Примерно в 870 году неизвестный клирик из Майнца записал слышанный им от кого-то пророческий сон. Ни о бедной женщине, ни о демоне речи не шло, поскольку сон этот привиделся и был истолкован не кем иным, как самим Карлом Великим. Император часто записывал собственные сны. Как нам известно, он всегда клал вощеные дощечки у кровати, на случай если ему будет откровение (и это правдоподобно объясняет нам, откуда автор узнал о сне императора). Как-то ночью великому императору явилась неизвестная фигура с обнаженным мечом. Но это было не нападение, а дар Господа. На мече на старогерманском (на этом языке в конце IX века говорили в Майнце) от рукояти до кончика острия были написаны четыре слова: «raht, radoleiba, nasg, enti»[64].

Проснувшись, Карл Великий поведал о своем сне советникам, но те не смогли его истолковать. Эйнхард уклончиво предположил, что смысл этих слов станет понятен великому императору в должное время. Вполне безопасное предположение в данной ситуации. И Карл Великий, как впоследствии его сын истолковал появление на небе яркой кометы, истолковал собственный сон сам. Он решил, что меч с надписью – это намек на книгу Даниила из Ветхого Завета. Вавилонскому царю явились четыре зловещих слова – призрачная рука начертала их на стене, но ни он, ни его приближенные не могли истолковать смысл послания. Иудей Даниил помог царю понять надпись, которая предвещала разрушение Вавилона.

Клирик из Майнца представил Карла Великого одновременно королем и пророком. Он увидел таинственные слова и рассказал советникам об их смысле. Это была легенда Каролингов, которая передавалась из поколения в поколение. Raht – изобилие, достигаемое через насилие во имя Господа, другими словами, покорение других народов самим Карлом Великим. Radoleiba – снижение этого изобилия и утрата материального богатства и контроля над народами, живущими на окраинах империи, что было характерно для правления сына Карла Великого. Дальше – хуже. Nasg – мир Лотаря, Пипина Аквитанского, Людовика Немецкого и Карла Лысого, внуков Карла Великого, алчность которых заставила их притеснять людей и красть церковные земли. И, наконец, enti – это «конец», что могло означать либо конец династии Каролингов, либо конец света. Оба варианта были возможны – третьего не дано.

Провидческий текст конца IX века напоминает нам, что все это сбылось. Франки уже стали свидетелями raht и radoleiba, а после смерти Людовика Благочестивого «его сыновья, Лотарь, Пипин и Людовик, развязали междоусобицу nasg, пренебрегая интересами королевства», Пипин и Лотарь грабили монастыри, отнимали земли и имущество у священнослужителей и монахов. Неизвестный клирик из Майнца, составивший этот текст, сетовал, что сам епископ Рима писал Людовику Немецкому, умоляя его о мире, призывая вмешаться и защитить римскую Церковь. А нежелание сделать это означало, что enti, острие меча, проклятие мира (или, по крайней мере, мира франков) не за горами.

Мы не знаем, как воспринял это пророчество старый король Людовик Немецкий (к тому времени ему было уже за шестьдесят). А ведь оно было рассчитано на то, чтобы привлечь его внимание, подтолкнуть к более активной защите Церкви и предупредить о тяжелых последствиях, если он не внемлет. В этом смысле текст клирика из Майнца сходен с видением бедной женщины или демона Вигго: предостережение находящемуся в тяжелом положении королю, просьба направить корабль верным курсом. Но есть и отличия: на сей раз видение пропитано ощущением упадка, признанием того, что с каждым новым поколением ситуация только ухудшается. К 70-м годам IX века франки в недоумении оглядывались назад и гадали, в какой момент все пошло прахом.

Смерть Людовика Благочестивого потрясла империю. Последние годы его жизни (по крайней мере, по свидетельствам хронистов) были полны небесных знамений, предвещавших катастрофы. Франкский проект, процветавший в первом и втором поколениях при Пипине Коротком и Карле Великом, в четвертом поколении начал рушиться. Хотя многие из тех, кто окружал измельчавших Каролингов, все еще надеялись на их примирение, война, приближение которой все ощущали, но никто в нее не верил, отчетливо замаячила на горизонте. Неужели брат пойдет на брата? Не может быть!

Конечно, в нашей истории многие франки, и даже венценосные Каролинги умерли, но чаще не на поле боя, а на эшафоте, под пытками, или попали в засады. Разумеется, это слабое утешение для Герберги, крики которой поглотили холодные воды Соны под улюлюканье солдат Лотаря в Шалоне, или для Бернара Итальянского, корчившегося в муках с вырванными глазами, или для казненных соучастников заговора Пипина Горбатого. И все же стоит отметить, что до этого момента, несмотря на постоянные кризисы, крови пролилось на удивление мало. Принцы и дворяне собирали армии, наступали друг на друга, угрожали, маневрировали, а потом находили мирное решение. Кто-то моргал первым. До сих пор кто-то всегда моргал первым. Потомки Карла Великого имели все основания полагать – и наверняка полагали, – что так будет всегда. Возможно, Поле лжи было карикатурой, но такой, которую можно повторять бесконечно. Когда кажется, что столкновение не перерастет в нечто смертельное, можно стремиться к власти, менять союзников, нарушать клятвы.

Как же они ошибались! Если выводишь армии на поле, затеваешь казни и убийства, ставишь стремление к власти превыше общего блага, позволяешь заговорщикам уходить безнаказанно, начинается кровопролитие.

Людовик Благочестивый умер 20 июня 840 года. Через год тысячи, а то и десятки тысяч людей погибнут от рук своих братьев и дядьев холодным летним утром на поле, покрытом цветами. Но, скатываясь во мрак, давайте вспомним, что исторические фигуры делали выбор, порой, конечно, ограниченный, но все же выбор, а это говорит о том, что результаты были случайными, а не неизбежными. В любой момент кто-то из братьев мог пойти другим путем и решить, что мир важнее концентрации власти. В любой момент кто-то из советников мог повлиять на принца сильнее и отвести его от опасной черты. Во многих случаях кто-то из братьев мог действовать чуть быстрее, чуть решительнее, чуть жестче и быстрее положить конец надвигающейся гражданской войне. Но Людовик Благочестивый был не таким – и его сыновья тоже. Честно говоря, во времена Каролингов такое было не принято. Нормой считался показной гнев, изгнание и управляемое кровопролитие, но не резня.

Одной из главных проблем, с которыми столкнулись враждующие братья-принцы и их сторонники, была общность образования. Все могли с ювелирной точностью предсказать действия противников. Все Каролинги обучались военному делу по трактату римского полководца Вегеция. Тактику франки адаптировали под себя, и это отлично срабатывало, когда франки воевали с внешними врагами. Они одерживали победу за победой, расширяя свою империю до невиданных в истории размеров. Но к 30–40-м годам IX века, когда армии франков начали воевать друг с другом, каждый военачальник знал, что задумывает другой. Неудивительно, что военные традиции франков определяли фон и структуру грядущей войны. Все военачальники прошли примерно одинаковую подготовку, изучали одни и те же военные трактаты и действовали в рамках тройственной организации армии, которая требовала тщательного управления[65].

Первое: всеобщий призыв. В империи франков любой свободный и физически крепкий мужчина мог быть в любое время призван в оборонительную милицию, но организация всеобщего призыва была мерой довольно обременительной и использовалась лишь в случае прямого нападения извне[66]. Всеобщий призыв никогда не охватывал всю империю целиком. Когда в каком-то регионе возникала угроза, всеобщий призыв объявлялся только там. Поскольку под такой призыв попадали все физически крепкие мужчины, то в армии наряду с определенной частью хорошо вооруженных и подготовленных солдат оказывалось множество необученных новобранцев. В целом можно сказать, что подобные призывы не играли большой роли в гражданской войне, поскольку собранные армии оказывались слишком громоздкими и неуправляемыми, и снабжать их в течение длительного времени при значительных расстояниях было тяжело.

Второе: экспедиционные силы. Для наступательных войн, будь то гражданская война 840-х годов или более ранние походы против внешних врагов, вожди франков могли объявлять экспедиционный призыв. Три армии, отправленные в Барселону в конце 820-х годов, были именно такими. Эти армии состояли из солдат, имевших хотя бы минимальное снаряжение – оружие, щит, возможно, лук и какие-то доспехи. По мере роста богатства росли и требования к снаряжению и количеству солдат для такого призыва. Наличие лошади говорило о высоком статусе. Короли франков, включая Карла Великого и его наследников, много внимания уделяли разведению и подготовке боевых коней. Короли требовали ежегодный «дар» (фактически налог) от богатейших церковников и дворян, и таким даром часто становились именно кони. Более того, франки отлично знали, что конника нужно готовить с юного возраста. Конные сражения обходились очень дорого – и в плане времени, и материальном отношении – и являлись важнейшей стороной идентичности франкской элиты и военной практики.

И, наконец, третье: каждый видный франкский дворянин имел собственную гвардию – хорошо подготовленных и снаряженных почти профессиональных солдат, а не простых часовых на воротах. В конце гражданской войны историк Нитхард писал о солдатах из личных гвардий Карла и Людовика, состязавшихся в публичных военных играх: «Большие отряды саксов, гасконцев, австразиев и бретонцев бросались быстро друг на друга с обеих сторон; затем одни из них поворачивали своих лошадей и, прикрывшись щитами, искали спасения в бегстве от напора врага, который преследовал бегущих; наконец, оба короля, окруженные отборным юношеством, кидались друг на друга, уставив копья вперед, и, подражая колебанию настоящей битвы, то та, то другая сторона обращалась в бегство»[67]. Нитхард рисует очень живую картину, но главным образом пытается показать солидарность гвардий: солдаты с разных концов империи, служащие разным королям, могли сходиться в военной игре, не причиняя вреда друг другу. Это будет очень важно позже, но пока мы можем только представлять себе конных воинов, пехотинцев со щитами, военные формирования, атаки и отступления – то есть все приемы, которыми владели истинные франкские воины. И мы должны представить всю ту свирепость, с какой эти люди бросались друг на друга в реальных сражениях.

Сильнее всего страдали рядовые пехотинцы. Пехота была вооружена и снаряжена по-разному, и количество пехотинцев сильно разнилось. Во всей империи насчитывалось около ста тысяч мужчин, способных сражаться, но такое количество солдат никогда не призывали единовременно[68]. У каждого влиятельного дворянина имелась армия из тысяч солдат, преимущественно пехотинцев, с ядром, состоящим из опытных воинов. Такие армии были не только у королей и императора, но и у всех могущественных аристократов. Именно знать, располагавшую кавалерией, можно было бросать в бой в ключевые моменты сражения. Личные армии защищали своих хозяев в ходе любого конфликта. Короли и императоры редко вступали в бой лично, хотя все они были истинными воинами. Ношение меча было важнейшим символом статуса – вспомним, как в 833 году Людовика Благочестивого лишили меча, как в 838 году вручили меч Карлу, а в 840 передали императорский меч Лотарю. Но армии не только сражались – им нужно было есть. Хотя большие армии (а в 841 году в грядущих битвах друг другу могли противостоять десятки тысяч человек, и линия фронта растягивалась на несколько миль) собирали редко, меньшие армии в несколько тысяч человек были широко распространены, но требовали серьезной логистической поддержки: их нужно было снаряжать, перемещать, кормить солдат и лошадей. Держать их в поле было трудно и дорого. Армия, которая рыскала в поисках припасов, то есть грабила местных жителей, никак не могла завоевать сердца и умы населения. Именно так и было, когда множество разных армий перемещалось по одним и тем же территориям, а командующие этими армиями должны были править народом как законные суверены. Армии избегали сражений, но использовались в качестве средства демонстрации силы.

Важнейшую роль в грядущей братоубийственной войне (равно как и в оттягивании решающей фазы конфликта) играла география империи. Если присмотреться, мы поймем, что бо́льшую часть 830-х годов Лотарь находился в Италии, то есть к югу от Альп. В течение полугода горы серьезно осложняли перемещения. Разумеется, войска не могли преодолеть заснеженные перевалы, но и обычное общение с центром власти в Ахене становилось невозможным. Все изменилось после смерти императора. Естественно, что Лотарь перебрался на север, в Ахен, откуда было легче контролировать центр империи франков. Но в этот период значительная часть его армий и поддержки осталась в Италии, так что те же самые Альпы разделили его силы пополам, что делало императора особо уязвимым и осторожным. Он просто не решался действовать без итальянских союзников. А вот Людовик и Карл, даже в самые сложные моменты, всегда могли отступить за реки туда, куда Лотарь просто побоялся бы двинуться.

Сена на западе и Рейн на востоке были реками широкими и в нормальное время вполне преодолимыми, но предоставляли отличные возможности для организации засад. Франкских военачальников учили подстерегать врагов, когда те форсировали водные преграды, и использовать элемент неожиданности, не стремясь к прямому столкновению. И действительно, во время мятежей начала 830-х годов армии смотрели друг на друга с разных берегов рек, избегая катастрофы.

Рейн, этот великий естественный барьер, делящий Европу с севера на юг, сыграл в нашей истории особую роль. Когда Людовик Благочестивый решил передать своему тезке контроль над Баварией, расположенной восточнее Рейна, Людовик-младший получил удобную базу для отступления – никакой враг не смог бы с легкостью туда вторгнуться. В другие времена, например во время войн накануне смерти императора, Бавария становилась местом, куда Людовика Немецкого можно было сослать и запереть – так император сдерживал сыновние амбиции, Во время кризиса в отношениях между Людовиком Благочестивым и Людовиком Немецким сыну пришлось бежать – отчасти потому, что сын пытался удержать отца западнее Рейна с помощью одной лишь своей личной гвардии[69]. Но император располагал гораздо более крупными экспедиционными силами, которые невозможно было удержать на другом берегу реки и еще более невозможно победить в бою. Сын быстро отступил в Баварию (возможно, он понимал, что отец стар и болен, но, скорее всего, просто для того, чтобы выжить и продолжить борьбу). Другими словами, реки были преодолимыми барьерами, которые одновременно и разделяли, и соединяли людей. Сразу после смерти Людовика Благочестивого именно реки удерживали братьев от того, чтобы вцепиться друг другу в горло.

Лотарь не присутствовал у отцовского смертного одра, но был неподалеку и быстро продвигался к Ахену. Кроме того, после примирения с отцом в 839 году, получения императорских регалий и титула императора он мог действовать более активно и решительно укреплять свою власть. Неудивительно, что это стало катализатором последующих событий. Лотарь быстро заручился поддержкой отцовской свиты как истинный наследник империи. Но что было делать с братьями?

Пипин Короткий, Карл Великий и Людовик Благочестивый единолично утверждались в качестве сначала короля, а затем императора франков, но все они делегировали определенные права и обязанности в государственной машине собственным родственникам и членам других дворянских семейств. Лотарь считал – или делал вид, что считает – это единственно правильным способом правления. Он почти наверняка хотел оставить братьям власть над значительными регионами империи. Это тоже являлось частью традиции, закрепленной в Ordinatio imperii 817 года. Согласно этому документу, Лотарь возвысился задолго до смерти отца.

Однако, как закреплялось документом и как пытался сделать его отец, даже среди королей выделялся один император. Императора должны были почитать все, и именно он осуществлял распределение власти. В роли императора существовала своеобразная инерция: даже когда возникала напряженность, когда Лотарь восстал против отца, власть все равно возвращалась к императору, и это было непреодолимо (к великому неудовольствию Лотаря). Когда отец умер, у Лотаря не было ни малейших оснований считать, что настало время перемен. Теперь императором стал он. С этой точки зрения его позиция была вполне разумна. Проблема заключалась в том, что Лотарь не был своим отцом. У него не имелось долгой истории взаимодействия с влиятельными дворянами, на которых держалась империя, и не было отцовского авторитета правителя. Он был всего лишь старшим братом, а старшие братья не всегда пользуются уважением младших.

Младшие братья хотели независимости – вполне разумная позиция, которой они придерживались с самого начала. Они утверждали, что, согласно традициям франков, империя должна быть справедливо разделена между сыновьями императора, а попытка Лотаря возвыситься и стать единоличным правителем является нарушением этих традиций. Более того, Людовик Немецкий (как нам известно) был очень огорчен произошедшим в 838–839 годах, когда его лишили земель, принадлежавших ему по праву. Еще более усугублял недовольство тот факт, что люди, способствовавшие его унижению, граф Адальберт Мецский и архиепископ Майнца Отгар, стали приближенными Лотаря. В то же самое время значительные земли были обещаны Карлу. На момент смерти отца в 840 году ему было семнадцать лет, и он старался отстоять свою независимость. Он отлично помнил ужасы пленения (дважды!) в руках братьев и не мог простить судьбы матери: Юдифь пытали, заточили в тюрьму и заклеймили ведьмой.

Личные счеты, претензии на одни и те же территории, стремление к власти порождали неразрешимые противоречия: Лотарь был уверен, что власть должна исходить от него, тогда как Карл и Людовик считали, что получили совершенно самостоятельные королевства, находящиеся в рамках имперской структуры. Понятно, что диаметральная противоположность точек зрения неизбежно вела к войне между братьями.

Но те же самые конфликты могли пойти иначе. Были моменты, когда казалось, что Лотарь и Карл могут заключить сепаратный мир, прийти к взаимовыгодному стабильному соглашению и оставить Людовика Немецкого в его Баварии. Даже в сопротивлении Лотарю Людовик и Карл не могли или не хотели координировать свои действия. Каждый действовал по-своему. Но ведь они могли объединиться и вместе бороться с Лотарем с самого начала. А Лотарь мог сразиться с одним из братьев чуть раньше, быть чуть быстрее и чуть умнее. А главное, могущественный Адальберт Мецский мог выполнить свою работу и удержать Людовика Немецкого на восточному берегу Рейна, не поддаться высокомерию и ненависти к потенциальному королю и не кинуть свою армию за реку, на холмы и ручьи древнего метеоритного кратера, откуда ей не суждено было выбраться.

В конце лета 840 года, когда ситуация, сложившаяся после смерти отца, становилась все более серьезной, Карл оставался на западе, а Людовик и Лотарь схлестнулись на Рейне. Лотарь в качестве нового единоличного императора созвал близ Майнца ассамблею. Пользуясь поддержкой крупнейших епископов и аббатов, он выносил решения, издавал указы, то есть управлял жизнью империи. Такие собрания всегда были моментами публичной демонстрации, средствами достижения согласия и проявления власти правителя. Людовик Благочестивый, безусловно, использовал их в этих целях. Точно так же в ближайшие годы мы увидим, как Людовик и Карл будут собирать собственные ассамблеи, используя их для политических шоу, аналогичных представлениям времен Людовика Благочестивого. Подобные собрания стали использоваться для борьбы с соперниками. Победы в битвах можно одерживать не только сталью и кровью, но и ритуалами и церемониями, особенно когда эти ритуалы убеждают дворян предоставлять в твое распоряжение своих солдат.

Исполнив, к собственному удовлетворению, роль императора, Лотарь вернулся к незаконченным делам последних месяцев правления отца. Ему нужно было разобраться с младшим братом, Людовиком Немецким, который все еще бунтовал из-за потерянного королевства. Людовику оставили небольшой гарнизон в Вормсе, примерно в тридцати милях к югу от Майнца, на западном берегу Рейна. Лотарь явился туда со своей армией, гарнизон тут же бежал, и тогда император развернулся и выступил миль на тридцать к северу, к главному переходу через Рейн в Майнце. Здесь армия Лотаря перешла на восточный берег Рейна, намереваясь продвинуться к Франкфурту. Этот город оставался очень важным для Каролингов местом собраний – и важнейшим для претензий Людовика Немецкого. Лотарь намеревался продемонстрировать силу и стойкость и склонить дворян другого берега на свою сторону, а не убеждать их вторгнуться в Баварию (по крайней мере, так кажется по последующим событиям).

Людовик же Немецкий тем временем собрал армию, опираясь на своих баварских и саксонских союзников, и двинулся на запад, к Майнцу. Возможно, он надеялся достаточно быстро восстановить силы, захватить переправу и использовать Рейн в качестве буфера между собой и братом, а также заручиться поддержкой местной знати – или хотя бы захватить земли и имущество союзников Лотаря в этом регионе.

Людовик Благочестивый скончался менее двух месяцев назад, а двое его старших сыновей уже оказались во главе армий, стоявших друг против друга на берегах Майна, притока Рейна. Источники не дают нам представления о масштабах сил противников, но оба брата собрали экспедиционные корпуса: Лотарь – в центре империи, Людовик – в Баварии и Саксонии. Обе армии были относительно бодры, хорошо снаряжены и вооружены, но никто не хотел начинать бойню. Вместо сражения братья быстро заключили перемирие, а затем противники «разбили лагеря, отнюдь не из братской любви»[70]. Гражданская война фактически началась, хотя в то время этого еще никто не осознавал.

Людовик Немецкий переживал некое дежавю. Он дважды пытался остановить в этой точке армии отца – и дважды терпел неудачу. Теперь же он был твердо намерен не дать этому повториться. Он был готов сражаться. Скорее всего, Людовик Немецкий чувствовал, что сражаться необходимо, потому что в любом конфликте с Лотарем время и ресурсы будут на стороне старшего брата. Лотарь же понимал, что у него более выгодная позиция и нет никаких оснований рисковать, особенно в такой момент, когда политический баланс сил складывается в его пользу. Ему вручили имперские регалии. На его стороне были епископы. Сражение – это всегда риск. Случиться может всякое. И ему нужно было разбираться с еще одним младшим братом.

Вместо сражений Лотарь предложил братьям до 11 ноября жить своей жизнью, а потом вернуться на то же место, попробовать разрешить свои разногласия мирным путем, а если переговоры окажутся невозможны, перейти к боевым действиям. Людовик с облегчением согласился. Лотарь отвел свои войска за Рейн и двинулся на запад. Людовик продолжил наращивать силы на востоке.

Никто не знает, что произошло бы, если бы армии сошлись в бою, но вполне возможно, что зреющая гражданская война закончилась бы прямо в тот момент, в августе 840 года, в месте слияния двух германских рек. Источники представляют Лотаря не в лучшем свете. Противники, естественно, называли его трусом. Но сохранившиеся источники отражают точку зрения либо Людовика Немецкого, либо Карла Лысого. Демонстрацией превосходства сил (людей, вооружений, денег) Лотарь надеялся заставить Людовика признать реальность и покориться. Он действовал вполне в духе времени – подобные действия помогали разрешить все кризисы прошлого десятилетия. Он собрал армию, принял на себя роль правителя, продемонстрировал готовность и способность сражаться, но постарался избежать военного противостояния между франками. Почему сейчас должно быть иначе? К чему воевать? Лотарь жил в знакомом мире. Он прекрасно знал, как все должно быть, и опирался на прецеденты. Сражение между двумя армиями франков всегда нежелательно, даже если одна из сторон одерживает победу.

И Лотарь занялся отношениями с Карлом Лысым[71]. Он традиционно постарался перетянуть сторонников Карла на свою сторону, продемонстрировал всем свою большую армию и принялся жонглировать угрозами и обещаниями. Карл же продолжал продвигаться на запад, поскольку в Аквитании ему по-прежнему угрожал Пипин II. Он отступал от Лотаря, и это заставляло и дальше откладывать его встречу с Лотарем, его крестным отцом и законным защитником. В ноябре 840 года, когда Лотарь должен был вернуться на Майн для встречи с Людовиком Немецким, Лотарь и Карл наконец-то встретились близ Орлеана.

Армия Лотаря была велика, но главные сторонники Карла отказались перейти на его сторону. Другого Поля лжи не случилось – к вящему разочарованию Лотаря. И все же Лотарь предпочел переговоры сражению. Он использовал все доступные рычаги (титул императора, контроль над Ахеном, большую армию), чтобы склонить Карла и его сторонников к перемирию. Он потребовал, чтобы младший принц ограничился контролем над определенной территорией и не предпринимал никаких действий до мая. Последнее условие было очень важно, поскольку могло, хотя бы теоретически, помешать Карлу собирать сторонников и заняться проблемой Пипина II.

Лотарь предложил Карлу встретиться в мае на северо-востоке Франции, в Аттиньи, и разрешить имеющиеся противоречия. Карл и его сторонники согласились соблюдать условия договора, но лишь до тех пор, пока «Лотарь будет Карлу столь верным другом, коим должен быть брат». Но, как пишет историк (и сторонник Карла) Нитхард, эти условия были мгновенно нарушены, так как «те, кто поклялись в этом, еще не успели покинуть дом, как Лотарь попытался соблазнить их… [и] сразу же послал в земли, которые отдал брату своему, чтобы сеять раздор». Другими словами, по мнению Нитхарда, сторонники Карла нарушили свои клятвы, но не были клятвопреступниками, поскольку Лотарь нарушил свою клятву первым. Они просто слишком сильно протестовали.

Затем настала зима, такая же холодная, как и отношения между братьями. Все армии затаились до весны. Мы тоже остановимся, дожидаясь, когда расцветут цветы, и проанализируем ситуацию.

За несколько месяцев, прошедших со дня смерти Людовика Благочестивого, статус-кво эффективно восстановилось. Лотарь вполне комфортно (как казалось) устроился на императорском троне, и для подавляющего большинства Каролингов почти ничего не изменилось. Даже конфликты к этому моменту были вполне привычными. Людовик Немецкий все еще (безуспешно) пытался распространить свою власть за пределы Баварии на западный берег Рейна. Карл Лысый оставался с матерью и все силы кинул на умиротворение Аквитании.

Карлу нужен был новый союзник, располагающий собственной армией и пользующийся авторитетом в регионе, человек, которому он мог доверять. Но вместо того чтобы принять правильное решение, он обратился к Бернару Септиманскому, который располагал двумя из трех необходимых факторов (армией и авторитетом; но, как фальшивая монета, он продолжал вертеться). Бернар объединился с Пипином II против Людовика Благочестивого и Карла, хотя на роковом собрании в Вормсе 829 года он был назначен «защитником» Карла.

Видя, как Лотарь укрепляет свою власть, Карл решил, что ему стоит прикончить Пипина II, переманив на свою сторону одного из самых влиятельных его союзников. Бернар и раньше переходил на другую сторону, почему бы и сейчас ему не поступить так же? Нельзя сказать, что Карл был совсем не прав. Бернар намекнул, что готов помочь своему бывшему подопечному, но на прямые действия не шел. Он постоянно давал обещания, нарушал их, нападал на сторонников Карла, потом извинялся и примирялся. Карл добился лишь одного: он смог перейти Сену и воссоединиться с матерью, Юдифью, а затем захватить Париж. В марте 841 года он созвал большую ассамблею, на которой обвинил Лотаря в нарушении клятв. Демонстрируя свое великодушие, Карл пообещал все же отправиться в Аттиньи на встречу с императором. Однако это было лишь позерство: Карл и его сторонники старались представить себя стремящимися исключительно к миру и справедливости, несмотря на постоянную и неоправданную враждебность императора.

А Лотарь тем временем вернулся к конфликту с Людовиком. Как пишет Нитхард, он собрал «огромную армию» и в апреле 841 года перешел Рейн. Но и Людовик не тратил времени даром. Когда в прошлом ноябре Лотарь решил не возвращаться в Майнц, Людовик занялся укреплением своего влияния в Баварии и Саксонии. Подобно Карлу, Людовик Немецкий созвал большую ассамблею в саксонском Падерборне, где папа Лев III в 798 году встречался с Карлом Великим, что придавало этому месту символическое значение. Фактически это было первое собрание, созванное Каролингом в Саксонии за последние двадцать пять лет. Людовик в полной мере использовал свое положение. Он раздавал земли, заручался поддержкой светской и религиозной знати и публично обосновывал свои притязания на власть. Он провозглашал себя защитником Церкви. Сам Бог избрал его королем. И отец, Людовик Благочестивый, назвал его своим наследником. Вообще-то имелся неудобный момент: в 838 году Людовик Благочестивый лишил своего тезку наследства и сослал его в Баварию. Но Людовик Немецкий винил в произошедшем не отца, а его советников. Точно так же в моменты прежних кризисов он с братьями винил во всем Бернара и Юдифь, а не императора. На этот раз виновниками Людовик назвал Отгара и Адальберта, которые настроили императора против преданного сына.

Честно говоря, Людовик Немецкий не ошибался. И довольно скоро ему представилась возможность отомстить.

Но не совсем. Если при первой встрече прошлого года сражение навязывал Людовик, а Лотарь уклонялся, на сей раз инициатива оказалась в руках Лотаря. Стоило ему прибыть со своей армией, как некоторые союзники Людовика быстро переметнулись на его сторону. Большая армия и наличие ресурсов убедили их в разумности подобного шага. Другие бежали, и Людовик остался с крохотной армией, лишь немногим больше его личной гвардии. На сей раз казалось, словно вновь простирается Поле лжи, которое чуть не погубило Людовика Благочестивого в 833 году. Но молодой Людовик не был схвачен – он в третий раз бежал в Баварию.

Казалось, что стратегия Лотаря, сводившаяся к уклонению от сражений, использованию численного превосходства и дарованию прощения и благ союзникам братьев, перешедшим на его сторону, сработала. Лотарь оставил Адальберта Мецского охранять броды через Рейн, чтобы Людовик Немецкий не попытался вновь перейти реку. Адальберт уже выполнял эту задачу в 839 году для Людовика Благочестивого. На сей раз Лотарь даровал Адальберту новый титул, герцога австразийцев, объявил о своей победе и вернулся на запад заканчивать гражданскую войну с Карлом.

Совершенно ясно, что у Адальберта была единственная задача: держать униженного Людовика Немецкого в Баварии. Ясно также и то, что Людовик Немецкий ненавидел Адальберта, и чувство это было взаимным. Порой личное сплетается с политическим. Иногда личные обиды и претензии определяют историю, и это был один из таких моментов.

Армии могут бежать, но точно так же могут и собираться. Состояния могут обращаться в прах. Когда для Людовика все, казалось бы, было потеряно, многомесячные переговоры между его лагерем и лагерем Карла неожиданно начали приносить плоды. Мы не знаем, кто был инициатором (сторонники каждого из братьев утверждали, что инициатива исходила от другой стороны), но это и неважно. Важно, что Карл и Людовик достигли понимания, что их борьба с Лотарем за признание их независимости является единым сражением с двумя сторонами: Лотарь на одной стороне, Карл с Людовиком на другой. Да, Лотарь тянул целый год, но он становился все сильнее. Он действовал как император и оттягивал на себя сторонников младших братьев, беззастенчиво пользуясь угрозами и посулами. Теперь братья пришли к согласию: если им удастся встретиться, они объединят силы и совместно выступят против Лотаря, вынудив старшего брата признать их независимый статус. Карл был уверен, что ему удастся обойти Лотаря на севере. Но между Людовиком Немецким и его младшим братом стояли два (взаимосвязанных) фактора: река Рейн и Адальберт Мецский.

Людовик вывел из Баварии свой последний экспедиционный корпус. Адальберт, несомненно, рассчитывал, что армия двинется по старой римской дороге, идущей по южному берегу Дуная, и, скорее всего, разобьет лагерь на южном притоке Дуная, реке Лех. Людовик пойдет этим путем, Адальберт атакует, и Людовику придется либо снова бежать, либо сражаться и проиграть, что положит конец гражданской войне на восточном фронте. Но Людовик понял, что его ожидает, и повел себя иначе. Он обернул максимы Вегеция в свою пользу и захватил врага врасплох. Если несколькими годами ранее Адальберт застал врасплох Людовика, неожиданно перейдя реку, то теперь так же поступил Людовик Немецкий[72].

Людовик двинулся на север от Дуная по редко используемому маршруту. Похоже, он рассчитывал незаметно переправить свою армию. Все пошло не в точности по плану, поскольку Адальберт понял, что происходит, и быстро отреагировал. У него не было оснований для паники. Он располагал отличной, большой, хорошо оснащенной армией и мог действовать, осторожно повторяя продвижение Людовика. Как только враг повернул бы на запад, чтобы перейти Рейн и встретиться с Карлом, Адальберт был бы наготове. Ему не нужно было сражаться – он должен был лишь мешать продвижению Людовика. Адальберт отправил разведчиков следить за перемещениями Людовика[73]. Небольшие группы легковооруженных солдат в доспехах тайно курсировали по местности, следя за продвижением армии. Людовик продвигался, и Адальберт также шел на север. И тут появилась еще одна река, Вёрниц. Эта река течет с северных гор, несет воды на юг и впадает в Дунай. Адальберт шел по западному берегу, Людовик – по восточному. Адальберт исполнял свой долг.

Затем обе армии двинулись к Рису в Западной Баварии. Это совершенно уникальное место, и не только потому, что здесь произошел важнейший поворот в нашей истории. Около 14,8 миллиона лет назад в местечке Нёрдлингенский Рис в Западной Баварии, на территории современной Германии, упал огромный метеорит. Обломки породы взмыли высоко в воздух. Современные ученые обнаружили коэсит, то есть кварц с характерной микроскопической структурой, возникшей в результате сильного давления, более чем в сотне миль от Риса, в Швейцарии. После падения метеорита образовался кратер, окруженный невысокими холмами, речками и ручьями. В этой топографически сложной местности протекает Вёрниц и бесчисленное множество речушек и ручьев, что затрудняет перемещение больших отрядов. В IX веке местность была зеленой со сложным ландшафтом: большая плоская равнина, окруженная лесистыми холмами, предоставляла массу возможностей для маскировки передвижения войск.

Людовик, скорее всего, отлично знал эту местность, а может быть, имел разведчиков и советников, располагавших необходимой информацией. Он остался на восточном краю кратера, скрыв свои передвижения. Это была его территория, и он использовал ее к своей выгоде. Адальберт, по-видимому, также был знаком с этой местностью, но по мере продвижения армии к краям кратера совершил первую катастрофическую ошибку гражданской войны: в пятницу 13 мая 841 года он решил перейти Вёрниц.

Почему? Мы не знаем. Людей у него было больше, чем у Людовика, и он, возможно, подумал, что ему вновь удастся вынудить противника отступить перед лицом численного превосходства. Он постоянно унижал Людовика подобным образом, но время, когда Людовик мог бы счесть очередное отступление стратегическим, давно прошло. Если же Людовик не отступит, тем лучше. Адальберт получит возможность наконец-то избавиться от назойливого принца и раз и навсегда утвердиться в положении самого могущественного магната центральной части долины Рейна, а то и всей империи. А может быть, он просто слишком сильно ненавидел Людовика, потому и совершил эту ошибку.

Адальберт повернул на восток и направился к переправе. Его армия двигалась по равнине от реки к армии противника, поджидавшей на холмах, господствующих над бродом. Возможно, Людовик атаковал, когда армия Адальберта еще переправлялась или форсировала одну из множества мелких речек. Мы не знаем, да это и неважно. Лучники Людовика вступили в дело. Они атаковали смятенную армию. Войску Адальберта некуда было отступать – позади него текла река. Перестроиться армия тоже не могла. Началось бегство.

Нёрдлингенский Рис в Западной Баварии на территории современной Германии

Мы не знаем, кто убил Адальберта Мецского. Нам неизвестно, знал ли этот солдат, что его меч обагрила кровь одного из самых знатных дворян империи. Видел ли Людовик Немецкий смерть своего заклятого врага? Или же в грязи, крови и воде Адальберт выглядел лишь одним из спешенных конников, пытавшихся спастись посреди кровавой бойни? Предпочел бы Людовик пленить Адальберта? У нас нет никаких оснований полагать, что он хоть как-то сожалел о произошедшем. Адальберт давно был его врагом, он не давал развиться его честолюбивым замыслам и угрожал поначалу его положению, а потом и самой жизни.

Но все могло пойти по-другому. Адальберт мог проявить осторожность. Он мог выполнить свою работу. Но он принял решение и погиб из-за него. Так впервые армии франков сошлись в сражении гражданской войны. Впервые франки обагрили свои мечи кровью друг друга.

В первый раз – но не в последний.