал бесчинствовать в Аквитании. Людовику пришлось укреплять свою базу, а потом бороться с мятежом, поднятым в Саксонии против верных ему людей. Лотарь бежал (или тактически отступил) в Ахен, но в какой-то момент казалось, что он одерживает верх. Он преследовал Карла, а Людовик занимался своими внутренними делами. Но всего за несколько месяцев это превосходство обратилось в прах. Братья окончательно поняли, что конфликт будет продолжаться. Однако теперь Карл и Людовик воссоединились и были готовы дать бой императору.

В середине IX века неизвестный поэт рассказал невероятную, эпическую историю событий, произошедших после битвы при Фонтенуа[92]. Этот рассказ сродни визионерской литературе, так тревожившей империю в 820–830-е годы. Поэма была предостережением для тех, кто способен услышать и понять. Резня при Фонтенуа не сразу повлияла на политику империи, но интеллектуальный мир франков она потрясла. За первоначальным ужасом последовала ритуальная попытка искупления. Но она провалилась. В течение последующих десятилетий франки начали менять свое представление о насилии, войне и собственной идентичности.

Поэма «Вальтарий» начинается с бесчинств вождя гуннов Аттилы в Европе. Франкский король, не желая объединяться с другими правителями в борьбе с гуннами, сразу же сдается и отправляет Аттиле огромные сокровища и лучшего воина Хагена в качестве заложника. Короли Бургундии и Аквитании следуют примеру франков. Бургундцы отправляют единственную дочь короля, Хильдигунду, а аквитанцы – сына короля, Вальтера (отсюда и название поэмы).

Аттила поступил на удивление благородно. Хильдигунда стала его королевой, а Хаген и Вальтер – лучшими друзьями и величайшими воинами Аттилы. Но франкский король умирает, и Хаген бежит во Францию, тем самым нарушая клятву заложничества. Затем, как водится в эпических поэмах, Вальтер и Хильдигунда влюбляются друг в друга и предают Аттилу. На пиру они поят Аттилу и его солдат допьяна, крадут сокровища и бегут на запад.

Получив известие о том, что аквитанский принц с большими сокровищами приближается к землям франков, те поддаются алчности и решают его захватить. Во главе с Хагеном франки нагоняют Вальтера и требуют, чтобы он отдал сокровища. Вальтер предлагает часть сокровищ за безопасный проход, и Хаген советует франкам согласиться. Но их новый король слишком жаден, он решает атаковать. Вальтер убивает всех, кроме короля и Хагена. Битва ужасна, и все выжившие страшно искалечены. В конце концов объявляется перемирие. Залечивая раны, Вальтер и Хаген вновь примиряются, больше от усталости, чем из братской любви, а потом расходятся. Поэма завершается свадьбой Вальтера и Хильдигунды, которые становятся правителями Аквитании.

История Вальтера, Хагена, Хильдигунды и Аттилы была широко известна и в устной, и в письменной культуре того времени, а это означает, что старые вояки не раз рассказывали ее в городах и деревнях за кружкой пива юнцам, жаждавшим смерти и славы. История могла показаться рассказом о далеком прошлом. Но она была написана в IX веке, и в ней, как в «Видениях», о которых мы уже говорили, содержится явная критика дурных королей. На сей раз она направлена на сыновей Людовика Благочестивого. Трусливый король франков – явно Людовик Благочестивый. Его сын, алчное желание которого захватить все сокровища привело к страданиям и смертям, – Лотарь. То есть мы видим, что эта поэма – комментарий современных событий. За аллегориями и аллюзиями легко скрыть любую критику, но она все равно будет услышана. Критика эта подается под определенным углом: автор явно недолюбливает Лотаря, но и ко всей династии Каролингов относится весьма скептически. Фонтенуа, как и последняя битва поэмы, была бессмысленной трагедией. Ее причиной стала презренная алчность, но кровопролитная битва практически ничего не изменила.

Поэт не пытается сказать, что к кровопролитию привела лишь алчность королей. Нет, истинная причина – в алчности и трусости. Алчный Лотарь ввязался в битву при Фонтенуа, хотя мог ее избежать, но потом бежал. Точно так же алчный король франков бросил своих людей в бой с Вальтером, но сам бежал. Это бегство породило новый виток конфликта, ничего не разрешив. В конце поэмы все искалечены, и никто не ушел от ответственности. Вальтер слишком рвется в бой, но после победы достойно хоронит павших – и это должно напомнить нам о ритуалах, с которых мы начинали эту главу.

После Фонтенуа не осталось героев. Хорошие люди встали перед неразрешимым выбором и закончили смертоубийством и страшными страданиями. Все короли оказались проигравшими из-за собственной трусости, алчности и кровожадности. Урок заключается в том, что воины должны уважать друг друга, пытаясь решить неразрешимые конфликты своих вождей, и понимать, что в конце концов им придется отрезать губы друзьям, даже против своей воли. Таким стал великий проект франков.

Не только в «Вальтарии» содержались намеки на то, что братоубийственная резня при Фонтенуа стала поворотной точкой, после которой все плохое изменилось к худшему. Но многие пессимистические источники расходятся во мнениях. Первые, воплощением которых является история Нитхарда, предсказывали, что ситуация, уже плохая, станет только хуже. Нитхард завершил хронику сыновей Людовика Благочестивого 843 годом. Книгу ему заказал его кузен, Карл Лысый, но в процессе работы отношение Нитхарда менялось, и к концу его история превратилась в настоящий плач и обличение ужасов распада империи. Четвертая, заключительная книга «Истории» Нитхарда завершается так:

При великом Карле, блаженной памяти, умершем почти тридцать лет тому назад, повсюду господствовали мир и согласие, так как народ следовал в своей жизни по прямому, то есть истинному и боговдохновенному пути: ныне же повсюду господствуют вражда и раздоры, ибо каждый желает идти особенною дорогою, сообразно своим личным стремлениям. И в то время везде было изобилие и радость, теперь же ничего нет, кроме бедствия и печали. И как прежде стихии являлись благосклонными для всего, так теперь они враждуют и наносят нам вред… В то же самое время… произошло лунное затмение и ночью выпал большой снег, что опечалило всех, как справедливое наказание со стороны Господа. Я сообщаю об этом потому, что с того времени начали распространяться повсюду грабежи и всевозможные разбои, а суровость времени отняла и последнюю надежду на лучшее[93] (Стасюлевич М. М., 1864).

Нитхард утратил надежду. Ничто не улучшалось. Даже природа была согласна с ним. Когда брат убивает брата своего, Господь отворачивается.

Но сторонники Лотаря, те, кто верил в империю и право императора править ею, придерживались иной точки зрения. Богослов Флор Лионский написал поэму, в которой откровенно проводил параллели между франками IX века и древним народом Израиля. Но эта аллегория не успокаивает. Поэма опирается на Книгу Амоса, в которой народу Израиля говорится, что Бог ожидает от них чистоты, а за грехи будет жестоко карать. Это предостережение связывает поэму Флора с битвой при Фонтенуа. Он так пишет о битве:

По словам Флора, Господь наказывал франков за их грехи. Только этим можно объяснить раскол империи и катастрофы, которые раз за разом обрушивались на народ. Но в конце поэмы все же остается надежда: катастрофы очистят франков и вернут их на путь истинный. Если франки смогут «по наставлению Твоему добраться до гавани мира, то пожнут сладкие плоды, выросшие из семян раздора, и вновь воспоют вечную славу Твоим триумфам!»[95]

Но для Лотаря эти триумфы так и не наступили.

Говоря о жизни в средневековой Европе, все сходятся в одном: она была грязной, жестокой и короткой. Считается, что повсюду царило насилие, война была постоянным фактором жизни, а жестокая резня считалась в порядке вещей.

Да, насилия и войн хватало, но пессимизм и стоны после битвы при Фонтенуа можно рассматривать не как признак жестокости эпохи, а как раз наоборот. Франки признали масштаб катастрофы и моральный кризис, вызванный братоубийственной войной. Это признак того, что они не расчеловечивали своих врагов и вовсе не радовались их гибели. Они не отказались от собственной человечности, а с ужасом осознали, что зашли слишком далеко и нужно отступить. В грядущие годы, когда начинались новые сражения, уроки Фонтенуа оставались для франков грозным предостережением.

Битва при Фонтенуа могла и не состояться – и до, и после нее открытых военных столкновений удавалось избегать. Но она произошла. Безжалостно убивать отступающих врагов было необязательно. Но резня произошла. И резня эта не привела к решающей победе, которая положила конец войне. Война продолжалась. Жертвы были напрасны. И непоправимые последствия этих смертей будут ощущаться многими поколениями.