Будущий император Людовик Благочестивый родился в 778 году. И у него была кормилица Химильтруда. Мы мало что знаем о ней: по-видимому, она происходила с востока империи, скорее всего, из Саксонии, и была рабыней. Наверняка в рабство она попала во время одной из жестоких военных кампаний Карла Великого. Кормилицей новорожденного принца она стала, потому что несколькими годами ранее родила сына Эббона (род. ок. 775). Раб Эббон и принц Людовик росли вместе. Они делили не только молоко Химильтруды – позже они стали учиться вместе. Историк Флодоард Реймсский в начале X века называл Людовика и Эббона «collactaneus et conscholasticus» – «совместно выкормленными и выученными»[50].

Конечно, Людовику суждено было стать императором, но и Эббон, его молочный брат, добился очень многого. Его талант ученого проявился довольно рано. Карл Великий дал ему свободу, затем он сделался советником Людовика Аквитанского, когда тот стал королем. В 814 году они вместе вернулись в Ахен после смерти Карла Великого, и Эббон сначала служил дворцовым библиотекарем, а затем возвысился до архиепископа Реймсского. Как и подобает образованному франку того времени, он был и писателем, входил в культурную элиту и покровительствовал искусствам. С собой в Реймс он взял многих дворцовых писцов из Ахена, обеспечил им должности в различных церквях своей епархии и заказывал им труды для разных аудиторий. Один из манускриптов 820-х годов явно предназначался молочному брату архиепископа, императору Людовику Благочестивому. В нем содержится прямое предостережение: нечестивого правителя ждут мятежи, хаос и насилие. Эббон откровенно говорил своему другу императору, что тому следует измениться.

Мы имеем в виду псалтирь (ныне манускрипт носит название Утрехтской псалтири по названию города, где он хранится). Псалтири, то есть сборники псалмов, в то время были очень распространены, что объяснялось важнейшей ролью псалмов в жизни религиозных общин. Тексты псалмов, написанных в Древнем Израиле царем Давидом, были неразрывно связаны с жизнью средневековой Европы. Все франкские придворные (то есть все персонажи нашей книги) пользовались Библией, и в частности псалмами, для понимания окружающего мира.

Одна из страниц заказанного Эббоном для Людовика манускрипта показывает, что те, кто использовал псалмы для истолкования текущих событий, могли быть сильно обеспокоены состоянием дел в империи франков. Псалом 13 начинается так: «Сказал безумец в сердце своем: “нет Бога”. Они развратились, совершили гнусные дела; нет делающего добро». А далее идет плач о том, что все отвернулись от добра, возлюбив алчность, обман и жестокость. Но надежда есть. Псалом заканчивается обещанием: Бог вернет народ свой на верный путь.

С эпохой Эббона этот стих связывают иллюстрации. Псалтирь проиллюстрирована сценами из Ветхого Завета, но все фигуры одеты, как франки IX века. Под образом Иисуса женщины и дети на холме молят о пощаде солдата с копьем и щитом, а франкская кавалерия с тревогой ждет за их спинами. Мы почти слышим ржание коней и топот копыт. Далее следует ожесточенная схватка: солдаты сражаются и умирают, два победителя тащат женщину – намек на неизбежное сексуальное насилие. А над этим жестоким хаосом на троне под куполом-балдахином восседает правитель, держа на коленях обнаженный меч. Змеи обвивают колонны вокруг него. Правитель смотрит на двух солдат, которые показывают ему отрубленные головы жертв. За правителем у пустой могилы, рядом с которой лежит труп, женщина в короне (супруга правителя) укрывает четырех испуганных детей. Прямо под ангелами псалмопевец указывает на правителя и призывает Бога, раскрыв ладонь.

Что должен был понять Людовик Благочестивый, получив эту книгу от одного из самых доверенных своих советников и ближайшего друга? Не сравнивал ли друг короля с нечестивыми правителями прошлого: фараоном, царем Савлом или даже с Антихристом?[51] Смысл послания Людовику Благочестивому мало чем отличался от того, о чем говорилось в «Видении бедной женщины» или в рассказе о демоне Вигго. Был ли Людовик правителем с мечом, а императрица Юдифь – женщиной, укрывающей его четырех детей (Лотаря, Пипина, Людовика и Карла)?

Мы не знаем, что почувствовал император Людовик Благочестивый, когда получил от своего молочного брата эту книгу. Но, заглядывая дальше 830 года, мы знаем, что франкский мир всем в королевстве, от лоялистов до мятежников, казался хрупким и уязвимым. Император попытался перетасовать элиты, что имело революционные последствия. Что же он будет делать теперь, после неудачного переворота? Обвинения в ведовстве и супружеской измене еще не сняты. Все главные заговорщики оставались в игре. Людовика Благочестивого предостерегали бедная женщина из Лана и мудрый Эйнхард, поведавший историю демона Вигго. Его предостерегал один из самых старых и верных друзей (вместе с группой миниатюристов-монахов): молочный брат, которого он лично сделал архиепископом. И даже Эббону, как и многим франкским дворянам, нужно было выбирать, кому он предан: императору или империи?

Главная проблема, с которой столкнулся Людовик после своей реставрации в Неймегене, – это отношения с сыновьями. Кого наказать, а кого наградить? Пипин участвовал в заговоре с самого начала, но роль Лотаря была неясна. Возможно, он виновен, но ведь это он проложил Людовику путь к восстановлению на престоле. Людовик Немецкий своевременно прибыл на помощь, так что Людовик Благочестивый надеялся, что хотя бы одному взрослому сыну можно полностью доверять. Но Людовик Немецкий вскорости собрал армию и отправился завоевывать Алеманнию для себя – претензии младшего брата Карла его не устраивали. И ему не понравилось нежелание отца достойно вознаградить его за спасение империи в 830 году. Имперская армия под командованием отца быстро положила конец козням младшего Людовика, но он был прощен (мальчишки всегда остаются мальчишками!) и возвращен в Баварию. Попытка переворота 830 года была пресечена, но следующий кризис уже маячил на горизонте.

Когда Людовик Благочестивый почувствовал себя достаточно уверенно, чтобы с пристрастием выяснить роль Пипина Аквитанского в мятеже 830 года, в империи уже зрел новый заговор. Пипин испытывал неудовлетворенность. Он по какой-то необъяснимой причине сблизился с Бернаром Септиманским (надо же!) и открыто выступал против отца даже после восстановления его на престоле. В конце концов терпение Людовика лопнуло. Он схватил непокорного сына и отправил в Трир. Но, как оказалось, удержать Каролинга под арестом нелегко. С помощью сторонников Пипин глубокой ночью сумел сбежать из тюрьмы.

В ответ император лишил его королевства и передал управление Аквитанией младшему сыну Карлу. Вновь прозвучали отголоски барселонского мятежа Аиссы. Но на сей раз взбунтовались не некие дворяне, а родной сын императора. Вспомните, что недовольным остался не только Пипин, но и Людовик Немецкий, униженный действиями отца в Алеманнии. И тут появился Лотарь, всегда занимавший главное место. Зная о недовольстве братьев, он отправился на встречу с отцом. По-видимому, он продолжал играть роль миротворца, сохраняющего статус-кво. И почему бы и нет? Статус-кво его вполне устраивал: у него была Италия, титул соимператора, и, кроме того, он был старшим сыном.

Но желание Людовика (или, как подозревал Лотарь, Юдифи) обеспечить будущее Карла его беспокоило. Лотарь понимал, что отцу нужно найти королевство для Карла. У кого же его забрать? Корни Юдифи лежали в Алеманнии, регионе, давно связанном с Лотарем. Кроме того, ближайшие друзья и советники Лотаря принадлежали к старой гвардии и стояли за первым заговором. Речь идет о старых советниках Карла Великого. Хотя они с Лотарем разошлись во мнениях, как поступить с Людовиком Благочестивым в предыдущем конфликте, с начала 833 года напряженность начала нарастать. Возможно, Лотарь надеялся бесконечно сохранять руки развязанными, но, когда в начале 833 года Пипин и Людовик Немецкий начали собирать собственные армии, ему пришлось определяться.

И он это сделал. Вернувшись в Италию после встречи с отцом, Лотарь почувствовал, что ничего не стабилизировалось, но все решено. Он не получил желаемых гарантий, поэтому решил форсировать ситуацию. Он собрал армию и двинулся на север, на встречу с братьями Пипином и Людовиком Немецким. Людовик Благочестивый собрал собственную армию и приготовился встретить сыновей на поле боя – или хотя бы показать свою готовность к войне, если возникнет такая необходимость. Но все считали, что это не понадобится, потому что Каролингам всегда удавалось подойти к самому обрыву, остановиться и договориться.

Но Лотарь повысил ставки, введя в игру новую фигуру – папу Григория IV. Будучи королем Италии, Лотарь имел самые тесные связи с папством. В этом он превосходил всех Каролингов, особенно потому, что Людовик Благочестивый при жизни Карла Великого никогда не имел никаких связей с полуостровом. Мы точно не знаем, какие привилегии пообещал Лотарь Григорию, но тому много и не надо было. В империи царил хаос. Папа был одним из немногих, кто обладал серьезным влиянием на светскую элиту и мог склонить чашу весов в пользу своего ставленника.

На сей раз повод к войне во многом напоминал сценарий прежнего мятежа, но риторика стала более острой. Когда в июне 833 года братья соединились и армия отца поджидала их на другой кромке большого поля, мятежники вновь обвинили во всем императрицу. Сыновья императора на священных реликвиях перед папой поклялись, что стремятся лишь к миру и восстановлению гармонии в империи. Они заявили, что грехопадение Юдифи продолжается, несмотря на ее заверения в невиновности. Эта скверна пятнает имя их отца и не позволяет ему справедливо отнестись ни к сыновьям, ни к империи в целом. Сыновья хотели гарантий: сохранить свои земли и влияние на отца и двор. Папа, столкнувшись с таким хаосом в империи, вынужден был признать восстание правомерным способом разрешения конфликта.

Мятежники встретились с императором близ Кольмара, в долине Рейна, чуть севернее Альп. Это место находилось на стыке областей, контролируемых тремя братьями и их отцом. Плодородный Эльзас в конце июня был прекрасен. Зеленые поля, усыпанные цветами. Но когда император и принцы через несколько дней покинули место встречи, оно получило название «Поле лжи».

Чтобы прибыть на это поле с вооруженными солдатами, собранными со всех концов империи, стороны конфликта провели колоссальную подготовку. В эпоху Каролингов все дворяне имели небольшие армии хорошо обученных солдат, которые находились в полном их распоряжении. Но собрать настоящую армию – это дело другое. Нужно было набрать отряды на своих землях, потом отдать их под командование принца или императора, а затем выдвинуться навстречу союзникам. В те времена не существовало больших армий под единым командованием сверху донизу. Каждая армия состояла из множества полусамостоятельных отрядов, обладавших разными навыками и уровнем подготовки, а их командиры имели самую разную мотивацию.

Кроме того, мобилизация армии – это сложный, шумный процесс. Солдат нужно кормить, иначе они разграбят все вокруг – не лучший вариант, когда армия идет по твоей собственной стране и ворует у твоих же подданных. А помимо удовлетворения потребностей армии, командирам нужно было координировать действия множества отдельных отрядов – от вышколенных и хорошо вооруженных солдат богатых дворян до народной милиции, собранной мелкими, но свободными землевладельцами и их общинами. Нужно было находить лошадей для кавалерии и повозок, тягловый скот для подвоза припасов, шатры для размещения войск в поле и т. п.

Такой была Западная Европа весной 833 года. Дворяне по всей империи собирали отряды в своих городах и деревнях, накапливали припасы, отправляли сотни или даже тысячи солдат к точкам сбора. Мобилизация подобного масштаба ощущалась во всей империи – и в соборах, и в административных центрах, и в самых маленьких деревнях. Практически каждый знал кого-то, кого призвали на войну. Крестьяне наблюдали, как реквизируют их скот и урожаи. Все, кто жил близ дорог или рек, видели марширующие войска. Четыре огромные армии (трех принцев и императора) двигались к Полю лжи. Можно предположить, что в империи воцарилась атмосфера любопытства, возбуждения, страха, насилия и надежды. Но мы знаем лишь то, о чем говорят наши источники, а даже обоснованное предположение требует обрамления – дополнительной информации, рисующей полную картину. Однако об этом моменте все наши источники умалчивают, резко переходя от нарастающей напряженности к армиям, неожиданно оказавшимся на поле боя. И только после того, как армии собрались и встали лицом к лицу, мы можем продолжать нашу историю.

На огромном поле друг против друга расположились армии противников. Напряженность медленно нарастала, но никто не делал первого шага к началу битвы. Наоборот, несколько дней, пока противники смотрели друг на друга, Людовик Благочестивый вел переговоры с непокорными сыновьями, а папа Григорий передавал сообщения из одного лагеря в другой. Все заявляли, что стремятся к миру. Все твердили, что не хотят, чтобы отцы сражались с сыновьями, а племянники проливали кровь дядьев. Но переговоры не привели к примирению.

И все же, хотя переговоры о мире провалились, определенные сообщения достигли намеченной цели. Однажды папа пересек поле, побеседовал с императором и вернулся в лагерь сыновей, чтобы передать им слова отца. Некоторые фрагменты в полученном сообщении шокировали сторонников императора. На следующее утро Людовик Благочестивый проснулся в почти опустевшем лагере. Костры догорали возле пустых шатров. Почти вся его армия, забыв о присяге, бежала. Кто-то просто распустил свои отряды по домам, другие же поддались на посулы принцев, обещавших земли, титулы и богатство, устрашились угроз в их адрес и в адрес их семей или просто решили, что Бог на стороне принцев. Чем бы ни оправдывали свое клятвопреступление дворяне, они мгновенно перешли на сторону мятежников, бросив своего бывшего повелителя.

Должно быть, это страшно поразило Людовика Благочестивого, который проснулся не от ржания коней, а от стрекота сверчков или, хуже того, от панического вопля адъютанта, ворвавшегося к помазаннику Божьему с тревожной вестью. Вариантов у Людовика было немного. Он мог бежать. Но куда? Все солдаты империи перешли на сторону принцев. Оставалось лишь просить о милосердии. Так он и поступил. Теган пишет, что Людовик сдался без борьбы. Прощаясь на рассвете с немногими верными, Людовик сказал: «Идите к моим сыновьям. Я не хочу, чтобы кто-то терял жизнь или ноги по моей вине»[52].

Одинокий и униженный, Людовик выехал навстречу сыновьям. Он просил только об одном: чтобы никто не причинил вреда Юдифи и Карлу, сводному брату мятежников. Сыновья согласились. Отца они арестовали, равно как и мачеху и сводного брата. На сей раз Юдифь сослали на север Италии под бдительный присмотр Лотаря. Десятилетний Карл отправился в монастырь Прюм, где окончил свои дни Пипин Горбатый. Ему настоятельно посоветовали подумать о монашеском обете.

Второй заговор увенчался успехом, причем (что не могло не радовать победителей) безо всякого насилия. Никого не казнили, не ослепили и не изгнали, как ранее. Отец, сыновья и их сторонники четко показали, что не стремятся к кровопролитию. Все, конечно, делали вид, что готовы: собирали солдат и припасы, строили лагеря, демонстрировали силу. Но ни одна из армий не спешила кинуться в бой. Сторонники Людовика попросту изменили присяге. А когда Людовик сдался, ни Юдифь, ни Карл не пострадали – и это несмотря на давнюю традицию насилия по отношению к видным фигурам, угрожавшим империи. Франки снова находились на грани гражданской войны, но сумели отступить от края пропасти. Из произошедшего все извлекли важный урок: сбор армий и угроза насилия могут вызвать напряженность, но не должны угрожать цельности империи.

И действительно, все, казалось бы, успокоилось, и империя поначалу вернулась к новому, более стабильному статус-кво. Распустить армии было легче, чем собрать, и все солдаты вернулись на свои поля, в деревни и города. Принцы отправились по замкам и дворцам. Людовик Немецкий вернулся в Баварию, а Пипин – в Аквитанию. Оба уверились, что их положению в своих регионах ничто не угрожает, и оба почувствовали себя почти независимыми – теоретически они оставались подданными императора, но практически могли управлять, не обращая внимания на внешние силы. Папа вернулся в Рим. Лотарь отправил отца под охраной в Суассон, в аббатство Сен-Медард. Оставалось последнее: решить судьбу императора.

Вскоре после этих событий Лотарь созвал собрание – в начале осени влиятельные дворяне империи Каролингов собрались в Компьене. На сей раз председательствовал Лотарь. Византийские послы искали Людовика, но обнаружили на троне его сына. Вряд ли это шокировало византийцев: – они не раз были свидетелями подобного у себя дома. Казалось, все идет по плану, не в последнюю очередь потому, что человеком, сплотившим епископов вокруг Лотаря, был не кто иной, как друг и молочный брат Людовика, архиепископ Реймсский Эббон. В 830 году он однозначно поддержал Людовика Благочестивого, но в 833 году перешел на сторону Лотаря. Эббон был убежден, что империи нужен новый правитель, поскольку при старом дела шли из рук вон плохо. Такое предательство должно было жестоко уязвить Людовика.

Однако это говорило о том, что мотивы второго переворота не были прикрытием обычного стремления к власти. Все обвинения в грехе и нечистоте, рассказы о демонах, терзающих империю, помогали франкским интеллектуалам осмысливать сложные времена, в которые они жили. Фракции делились не только по личным интересам. Из личных интересов Эббону стоило бы поддержать Людовика. Его союз с Лотарем свидетельствовал о более глубоком и искреннем беспокойстве за судьбу империи. Он считал, что богоизбранность франков находится в опасности. И это также означало, что решения, которые могли спасти Франкскую империю, лежали не только в политической или юридической плоскости. Вывести корабль на верный путь могло только нечто духовное.

На собрании в Компьене в октябре 833 года Лотарь занял место отца, а Людовик Благочестивый находился под арестом в Суассоне. Церковники и дворяне твердили, что он должен публично покаяться и принять на себя ответственность за беды империи. Старый император неохотно согласился. Все это некоторым образом напоминало покаяние в Аттиньи в 822 году, когда император просил у Бога прощения за ослепление Бернара Итальянского. Но на сей раз решение принимал не он – его ему навязали.

Людовик Благочестивый с трудом вышел из своей кельи. Он наверняка размышлял о печальном будущем, которое более от него не зависело. Император вошел в базилику аббатства Сен-Медард в Суассоне. В базилике пахло ладаном, лучи утреннего солнца проникали сквозь южные окна. В церкви собралось множество людей – Лотарь (но, что примечательно, один, без братьев), священнослужители и обычные обыватели, что должно было символизировать единство франкского народа. Вся империя (или, точнее, представители всей империи) должна была засвидетельствовать происходящее.

Людовик в белом одеянии с мечом на поясе вошел в церковь и пал на власяницу (эта одежда предназначена для умерщвления плоти ее носящего), театрально разложенную перед алтарем. Император «добровольно» (хотя это было совсем не так) покаялся в своих грехах перед присутствующими. Он недостоин престола. Он пренебрег обязанностями правителя. Франки пострадали за его грехи. Император спрашивал у епископов, может ли он покаяться, есть ли у него надежда на спасение. Неудивительно, что исповедь Людовика Благочестивого почти в точности отвечала всем выдвинутым против него мятежниками обвинениям.

Этот ритуал посылал всем собравшимся сигнал: действия мятежников были законны, Людовик признался в своих грехах и подчинился правосудию. А грехи его были велики. И мятеж был необходим. Он просто обязан быть необходимым, поскольку увенчался успехом! То есть ритуал проходил по строгому сценарию, тщательно подготовленному заранее. Но в то же время это была чистая импровизация. Ничего подобного ранее не происходило. Политический ритуал требует повторений, постоянства, традиций – только тогда он будет прочным и незыблемым. Чтобы действие имело смысл, все должны этот смысл понимать. Но поскольку все было внове, как демонстрация гнева и примирения в 830 году, оставалось неясным, понятен ли будет смысл, несмотря на все усилия собравшихся епископов и знати.

В ритуале совершенно естественным образом участвовало и то, что мы сегодня назвали бы Церковью, и государство – это показывает, насколько тонкой и проницаемой была грань между ними. Людовик был императором, помазанным Господом и получившим венец от епископа Рима. Он исповедовался публично, в присутствии знати и определенно по повелению старшего сына, соимператора, занявшего его место. Но в то же время Людовик исполнял религиозное покаяние в церкви, каялся в личных грехах и просил помощи у собравшихся епископов и других священнослужителей. Было абсолютно ясно, что именно епископы, а не дворяне, управляют ритуалом. Именно они обрушились на императора после исповеди, заявили, что Людовику Благочестивому нельзя доверять, что он солгал и во время покаяния в смерти Бернара Итальянского в 818 году, и после первого мятежа 830 года. Людовик вновь «добровольно» (хотя отнюдь не добровольно) признал вину, и ему был предъявлен документ с перечислением смертных грехов его правления. Лотарь молча наблюдал за происходящим.

В манускрипте, составленном вскоре после церемонии мятежными епископами, перечислены все жалобы на Людовика практически со дня смерти его отца[53]. Епископы полагали, что тяжкий груз совершенных императором за почти двадцать лет грехов топит империю. Вся критика, которая ранее вкладывалась в уста бедной женщины из Лана, демона Вигго и прочих, вышла на поверхность, но на сей раз она не приняла аллегорические формы, а была высказана прямо в лицо императору, униженно стоявшему перед епископами на коленях на холодном каменном полу. Обвинители припомнили, что он убил своего племянника и совершил акты насилия над братьями, сестрами и другими родичами, тем самым нарушив торжественную священную клятву, принесенную отцу в 813 году. Не сыновья Людовика и не его солдаты были клятвопреступниками на Поле лжи – истинным клятвопреступником был сам Людовик. Пересмотрев в 817 году Ordinatio imperii ради младшего сына Карла, он нарушил права других сыновей. Совершенно ясно, что в силу множества грехов положение Людовика – заточение, осуждение, одиночество – было промыслом Божиим. По крайней мере, так утверждали епископы.

Людовик стоял посреди базилики аббатства Сен-Медард в Суассоне. У него забрали меч, символ высокого статуса, и надели на него власяницу, символ покаяния. Епископы подписали документ «под правлением императора Лотаря». Имя Людовика нигде не упоминалось. Он был низложен.

Но навсегда ли? Покаяние – дело временное. Кающийся будет возвращен в общину после должного искупления. Пока Людовик Благочестивый находился под религиозными санкциями, он не мог вернуться на престол. Но что произойдет, когда (или если) санкции эти будут сняты? После искупления никаких оснований для запрета его возвращения на престол не оставалось. Лотарь и его сторонники отлично это понимали, поэтому в следующем месяце он забрал отца в Ахен в качестве заложника и принуждал его «добровольно» принять монашеский обет. Если бы Людовик стал монахом, как в 792 году стал его старший брат Пипин Горбатый, это стало бы необратимым шагом. Невозможно перестать быть монахом.

Но Людовик Благочестивый отказался. Он не собирался принимать такой важный обет, пока его удерживают против воли. Людовик отлично понимал разницу между добровольным поступком как юридической фикцией и реально добровольным поступком. Ему уже удавалось выпутываться из серьезных передряг, и он верил в свои политические способности. А главное – он все еще хотел быть императором. Ему нужно было быть императором. Людовик оставался единственным живым наследником Карла Великого – следовательно, единственно возможным правителем нового богоизбранного народа. Если Людовик Благочестивый во что-то и верил, так это в неразделимость религии и политики в империи франков. Его публичный отказ принять монашество осложнил отношения между сыновьями. Лотарь действовал как император (кем он официально и являлся) и держал отца при себе. Но братья были не в восторге от смены одного родственника-тирана на другого. К декабрю 833 года, всего через два месяца после низложения Людовика, Пипин Аквитанский и Людовик Немецкий обратились к старшему брату с просьбой смягчить отношение к отцу. Об этом сообщается в нескольких источниках. Лотарь братскую просьбу проигнорировал – еще одна серьезная ошибка. С этого момента, как говорится в одном хорошо информированном монастырском источнике, Людовик Немецкий «стал думать, как с помощью армии спасти отца из заточения»[54].

Внуки Карла Великого вновь рассудили, что лучший способ решения проблемы – собрать армию и двинуться в поход. Нет, от слов они не отказывались, но слова звучат более убедительно, когда за твоей спиной несколько тысяч вооруженных франков. Людовик Немецкий отправил послов к брату Пипину, оба собрали армии и двинулись на Ахен, чтобы вынудить Лотаря освободить отца.

Лотарь бежал. Из Ахена он двинулся на юго-запад, на Париж, и в феврале 834 года остановился чуть севернее города, в аббатстве Сен-Дени. Но на другом берегу Сены стояла армия Пипина, которая не переправлялась лишь из-за того, что сильные дожди смыли несколько мостов. С востока приближались войска Людовика Немецкого. Примерно неделю между сторонами курсировали послы, давая понять, что боевые действия весьма вероятны. И снова дрогнул Лотарь. Он бежал на юг, оставив отца в Сен-Дени, и направился к Вене, под крыло своего сторонника, архиепископа Лионского. Видя приближение армий братьев, Лотарь, возможно, надеялся связаться с собственными сторонниками, которые могли бы подойти через Альпы из Италии. Впрочем, независимо от того, было ли это хитроумным тактическим отступлением или проявлением обычной трусости, Лотарь понял, что Людовик Немецкий и Пипин Аквитанский не блефуют, и решил бежать.

Людовик Благочестивый воссоединился с Пипином и Людовиком Немецким, и сыновья сопроводили отца в Ахен. Но заговор на этом не закончился. Мы вновь сталкиваемся с силой и значением ритуала. Епископы публично осудили императора. Император публично покаялся перед империей. Лотарь принимал законы как единоличный император. Статус Людовика Благочестивого повис в воздухе. Но то, что было сделано в ходе одного ритуала, можно переделать другим.

1 марта 834 года Людовик Благочестивый с двумя сыновьями (ныне верными отцу) обратил вспять ритуал низложения. Собравшиеся епископы и представители знати со всей империи торжественно вернули Людовику Благочестивому перевязь с мечом, возложили на его голову венец и вновь приняли его в лоно христианства. Юный Карл воссоединился с отцом – по-видимому, его лично доставил Людовик Немецкий. Лоялисты в Италии отважно спасли Юдифь и вернули ее в Ахен – это событие было увековечено в эпической (и изобилующей преувеличениями) поэме, где говорилось о преодолении рек, штурме крепостных башен и других проявлениях отваги и доблести. Юдифь, в адрес которой было высказано столько обвинений, вновь оказалась рядом с императором.

Вернувшись в Ахен, Людовик Благочестивый официально примирился с Пипином Аквитанским и Людовиком Немецким и поблагодарил сыновей, совместно выступивших против Лотаря. О том, что всего несколькими месяцами раньше они выступали против него, император предпочел не вспоминать. «Реставрированный» Людовик вновь простил (почти) всех дворян, участвовавших в перевороте.

Но не Эббона. Простить молочного брата он не смог. Отчасти гнев тех, кто сохранил верность императору, на Эббона Теган выразил в потрясающей тираде на целых три страницы[55]. Эббон, получивший свободу раб, предал своего освободителя. «О, как ты отплатил ему! Он сделал тебя свободным, хотя и не благородным, что было невозможно. И когда он даровал тебе свободу… ты уготовил для него одеяние кающегося… Ты хотел низложить его с трона его отцов по ложному обвинению. О, жестокий, почему не внял ты учению Господа: “Раб не превыше хозяина своего”». Теган использовал множество библейских цитат, связанных с тиранией и карой Господней, и сравнивал Эббона с самыми гнусными персонажами античной поэзии. Он писал: «Даже если бы у меня был железный язык и бронзовые уста, не смог бы я ни объяснить, ни исчислить твои беззакония во всех отношениях». Теган полагал, что Эббон нарушил истинный порядок. Людовик же, лишив Эббона сана и отправив его в монастырское заключение, восстановил истину.

Оставалось решить единственную, но самую серьезную проблему: что делать с Лотарем? Во всех источниках говорится, что Людовик пытался примириться со старшим сыном, хотя непонятно, насколько ему это нравилось. Такое предательство, как и поступок Эббона, должно было нанести глубокую рану, особенно учитывая тот факт, что во время первого заговора 830 года Лотарь, хотя и пассивно, помог отцу. Но настроение Людовика Благочестивого роли не играло: примирение – дело двоих, а Лотарь оказался не готов. Он все еще надеялся, что его дело не проиграно: – за несколько месяцев ему понравилось быть единственным императором. Кроме того, он искренне верил в грехи отца, в распущенность Юдифи, в свою роль спасителя империи. Лотарь отказался вернуться к отцу, хотя, подчинись он, ему ничего не угрожало бы. Людовик Благочестивый не раз прощал Пипина Аквитанского и Людовика Немецкого. Но Лотарь избрал другой путь – и стал собирать армию в Бургундии.

Ожидая примирения, Людовик решил ускорить события и загнать Лотаря в угол, лишив старшего сына сторонников. Гуго и Матфрид, видные участники первого заговора 830 года, игравшие главные роли и в 833 году, обосновались близ Бретани, хранили верность Лотарю и оставались заклятыми врагами Людовика Благочестивого. Они затаились на окраине империи, не желая сдаваться, накапливали силы и готовились выступить на подмогу Лотарю во имя продолжения мятежа.

Графы Эд и Вильгельм, кузены Бернара Септиманского, получившие в 829 году значительную часть земель Гуго и Матфрида, повели армию Людовика против бретонских мятежников, а сам император двинулся на юг против сына. В начале 834 года Гуго и Матфрид встретились с Эдом и Вильгельмом в бою. И вновь источники описывают это событие весьма уклончиво, а то и попросту умалчивают. Они скрывают нечто неприглядное. Имперская армия была велика, но плохо организована. Разведка во время марша почти отсутствовала. Армия попала в засаду, в панике отступила и во время бегства понесла тяжелые потери. Как мы будем видеть снова и снова, на полях сражений раннего Средневековья больше всего погибших было именно во время гонки за победой. Эд и Вильгельм были убиты, равно как и настоятель турского аббатства Сен-Мартен (архиканцлер Людовика Благочестивого), и многие дворяне. Для Людовика Благочестивого это было совсем нехорошо – неудивительно, что источники предпочли не вдаваться в детали.

Воодушевленный Лотарь, не желая упускать удобный момент, двинулся на север навстречу союзникам[56]. В Шалон-сюр-Сон (между Дижоном и Лионом) его армия натолкнулась на ожесточенное сопротивление, поэтому началась осада. Через три дня город капитулировал, и Лотарь сжег его дотла. Он заставил местного военачальника поклясться в верности – и казнил трех пленных. Всего трех. Среди них были граф Госельм и граф Санило. Эти казни стали завершением цикла насилия и мятежа: Госельм был братом Бернара Септиманского, а граф Санило в 820 году выдвинул обвинения против графа Беры Барселонского, что привело к возвышению Бернара Септиманского. Казнь этих людей стала местью Лотаря не только за себя, но и за всех дворян, чувствовавших себя оскорбленными возвышением Юдифи и Бернара, которые подчинили себе все доступы к императорской персоне.

И, если кто-то еще не понял смысла этой фазы насилия, Лотарь сделал последний шаг. Он приказал вытащить из монастыря монахиню Гербергу, сестру Бернара Септиманского. Теган писал, что ее схватили и пытали на основании «суждений жен его нечестивых советников». Возможно, это было и так, но, скорее всего, Теган просто пытался оправдать то, что произошло далее. Кто бы ни был советником, но именно Лотарь выдвинул официальное обвинение. Традиционное: ведовство. Гербергу признали виновной и приговорили к смерти. Ее заключили в бочку и бросили в реку Сона под восторженные крики солдат.

Неслучайно Герберге предъявили те же обвинения, что и императрице Юдифи. Целенаправленное преследование родственников Бернара, в том числе и его сестры, показывает, что мятежники действительно верили в обвинения, и обвинения эти не были простым прикрытием «более реальных» политических целей[57]. Конечно, это никак не оправдывает полного уничтожения семьи и жестокого приговора Герберге. Страшно представить веселящихся людей, на глазах у которых она тонула. Но это дает нам представление о тяжести конфликта в понимании тех, кто становился инициаторами этих мятежей. Возвышение Бернара Септиманского позволило возвыситься его семье, но в глазах врагов (старой гвардии, включая сыновей Людовика Благочестивого) этот факт убедительно доказывал обращение двора к «заблуждениям и прорицаниям колдунов». Похоже, Людовик стал тем самым нечестивым правителем, образ которого сошел с пергамента Псалтыри прямо в мир. Новая гвардия – это зло, которое должно быть уничтожено. Политика и религия переплелись с самыми жуткими последствиями.

Этот чудовищный акт священного насилия стал последней победой мятежников. Людовик Благочестивый с сыновьями перерезали Лотарю путь к соединению с Матфридом и Гуго. Лотарь вновь пригрозил сражением, но затем сдался и попросил прощения, каковое отец ему и даровал. После этого Лотаря вновь изгнали в Италию с приказанием никогда впредь не переходить Альпы. Теган с радостью писал, что в пути Матфрид умер от лихорадки. Пипин вернулся в Аквитанию, Людовик Немецкий – за Рейн. Людовик Благочестивый вернул себе двор и провел зиму в Ахене, размышляя о событиях последних лет и ища в звездах некий божественный знак, предвещающий будущее. Будущее должно прибыть на хвосте кометы.