Демон назвал себя Вигго[45]. В конце 828 года юная девушка шестнадцати лет начала вести себя странно. У отчаявшихся родителей не оставалось выхода, кроме как прибегнуть к экзорцизму. Не найдя иной помощи, они отвели дочь в церковь, куда недавно доставили священные реликвии из Рима. Священник заговорил с демоном, обитавшим в теле девушки, но дьявольская сущность молчала. Неожиданно девушка улыбнулась и ответила на латыни, совершенно незнакомом ей языке. Только после этого Вигго назвался и объяснил, что происходит.

Вигго объявил, что он – привратник Сатаны. Последние два года он блуждал по землям франков с одиннадцатью сообщниками. «Следуя полученным приказам, – продолжал демон, – мы уничтожали зерно, виноград и все то полезное для людей, что дает земля. Мы насылали на скот болезни и даже наслали чуму и мор на людей». «Как? – спросил священник. – Что дало вам такую силу?» Оскалившись, демон ответил: «Вы сами!»

Грехи франков и их правителей облегчили задачу Вигго и его сообщникам. Они пришли на земли, где нет правосудия, где властвует алчность. Власть имущие «злоупотребляют высоким положением, полученным ими, чтобы они могли справедливо править подданными, предаются гордыне и тщеславию; ненависть и злобу они обращают не только против тех, кто далеко, но против своих соседей и союзников; друг не доверяет другу, брат ненавидит брата, и у отца нет любви к сыну своему». По словам Вигго, никто не почитает Бога, как это делали прежние поколения. Сказав все это, демон счел свою работу исполненной и покинул тело девушки, не устояв перед силой святых мучеников. Средневековые истории о священном или сверхъестественном – о демонах, ангелах, святых, реликвиях, чудесах и видениях – происходят в мире, где границы между реальным и сверхъестественным тонки или вовсе отсутствуют. Они часто имеют дидактическую цель: научить, открыть, высказать мнение о том, что мир погрузился в хаос. Поскольку говорят об этом потусторонние существа, в таких текстах допустимо немыслимое – высказать правду власть имущим. Иногда трудно понять, насколько широка была аудитория дошедшего до нас текста, но с полной уверенностью можно сказать, что агиография, то есть жития святых, совершенных ими до и после смерти чудесах, пользовалась большой популярностью. Тексты, речи и образы буквально пронизывали жизнь средневекового европейского общества.

История Вигго, взятая из агиографического сочинения об обретении мощей святых Марцеллина и Петра и размещении их в новой церкви, была написана, по-видимому, в конце 830 или начале 831 года человеком по имени Эйнхард – имя это хорошо нам знакомо. Эйнхард был придворным Карла Великого и его биографом. Он был также близким помощником Людовика Благочестивого. Роль его была настолько велика, что он даже являлся наставником старшего сына Людовика, Лотаря I. И обвинения демона тоже должны быть нам знакомы, поскольку они повторяют «Видение бедной женщины», о котором мы говорили в предыдущей главе. Там тоже содержались прямые обвинения в адрес власти, связанные с состоянием империи. Но подобные тексты не были восприняты всерьез настолько, чтобы империя изменила курс. А может быть, они просто не достигли тех, кому были адресованы. Поэтому предостережения потусторонних сил повторялись снова и снова – от видений загробной жизни до визита в наш мир приспешников Сатаны.

То, что в начале 820-х годов казалось столь многообещающим, к концу десятилетия превратилось в катастрофу – по крайней мере, так считали авторы обоих «Видений». Прежние предостережения ничему не научили Людовика, и он продолжал окружать себя алчными мужчинами и женщинами, которые грабили добрых христиан по всей империи. Смысл рассказа об одержимости демоном был не только в том, что ситуация в империи скверная, но в том, что со времен «Видения бедной женщины» она лишь ухудшилась. В более раннем тексте коррупция ограничивалась одним двором. Теперь же демоны бродили по земле. Они были виновниками чумы и голода, но не грехов человеческих. Эти грехи – когда отцы обращались против сыновей, друзья предавали друзей, а братья таили в сердцах злобу друг на друга – были плодами человеческой слабости, а не адских происков.

Ситуация в империи франков сложилась настолько ужасающая, что лишь бедная необразованная девушка, ставшая рупором демона, могла сказать правду о страшных временах. Франки не осознавали своего положения – и эта история тому доказательство. Хуже того, если в 820 году бедная женщина из Лана стала сосудом для божественного послания, то теперь именно женщины выступили агентами (пусть даже невольными) разрушения империи франков. Демон использовал женщин для разрушения, тогда как в более ранних видениях женщины были посланницами Бога, несущими божественную истину. Но почему? Какие ужасные деяния могли породить жуткую картину чумы, голода и смерти? Был ли это бунт? Заговор? Убийство? В данном случае вовсе нет. Мир перевернулся с ног на голову из-за брака.

«О горе! В какие великие бедствия погрузились наши времена, когда наставниками становятся не добрые люди, а злые демоны, и поборники порока и подстрекатели преступлений увещевают нас к нашему собственному исправлению!» Таким скорбным восклицанием завершил свой труд Эйнхард. Он видел, как на его глазах разворачивается кризис – поступки мужчин и женщин погружают империю в ад. И он написал королю предостережение. Политический консенсус, всегда хрупкий и державшийся лишь промыслом Божьим, начал рушиться, и положение императора и его супруги стало столь же сильно зависеть от интриг аристократии, как и в предыдущих поколениях. Они были лицом империи, и, если дела пойдут плохо, Эйнхард, как и любой дворянин, стремящийся улучшить положение в королевстве (или, по крайней мере, свое положение в нем), считал, что перемены должны начаться сверху.

В 819 году Людовик Благочестивый вторично женился. Его супругой стала Юдифь Баварская. Казалось, в империи воцарились стабильность и процветание. Но к 828 году раздалось мерзкое рычание демонов, подобных Вигго, которые заставляли бедных девушек говорить по-латыни и передавать предостережения священникам. На пути от Юдифи до Вигго было множество остановок и множество разных событий. Но важнейшим событием 820-х годов, которое перевернуло мир франков, стали военные неудачи. Впервые на памяти живущих войны франков против чужаков пошли не так, как ожидалось.

Когда Людовик был моложе, он одерживал важные победы южнее Пиренеев для Карла Великого. При жизни отца Людовик был королем Аквитании, и так называемая Испанская марка с центром в Каталонии находилась под его контролем. В 801 году он захватил Барселону и раздвинул границы франкской империи на юг. Местный граф Бера, ранее служивший в армии Карла Великого, был оставлен защищать город, но в 820 году, по-видимому, отстранен от власти в рамках чистки, устроенной Людовиком после бунта его племянника Бернара. Мы не знаем точно, что происходило в Барселоне в последующие годы, но примерно в 826 году город оказался в руках человека по имени (снова отметим, что франки не были особо изобретательны в человеческих именах, в отличие от имен демонских) Бернар Септиманский.

Очередной Бернар был Каролингом, сыном графа Тулузского и, что более важно, потомком Карла Мартелла, следовательно, дальним кузеном Людовика Благочестивого. Кроме того, он был крестником императора. Время появления Бернара очень важно, поскольку в 826 году, когда он получил город, от ахенского двора в Испанскую марку бежал человек по имени Аисса. Он вернулся в Испанскую марку, заручился военной поддержкой местных исламских правителей и поднял бунт против Людовика. К нему присоединились несколько местных правителей, в том числе и сын графа Беры.

Здесь следует отметить два момента. Во-первых, в то время границы религиозных конфессий были (и оставались) весьма прозрачными. Мусульмане помогали христианским правителям, и наоборот, когда подобные действия отвечали их интересам. Во-вторых, мы не представляем, кто такой Аисса, хотя можно предположить, что он был готом-христианином, связанным с прежним графом Берой. Аисса мог быть заложником при дворе Людовика, что могло бы объяснить его пребывание в Ахене, побег в Иберию и время бунта – сразу после назначения Бернара. В раннем Средневековье побежденная сторона часто отправляла заложников ко двору победителя. Они служили гарантией того, что побежденные будут вести себя покорно. Заложников никогда не содержали в тюремных условиях. Они становились частью свиты правителя, который, разумеется, держал их жизнь в своих руках. Если Аисса был связан с Берой, то назначение Бернара Септиманского он рассматривал как предательство. Поэтому он бежал на юг, чтобы отвоевать территорию для себя. Хотя бегство заложника в Барселону с целью собрать армию и выступить против правителя Каролинга было большой редкостью, в описываемый период такое случилось дважды. Немного, и все же довольно странно.

Бунт Аиссы привел Людовика в ярость. Подобные бунты в истории франков случались. Местная знать могла собрать армию и попытаться захватить земли и титулы в надежде, что со временем захват будет благословлен императором. Таким образом, бунт Аиссы не представлял угрозы для реальной власти Людовика, но это был акт неповиновения, а Барселона являлась личным завоеванием Людовика, его призом, и никому не позволялось протягивать к нему свои руки. По крайней мере, так считал Людовик.

Император быстро отдал приказ собрать большую армию и превосходящими силами отбросить врагов. Но этого не произошло. В 827 году Людовик послал две армии в Испанскую марку, чтобы подавить бунт. Первая армия, возглавляемая бывшим канцлером Людовика, добилась весьма незначительного успеха, но, по крайней мере, заставила повстанцев обороняться. Однако, когда кампания имперской армии завершилась, Аисса укрепил свою армию (ему на помощь пришел исламский правитель Сарагосы) и использовал передышку, чтобы вернуть утраченные территории.

Тогда Людовик послал другую мощную армию под командованием своего сына Пипина Аквитанского, а также весьма влиятельных графов Матфрида Орлеанского и Гуго Турского. Но армия продвигалась на юг слишком медленно. Барселона стонала под натиском Аиссы и была спасена исключительно героизмом Бернара Септиманского, как уверяют источники. Ко времени подхода второй армии Аисса залег на дно. Императорская армия рассеялась, ничего не добившись.

И вот тут-то начинается личное. Людовик не мог допустить такого исхода. Летом 828 года он отправляет в Барселону третью армию снова под командованием Пипина Аквитанского, но на сей раз в сопровождении старшего брата Пипина, соимператора Лотаря I. Братья встретились в Лионе, чтобы двинуться на юг. Но они решили, что угрозы более не существует, и распустили армию. Возможно, они были правы – после этого мы ничего не слышим о бунте Аиссы. Барселона осталась в руках Бернара, то есть верной Людовику Благочестивому частью империи.

Но, сколь бы справедливой ни была оценка угрозы, назвать подобные действия славной победой было невозможно. Когда армия франков выступала против чужаков, она должна была побеждать.

За провал кто-то должен был ответить. Наказать сыновей Людовик не мог, поэтому вся ответственность легла на Матфрида и Гуго. В начале 828 года в Ахене состоялось большое собрание, где их лишили титулов и приговорили к смерти. Людовик снова проявил милосердие и смягчил приговор, что в долгосрочной перспективе стало серьезной ошибкой, поскольку падение Матфрида и Гуго спровоцировало политическое землетрясение, последствия которого ощущались несколько десятилетий.

Дочь Гуго была женой Лотаря I, а сам Гуго служил Карлу Великому и был одним из императорских послов в Константинополе. Он также был близок Пипину Аквитанскому и служил с ним во время войн в Бретани. Матфрид имел еще больше влияния. Он был одним из приближенных Людовика Благочестивого и возвысился рядом с наследником Карла Великого. Матфрид присутствовал при ключевых событиях: при принятии Ordinatio imperii в 817 году, на совете в Аттиньи в 822 году и участвовал в бретонской кампании в армии Людовика Германского. По меньшей мере в одном письме упоминается, что Матфрид контролировал доступ к императору и использовал свое положение для создания собственной сети сторонников и сокрытия алчности и взяточничества от глаз Людовика Благочестивого. Гуго и Матфрид обладали властью, но имели и врагов. И когда они пали, это не прошло бесследно.

Людовик был твердо убежден в правильности масштабной перетасовки элит и начал менять динамику двора в соответствии с новыми центрами власти: старая гвардия, Матфрид и Гуго, уступила место новой – герою Барселоны Бернару Септиманскому. Людовик сделал Бернара камерарием – и в награду за героизм, и чтобы поставить его в зависимость от себя, ведь именно Людовику Бернар был обязан столь стремительным возвышением. Людовик считал, что может доверять Бернару. Не угадал.

Мы не всегда в точности знаем функционал придворных постов в королевском управлении, но камерарий, судя по всему, взаимодействовал с императрицей и вместе с ней распределял дары между придворными и гостями. Это давало камерарию значительную власть, контроль над деньгами и прямой доступ в императорскую спальню[46]. Сочетание власти и конкретных обязанностей дает основание полагать, что камерарий был, скорее, креатурой королевы, чем короля.

Перетасовка высшего общества произошла не только при дворе. Она коснулась также кровных уз и имущества. Часть земель Матфрида Людовик передал двум кузенам Бернара, Эду и Вильгельму. В Вормсе Бернару была поручена забота о юном сыне императора Карле Лысом. Это представляет особый интерес, потому что в то же время Карл получил в управление Алеманнию (где, как мы помним, его мать имела сильную семейную поддержку) и некоторые земли в Эльзасе. Лотарь и Людовик Немецкий (он в 827 году женился на сестре Юдифи) присутствовали при возвышении Карла и всячески поддерживали этот шаг. Но не всем братьям понравилась идея перетасовки. Пипин Аквитанский присутствовать отказался – то ли его терзал стыд за провал армии, то ли он понимал, что возвышение команды Юдифи не сулит ничего хорошего его собственной команде.

Подведем итог: Людовик Благочестивый отвоевал Барселону у Кордовского эмирата – это была его величайшая победа при жизни отца. Спустя несколько десятилетий, когда городу угрожал бунт, возглавляемый Аиссой, Людовик, уже в качестве императора, отправил на решение этой проблемы три разные армии, и все они в той или иной степени не справились с задачей. Но Бернар Септиманский, правитель Барселоны, сумел успешно защитить город. Впоследствии император отстранил от власти двух своих самых влиятельных придворных, заменив их Бернаром и его соратниками, одновременно связав Бернара со своим младшим сыном Карлом, принцем с императорским именем, рожденным не матерью старших принцев, а другой женщиной. Если Ordinatio imperii организовывало империю и ранжировало семью, то возвышение Бернара, королевы Юдифи и юного принца Карла потенциально меняло эту организацию и ломало иерархию. Это была перестройка. И верный рецепт катастрофы.

И катастрофа разразилась очень быстро. Бернар использовал новый статус для немедленной перетасовки двора, укрепления собственного положения и создания личной сети выдвиженцев, возвышения родичей и блокировки прежних способов доступа к власти и привилегиям. Лотарь, который десятью годами ранее стал соимператором, с того момента именовался так во всех императорских документах. Но после возвышения Бернара имя Лотаря стало исчезать из документов. Все это время он находился в Италии и наблюдал за событиями со стороны. Впрочем, происходящее не могло его радовать. Пипин Аквитанский хотя бы отчасти считал себя ответственным за неудачный поход 827 года и злился. Кроме того, не удалось полностью нейтрализовать Матфрида и Гуго. Хотя они были отосланы от двора, но сохранили политические и социальные связи, накопленные за время карьеры. Среди близких им были и два старших сына Людовика Благочестивого (Лотарь был зятем Гуго, а Пипин – командиром незадачливой армии). Когда взошла звезда Бернара, старая гвардия осталась очень-очень недовольна – и зла.

Бунт вспыхнул быстро.

Не прошло и года с момента собрания в Вормсе, где произошло возвышение Бернара, как император собрал франкскую армию близ Орлеана, чтобы начать кампанию в Бретани – одной из тех приграничных областей, против которых Каролинги традиционно воевали весьма успешно. Людовик Благочестивый с небольшой группой солдат выдвинулся вперед, на разведку. Это было роковое решение.

Без императора армия была перевербована. Гуго и Матфрид обошли основные силы сзади и полностью подчинили их своему контролю. В немалой степени этому способствовали связи со старой гвардией, которая недолюбливала Юдифь и Бернара. К Гуго и Матфриду присоединились представители высшей знати, люди, приближенные не только к Людовику Благочестивому, но и к Карлу Великому. Они относились к высшим эшелонам франкской власти, что говорит о всеобщем недовольстве возвышением Бернара. Вместо того чтобы направиться в Бретань, армия двинулась в обратном направлении, к Орлеану. Здесь Гуго и Матфрид сместили кузена Бернара, Эда, и Матфрид вернул свои земли. Затем были посланы гонцы к Пипину Аквитанскому, и тот появился очень быстро – пожалуй, даже слишком быстро. Он присоединился к мятежникам, и они двинулись на Париж.

Известие о бунте в армии потрясло Людовика, но он не стал впадать в панику. Присутствие Гуго и Матфрида показывало, что причина конфликта – распределение власти при дворе, а вовсе не прямая угроза императорскому правлению. Он считал, что сумеет принудить их к покорности, а если не удастся, вступит в переговоры. Ему уже удалось провернуть это с Бернаром Итальянским в 817 году, и не было никаких оснований полагать, что трюк не сработает вновь.

Людовик Благочестивый вызвал королеву Юдифь, чтобы они вместе могли перехватить мятежников в императорском дворце в Компьене, чуть севернее Парижа. По-видимому, именно там император узнал, что его старший сын, соимператор Лотарь, с армией сторонников движется на север из Италии, чтобы поддержать брата Пипина и недовольную знать. Проблемы Людовика становились все серьезнее, и он это понимал. Был ли Лотарь изначально участником заговора? Воодушевленные Матфрид и Гуго (и Пипин) составили план. План был простой: унизить императора (неясно, планировалось ли его сместить или просто унизить), избавиться от Юдифи и убить Бернара Септиманского.

С точки зрения мятежников, вся пьеса была трагедией. Хотя у них был перевес сил, они полагали, что их вынудили на подобные шаги, поскольку император поддался влиянию дурных советников (главным образом Бернара) и пренебрег общим благом. Армии франков терпели поражение на границах империи – явный знак Божьего гнева на весь народ франков.

Мировые события, складывающиеся не в пользу франков, также доказывали немилость Бога. В начале IX века франки были поразительно грамотным народом. Они читали – и они писали. Сторонники мятежников, зная, что у них есть аудитория, сочиняли многочисленные проповеди, хроники и прочие документы, которые не дошли до наших дней. В них они убедительно доказывали, что причина несчастий народа – в императоре или, по крайней мере, в императорской постели. Повстанцы, как это ни парадоксально, использовали господствующую идеологию, согласно которой франки были богоизбранным народом, пользующимся расположением Бога. Эта идеология являлась прочным фундаментом, на котором строилась империя, особенно с тех времен, когда правители франков еще более укрепили эту веру своими военными победами и государственной мощью. Но теперь франки отступали. В империи настали тяжелые времена.

И мятежники углубили трещину в идеологическом фундаменте интеллектуальным оружием. Почему бы не атаковать противников пергаментом и чернилами, словами и проповедями, а не огнем и мечом? Мятежники полагали, что укрепляют империю, говоря горькие истины о ее развитии. Они указывали на проигранные битвы, утверждая, что, хотя император, несомненно, ответственен за это, но лишь потому, что поддался влиянию Бернара и новой королевы.

Обвинения звучали весьма впечатляюще, не уступая по сверхъестественной дикости словам Вигго. Историк Теган писал, что обвинения были слишком «зловонными, чтобы их произнести или поверить», но он, равно как и Астроном, подтверждал, что Юдифь использовала магические привороты, чтобы обмануть Людовика и заманить в постель Бернара. Но и Бернар был виновен – нельзя считать его простой жертвой женского ведовства. Поскольку Бернар был крестником Людовика, секс с Юдифью был не просто адюльтером, но инцестом. Архиепископ Лиона Агобард писал, что красота Юдифи была кривым зеркалом: за прекрасным лицом скрывалась грязная распущенность в постели, где королева постоянно наставляла рога императору[47].

В 850-е годы монах Пасхазий Радберт (он был связан с Валой, который одним из первых лишился власти после прихода Людовика Благочестивого и затаил обиду) описывал похождения королевы в самых грязных деталях[48]. Он был резко настроен против Юдифи, которую именовал Юстиной. И вот тут нам, просвещенным людям XXI века, следует сделать паузу и научиться понимать критику с точки зрения просвещенных людей IX века. Недостаточно просто сказать, что что-то в настоящий момент (конец 820-х годов) было дурно. Нужно совместить текущие события с историческими прецедентами, в идеале – библейскими. Таким образом, именование Юдифи Юстиной служило для просвещенных кругов двойным обвинением. Юстина, которую подразумевал Пасхазий, это императрица IV века, почти разрушившая Римскую империю и жестоко преследовавшая одного из Отцов Церкви, Амвросия Медиоланского (Миланского). Но это имя напоминало современникам еще и о ветхозаветной Иезавели, сыгравшей ту же роль в истории древнего Израиля. Иезавель была женой царя Ахава и убедила его поклоняться Ваалу, а не богу Израиля, и даже убила многих пророков, выступавших против такого шага.

Этими аргументами интеллектуалы-мятежники оправдывали нарушение вассальной клятвы. Они риторически связывали Юдифь с Иезавелью и Юстиной. Согласно такому женоненавистническому взгляду на историю, эти женщины не только принесли катастрофу своим царствам, но еще и пришли к власти с помощью черной магии. По крайней мере, стремительное возвышение Юдифи объяснялось именно этим. Некоторые мятежники утверждали, что Юдифь – ведьма, а Пасхазий заявлял, что и Бернар – колдун и тиран, вознамерившийся прийти к власти. Юдифь же, то есть Юстина, была шлюхой, которая вместе с Бернаром решила отравить Людовика Благочестивого, убить его сыновей и представителей высшей знати империи. А после Бернар и Юдифь будут править на руинах. Двор же, по словам Пасхазия, погряз в «соблазнах и прорицаниях колдунов…которые стеклись во дворец со всех уголков света, словно сам Антихрист явился со своим колдовством». В соответствии с такой логикой дети императора и самые достойные дворяне империи просто обязаны были действовать. Таков был их священный долг.

Сексуальные намеки на развращенность императрицы почти наверняка были ложны. В истории мужчины часто старались дискредитировать не нравившуюся им королеву. Но за этими грязными слухами скрывалась реальная проблема: Юдифь и Бернар объединились и вместе стали контролировать доступ к императору, богатству и привилегиям. Камерарий (по свидетельству самых достоверных источников) вместе с королевой отвечал за императорскую казну, распределение даров и прием гостей и придворных. В мире, где во всем видели промысел Божий, где демоны и ангелы могли говорить правду о коррупции при дворе, обвинения в супружеской измене и ведовстве помогали франкам осмысливать столь неожиданную смену политической фортуны.

Со всем этим Людовик столкнулся во время встречи с мятежниками во дворце в Компьене. Дворцы Каролингов почти всегда были грандиозными, многоэтажными постройками, господствующими над местностью. Обычно они представляли собой несколько зданий, соединенных крытыми переходами. Залы украшали роскошные ткани и росписи. В поэме 20-х годов IX века описывались настенные росписи дворца в Ингельхайме. Сюжетом этих росписей стала история христианского правления (с точки зрения франков), которая началась в библейские времена, продолжилась при римских императорах-христианах и достигла кульминации, когда Карл Великий покорил саксов. Дворец в Компьене был таким же.

Людовик наверняка встретился с сыном и мятежниками в главном зале. В огромном помещении на подиуме стоял императорский трон, окруженный символами власти. Но Пипина и его соратников это не устрашило. Они громко высказали свои обвинения перед собравшимися дворянами. В воздухе витал запах ладана, и атрибуты власти обернулись против правителя, превратив тронный зал в некое подобие суда. Когда Пипин выступил вперед, взял отца под арест и послал своих людей за Юдифью и Бернаром, дворяне и священнослужители громко выразили согласие. Людовик предусмотрительно посоветовал Бернару бежать еще до начала встречи, и к этому моменту тот уже находился в Барселоне, где был недосягаем для мятежников. Юдифи повезло меньше.

Людовик оставил супругу в монастыре, расположенном примерно в сорока милях к востоку, где она, как он считал, была в безопасности. Но мятежники под руководством Пипина, Матфрида и Гуго отправили за ней своих придворных. Королеву нашли в базилике монастыря – по церковному закону она была неприкосновенна, ибо Церковь даровала убежище даже самым отъявленным преступникам. Но люди Пипина, обнажив мечи, ворвались в базилику, отшвырнули монахов и остались глухи к мольбам аббата. Они громко высказали обвинения в ведовстве и супружеской измене, схватили Юдифь и в буквальном смысле слова выволокли ее из церкви. По пути в Компьен Юдифь, несомненно, пытали, и жизнь ее находилась в опасности. Спасла ее лишь готовность немедленно уйти в монастырь (и убедить Людовика поступить так же).

Казалось, мятежники победили и заговор увенчался успехом. Юдифь отправили в монастырь святой Радегунды в Пуатье – эта территория находилась под контролем Пипина Аквитанского. Схватили также братьев Юдифи – их заставили принять монашеские обеты и отправили в аквитанские монастыри. Бернар скрылся – его не арестовали, но власти он лишился. Император был унижен, жена его истерзана и изгнана, знатные сторонники насильно пострижены в монахи или лишены земель. Это была не открытая война, но армии уже выдвинулись на поле. Пипин, Гуго, Матфрид и их союзники использовали угрозу насилия для достижения своих целей, и их не пугало то, что империя франков оказалась на грани гражданской войны. Император и императрица были арестованы, дворяне поддержали мятежников, а средний сын Людовика, Пипин Аквитанский, пришел к власти.

А потом ситуация изменилась. В мае 830 года наконец-то прибыл старший сын Людовика Благочестивого, Лотарь. Слухи о его прибытии и о его связи с мятежом сыграли главную роль в решении Людовика встретиться во дворце со своими врагами. Но даже сегодня мы не можем точно сказать, намеревался ли Лотарь присоединиться к мятежникам или нет. Мятеж, по-видимому, задумывался с 828 года, когда Пипин и Лотарь встретились по пути в Испанскую марку только для того, чтобы неожиданно распустить войско против воли отца. Такое толкование этой встречи, возможно, имело смысл для Пипина, обиженного вмешательством отца в дела Аквитании и опалой Гуго и Матфрида годом раньше. Но у нас нет никаких оснований считать, что и Лотарь был этим столь же недоволен. Наставник Лотаря Эйнхард, да-да, тот самый автор истории Вигго (и знаменитой биографии Карла Великого), испытывая острое желание восстановить правильный порядок вещей, в начале 830 года написал своему ученику письмо, в котором рассказал о заговоре против его отца и посоветовал не поддаваться на уговоры и не присоединяться к мятежникам, а проявить благоразумную и угодную Богу сыновнюю преданность. Даже Астроном, который впоследствии никоим образом не одобрил поступки Лотаря, довольно неоднозначно описывает его роль в событиях. Астроном писал, что, прибыв на встречу с мятежниками, Лотарь «никак не оскорбил своего отца, но одобрил сделанное»[49]. Возможно, Лотарь участвовал в заговоре Пипина, но можно предположить, что, прибыв во дворец и увидев большую армию разъяренных мятежников, он счел благоразумным присоединиться к ним. По крайней мере, на время.

В любом случае, появление соимператора Лотаря изменило политическую ситуацию с полного переворота на возвращение к статус-кво до 829 года, то есть до возвышения Бернара Септиманского. Матфрид получил свои земли, брата Бернара ослепили и изгнали. Лотарь вернул себе титул соимператора, и никто не стал пытаться отстранить от власти Людовика Благочестивого. Отец и сын продолжили править, как раньше, их имена по-прежнему появляются на имперских документах. Мятежники, одержав победу, рассеялись и не стремились к иным переменам. Терпение возобладало. А может быть, Лотарь просто тянул время, позволив отстранить Бернара от двора (или даже поспособствовав этому), но при этом защитив отца?

Похоже, именно так все и было. Людовик попросил, и Лотарь согласился вынести вопрос судьбы старшего императора на очередное собрание, созванное в начале осени в Неймегене (территория современных Нидерландов). Для Людовика – и, пожалуй, для Лотаря – это стало блестящим политическим шагом.

Самое главное – центр событий сместился от оплота мятежников к востоку, что позволило выступить на стороне отца сыну Людовика, Людовику Немецкому (он все еще был женат на сестре императрицы Юдифи и пока что не участвовал ни в каких заговорах). Во-вторых, Людовик Благочестивый умело организовал предстоящее собрание, чтобы ограничить состав присутствующих. Так, например, один из главных мятежников не был допущен на собрание по общему согласию, потому что прибыл «враждебно» (то есть привел с собой вооруженных сторонников). Вала, давний враг Людовика и один из главных советников Лотаря, также был отослан в свой монастырь, поскольку было решено, что он забросил аббатские обязанности. Таким образом, два главных мятежника, располагавших широкой сетью сторонников, были эффективно устранены.

Однако угроза хаоса и насилия не ослабела. Когда собрание началось, фракция мятежников очень быстро поняла, что их перехитрили. В отчаянии они воззвали к Лотарю, с тем чтобы он начал войну во имя свержения отца с трона ради всеобщего блага. Судьба мятежников висела на волоске. Им нужно было победить – иначе виселица. Пока Лотарь размышлял – или, скорее, делал вид, что размышляет – участники собрания обрушились «друг на друга в почти безумной ярости», как описывал эти события Астроном. В главном зале дворца раздавались крики, звенели мечи, от сводов эхом отдавались яростные вопли.

А пока дворяне в окружении дворцовой роскоши выясняли отношения в главном зале, Лотарь отправился к отцу в один из множества небольших залов для личных переговоров. Мы не знаем, о чем они говорили, но решение было принято. Вскоре после этой встречи и до того, как пролилась первая кровь, главный зал дворца в Неймегене вновь преобразился. Соимператоры во всех регалиях вышли в центр зала, явив собравшимся имперское величие. Вместе. Шум прекратился. Изумленные дворяне взирали на императоров. При поддержке старшего сына Людовик приказал арестовать зачинщиков, что было исполнено. Мятеж закончился жалобными стонами дворян, устрашенных прямой демонстрацией величия двух императоров.

Если мятежники надеялись, что терпение пойдет им на пользу, они ошиблись. Императорский титул все еще имел огромное значение – не только для сыновей Людовика, но даже для мятежников.

Людовик немедленно принялся за восстановление порядка и первым делом спас свою жену, императрицу. Он освободил Юдифь из монастыря, она поклялась, что все обвинения в сексуальном ведовстве и супружеской измене были ложны, и императрица вернулась ко двору. В том же году Бернару тоже позволили оправдаться, хотя ко двору не вернули. Прошло меньше года, и Людовик вновь посетил места своего унижения, Компьен и Неймеген, где вновь созвал дворян. На сей раз императора сопровождали трое старших сыновей (Карл Лысый не упоминается, что вполне понятно – ведь ему было всего семь лет).

Все заговорщики (разумеется, кроме сыновей императора) были приговорены тремя сыновьями к смерти, но Людовик Благочестивый тут же заменил казнь заключением в монастырях и изгнанием. Какая ирония судьбы! Братья – мятежник Пипин, возможный мятежник Лотарь и совершенно не мятежник Людовик Немецкий – сурово осудили заговорщиков, император же проявил милосердие. К концу 831 года Людовик полностью помиловал почти всех бунтовщиков (за исключением Валы, который так и остался в изгнании – Людовик Благочестивый слишком сильно его не любил) и позволил им покинуть монастыри.

И это, как показали дальнейшие события, оказалось огромной ошибкой.

Хотя собрание в Неймегене завершилось вполне мирно, печать была сломана. Конечно, в попытке переворота не было ничего беспрецедентного, в чем и заключалась проблема. Недовольные императором влиятельные дворяне сплотились вокруг столь же недовольного сына правителя – то же самое произошло в Баварии с Пипином Горбатым в 792 году. В 830 году эта роль досталась Пипину Аквитанскому. Но, в отличие от 792 года, мятежники почти победили. Они оставались вне подозрений, пока не окружили целой армией дворец Людовика. Людовик был арестован, его жену подвергли пыткам и заключили в монастырь. Его старший сын ненадолго взял власть в свои руки. Но важнее всего то, что, в отличие от событий 792 и даже 750 года (когда другой Пипин возвел династию Каролингов на престол), франкская знать начала войну против правителя. Бескровный мятеж чуть было не превратился в кровавый – и очень быстро.

Итак, мы имеем три попытки переворота, трех Пипинов. Хотя имена – это чистое совпадение, но не стоит его недооценивать. Имена и символы обладают силой. События (действия Юдифи/Юстины/Иезавели) обладают еще большей силой, если интерпретировать их сквозь призму истории. К 831 году практически каждый знатный франк понимал, что хотя бы один сын пошел на открытый мятеж и решил свергнуть отца. И стало намного проще представить повторение подобных событий в будущем. Табу было нарушено.

Да, Людовик Благочестивый вернулся в Ахен и продолжил править. Но было ли его положение прочным? Гуго и Матфрид находились на свободе. Вала злился в монашеской келье в Корби. Пипин кипел от негодования. Людовик Немецкий устал ждать награды за спасение отца. Настроение Лотаря нам неясно, но его вновь отослали за Альпы в Италию, подальше от центров власти. И все же никто из них в тот момент не предпринимал активных действий по убийству или аресту остальных. Хотя ударная волна событий 830 года продолжала распространяться по империи, если бы все повели себя нормально, в империи вновь мог бы воцариться мир.