– Господин Шереметевский, чем порадуете нас, сирых провинциальных полицейских, в этот раз? – в голосе исправника звучала неприкрытая издёвка, на лице появилась глумливая улыбка.
– Пока ничем, – в ответ улыбнулся Леонид Алексеевич. Не устраивать же перепалку из-за едкости, которая была хотя и обидной, но справедливой. Несколько дней прошло пусть в не совсем бесплодных поисках, но результата пока не видно.
– А я-то надеялся, что ещё день-два – и преступник будет у нас за решёткой. А оно вон как.
– Работаем, – скромно произнёс петербургский чиновник.
– А мы тоже не лыком шиты! – вдруг выпалил Гречёв и тут же прикусил язык, сетуя на себя, что сказал не то, что надо. Слишком рано начал хвастать. – Нет-нет, это я так, о других делах.
– Если коротко, Андрей Иванович, – всё-таки ссориться с местными властями последнее дело, Шереметевский об этом всегда помнил, – чиновник для поручений Коцинг сейчас находится в Новгороде, Гурский – в Череповце, каждый из них проверяет и уточняет полученные сведения. Вот, например, Роман Сергеевич отправился дальше по уезду, так что результат не заставит себя ждать. Просто не хотелось бы потревожить нашего убийцу. Заподозрит, что идёт на него охота, – затаится, а возможно, и уедет в соседнюю губернию. Так что работаем, Андрей Иванович, как считаем правильным.
– Похвально, – кивнул исправник. – Простите, что мы не такие расторопные. Да и опыта, как вы понимаете, у нас поменьше вашего. Не всегда можем охватить, так сказать, всю картину в целом.
– Андрей Иванович, я к вам по делу…
– Слушаю, – проявил заинтересованность исправник, в глазах его даже загорелись огоньки.
– Я вам говорил, что под Рождество замёрз после выпитого в трактире Пров Сергеевич…
– Купец Сидоров, как же, помню. Жалко Прова Сергеевича. Посидел бедолага в трактире, чарки не рассчитал, – хотя я не слышал, чтобы он злоупотреблял, – но до дома так и не дошёл. Споткнулся, бедняга, и… нет больше человека.
– Вы правы, Андрей Иванович, но удалось выяснить, что, оказывается, помогли бедолаге отправиться к праотцам.
– Как? – У исправника пропало всякое желание ёрничать и ставить петербургского чиновника на место. – Вы хотите сказать, что мы проглядели убийство?
– Андрей Иванович, – покачал головой Шереметевский, – никто же не пытался связать воедино смерть девиц и безвременную кончину Прова Сергеевича?
– А они тут при чём? – искренне удивился Гречёв.
– Сидоров – свидетель, он нашёл тело четвёртой по счёту покойницы.
– Всё равно не понимаю, – махнул рукой исправник и тяжело опустился на стул.
В голове местного полицейского начальника перемешались все мысли, лишь всплывали какие-то обрывки фраз и видений, словно он смотрел на движущиеся картинки. Господи, об этом же непременно доложат в министерство, а там… Не хотелось дальше думать.
– Как же так? Почему никто не… не… не обратил внимания на сей факт? Почему?
– Андрей Иванович, не всегда кажется очевидным то, что происходит. Я повторюсь, и мы иной раз попадаем в подобные ситуации, – успокоил исправника Шереметевский. – Не всегда становится сразу понятно – преступление это или обычный несчастный случай.
– Но чем купец Сидоров убийце не угодил?
– Вы сказали «убийце» и попали в точку – это тот же самый злодей, что усеял ваш город женскими трупами.
– Я не совсем…
– Андрей Иванович, беда Прова Сергеевича в том, что он оказался на месте преступления не в то время. Он видел убийцу и, вероятнее всего, смог бы его опознать.
– Но ведь, если не ошибаюсь, Сидоров нашёл труп в сентябре или в октябре, а его… только сейчас, ну, месяц назад. Почему так?
– Видимо, убийца прослышал о том, что губернатор собирается прибегнуть к помощи столичных сыскных агентов.
– Сейчас февраль, а Пров Сергеевич замёрз в начале января. Что-то я не пойму… Наш злодей что, провидец?
– Пока я вам ответить не могу, но обязательно постараюсь найти отгадку.
– Леонид Алексеевич, чем вам могу помочь лично я?
Игнатий Тимофеевич с виду не походил на управляющего. По неказистой одежде его можно было принять за работника, которого наняли на сезонные работы. Лет под шестьдесят, с крепкими руками, тусклым невзрачным взглядом и подёргивающейся щекой.
– Нет, господа, – заявил он не слишком приятным простуженным голосом, – какие бы у вас дела ни были, откуда бы вы к нам ни прикатили, – посмотрел пристальным взглядом на Турского, – к Ивану Сидоровичу я вас пустить не могу. Не хватало ещё, чтобы он разнервничался. Нет, господа, если у вас есть какие вопросы, задавайте их мне. Постараюсь ответить на все.
– Не здесь же? – Брови станового сошлись на переносице.
– Прошу за мной. – Управляющий повернулся спиной к гостям, которые последовали за ним чередой, словно утята за матерью.
Комната, в которой они оказались, была небольшого размера, квадратная, две на две сажени. Посредине стоял небольшой стол, вокруг него – четыре стула, на столе – самовар с идущим из трубы белёсым дымом берёзовых дров.
– Прошу, господа, садитесь, – теперь голос управляющего звучал приятнее, словно говорил другой человек. – Чаю?
– Не откажусь, – Гурский сел первым.
Игнатий Тимофеевич не стал торопить визитёров. Разлил по чашкам горячий напиток, достал из стоящего в углу шкафа печенье и пирожки, оказавшиеся довольно свежими, видимо, вытащенными из печи с утра.
Пили чай в молчании, только переглядывались – кто же первым начнёт непростой разговор?
Роман Сергеевич с той самой минуты, как сел за стол, знал, что начинать придётся ему. Поэтому, выжидав несколько минут, отставил чашку в сторону.
– Благодарю за угощение, Игнатий Тимофеевич, – и петербургский чиновник положил локти на стол. – Простите за столь бесцеремонное вторжение, но дело, ради которого мы хотели обеспокоить Ивана Сидоровича, не терпит отлагательств. И мы приехали в первую очередь за вашей помощью.
– Чем же я могу помочь сыскной полиции, да притом столичной? – спросил управляющий с некоторой иронией в голосе. Когда ему представили Гурского, Игнатий Тимофеевич и глазом не моргнул, не выказав ни толики удивления. А вопрос свой задал как будто с подковыркой, хотя в глазах его и заблестели искорки понимания. Но свою догадку он не озвучил.
Ждал.
– Игнатий Тимофеевич, дознание, которое я веду, привело именно в эти края и именно в этот дом.
В глазах управляющего заметны были понимание и в то же время ожидание.
Опять пауза.
Откуда-то доносились глухие голоса, но понять, о чём беседуют, было невозможно.
– Моё дознание связано со смертью…
– Кого? – выдохнул Игнатий Тимофеевич, как будто бы ждал такого известия уже давно.
– Если вы об Анастасии, то пока её судьба мне неизвестна.
– Тогда что же она натворила, если вы явились из столицы к нам?
Гурский пожалел, что у него нет таких способностей, как у Леонида Алексеевича, – тот нашёл бы, с чего начать разговор.
– Игнатий Тимофеевич, давайте с вами порешим: сперва я задаю вопросы, а потом уж вы.
– Нет, – категорично заявил управляющий, – так не пойдёт. Я хочу услышать ответ, когда задам вопрос. Таким образом…
– Хорошо.
– Где сейчас Анастасия?
– Это я и выясняю.
– Понятно, – процедил тот сквозь зубы. – Это по её милости Иван Сидорович сейчас прикован к постели, разговаривать ни с кем не хочет.
– Я знаю, – сказал Гурский.
Собеседник посмотрел прищуренными глазами сперва на станового, потом на урядника.
– Вы не ответили, что она сотворила.
– Возможно, – аккуратно подбирая слова, ответил Роман Сергеевич, – она причастна к ряду тяжких преступлений. Убийств, если говорить точнее.
Глаза Игнатия Тимофеевича тут же впились немигающим взглядом в петербургского чиновника.
– Убийств? Анастасия? – управляющий не скрывал ни потрясения, ни тяжести, которая вдруг обрушилась на него.
– Да, убийств. Именно поэтому я здесь и надеюсь получить важные сведения для дальнейшего дознания.
– Чем же я могу помочь? Ведь Анастасия сбежала из дому ещё летом, и от неё до сих пор нет никаких вестей.
– Она прихватила с собою документы, деньги, драгоценности?
– Деньги и драгоценности, – осипшим голосом произнёс Игнатий Тимофеевич, то ли повторяя за Гурским, то ли подтверждая его слова.
– Сколько денег и много ли украшений?
– Денег – три с половиной тысячи. Я их как раз получил за продажу сена и соломы. А вот сколько драгоценностей, сказать не могу. Иван Сидорович баловал Анастасию и сам заказывал золотые перстни, бусы, броши и иные… безделушки, – добавил управляющий, – так Иван Сидорович их называл.
– Ну, приблизительную их стоимость вы же знаете?
– Знаю точную: девяносто девять тысяч пятьсот двадцать пять рублей.
– Сколько?! – одновременно произнесли урядник и становой.
– Девяносто девять тысяч пятьсот двадцать пять рублей, – повторил Игнатий Тимофеевич, не поднимая взгляда.
– Вам известны обстоятельства её внезапного побега?
– Только со слов других людей. Простите, я был слеп и ничего не замечал. Да и от Анастасии такого никто не ожидал. Покинуть благодетеля, который в тебе души не чает, готов всё состояние отписать… Я не понимаю её поступка. Тем более что она проявляла талант в написании картин. Хозяин даже из столицы приглашал учителей, те тоже хвалили, но…
– Вы обращались в полицию?
– Нет, какая полиция? Ивану Сидоровичу не нужна была лишняя огласка, да и как сообщить, что твою воспитанницу уводят у тебя из-под носа? Вот я и обратился к нашему Игнатьеву, – управляющий кивнул в сторону урядника, – чтобы без шума нашёл сбежавшую, но всё оказалось тщетно. Вот тогда Иван Сидорович расхворался и слёг в постель.
– Правда, что Анастасия – его дочь?
Управляющий перевёл взгляд со станового на урядника, потом обратно и покачал головой: мол, как же так, ничего сохранить в тайне нельзя!
– Если вы уже знаете, зачем лишние вопросы?
– Слухи к делу не подошьёшь, а мне нужна правда, чтобы разыскать Анастасию. Вы знаете, с кем она бежала?
– Знаю.
– Как его имя?
– Представлялся как Александр Александрович Иванов.
– Что вам ещё о нём известно?
– Я с ним близко знаком не был, – Игнатий Тимофеевич провёл пальцами по щеке, – но слышал, что сей господин приехал в наши края из Кексгольмского уезда Выборгской губернии.
– Вы посылали туда запрос? – спросил Гурский урядника.
– Да, и мне ответили, что господин с таким именем в их уезде не проживает.
– Не могло быть иначе, – хмыкнул Роман Сергеевич. – Что вы ещё знаете об этом Александре Александровиче Иванове?
– Одно время Александр Александрович навещал Ивана Сидоровича. Только потом стало ясно, что господин Иванов имел целью визитов совсем другую особу…
– Анастасию?
– Именно её.
– Что вы о нём можете рассказать?
– Да я толком его не знал. Я – управляющий и среди гостей не фланировал, когда они наезжали. Больше с ним хозяин общался – закроются, бывало, в кабинете и там беседуют. О чём, ей-богу, не знаю, да мне и не до гостя было. Столько дел по имению и хозяйству.
– Часто бывал в доме господин Иванов?
– Не то чтобы часто, – уклончиво ответил Игнатий Тимофеевич.
– Но вы могли его хорошенько рассмотреть?
– Мог, но не приглядывался я к нему. Ну, приходит, хоть какое-то развлечение хозяину. А тут вдруг призывает меня к себе Иван Сидорович и строго-настрого запрещает его даже на порог пускать. Что там между ними произошло, не знаю.
– Любопытно, – протянул Гурский. – И после этого Анастасия пропала?
– Не сразу, месяца через три.
– А вы, Игнатий Тимофеевич, об этом обстоятельстве ничего мне не говорили, – с некоторой обидой произнёс урядник.
– Хозяин не велел, а его слово крепко, как алмаз. Если что приказал, то перечить никто не смеет.
– Давайте прекратим обиды. Мы собрались по серьёзному делу, – нахмурился Гурский. – Игнатий Тимофеевич, вы можете описать господина Иванова?
– Роман Сергеевич, – управляющий в первый раз назвал петербургского чиновника по имени и отчеству: видимо, начал питать тёплые чувства к сыскному агенту, от которого зависело теперь возвращение Анастасии домой и следовательно, здоровье хозяина, – я не мастер, да и времени прошло вон сколько…
– А вы попробуйте.
– Ну, что я помню?.. Высокий, стройного телосложения…
– По выправке – военный или нет?
– Нет, думаю, он в армии не служил.
– Значит, не бывший офицер, – сказал тихо Гурский.
– Так… высокий, я уже сказал. Руки холёные, но всегда, даже в тёплое время, ходил в перчатках, тонких таких.
– Но вы же руки рассмотрели?
– Ну да, хотя внимания особо не обращал. Лицо такое вытянутое, прямо-таки лошадиное, худобы добавляли впалые щёки и бородка такая, профессорская…
– Почему профессорская?
– У нас по соседству профессор проживает, так у него такая же. Только у профессора чёрная, а у этого русая, и такие же волосы.
– Седина, шрамы у него были?
– Увы, боюсь вас разочаровать. Господин Иванов, видимо, подкрашивал волосы, так что седины ни в бороде, ни в волосах я не видел. Глаза, правда, странные, – Игнатий Тимофеевич на миг задумался, – блёклые какие-то, то ли от болезни, то ли ещё по какой причине, не знаю. Может, такие от матери с отцом достались, не ведаю. Но как посмотрит, так сразу кажется… Ну, неприятный взгляд: сам вроде улыбается, а глазами так и сверлит. Что ещё? Одежда на нём всегда выглажена, без единой складочки, обувь начищена, блестит как зеркало. Я даже удивлялся.
– А как выглядела Анастасия?
– Анастасия? – переспросил Игнатий Тимофеевич. – Даже не знаю, что сказать.
– Ну, волосы, глаза, лицо, – подсказал Гурский.
– Волосы… – Управляющий задумался, но тут же спохватился: – А вы на фотографической карточке сами увидите.
– Вы говорили, что Анастасия рисовала. Остались ли после неё картины или рисунки?
Вот кого первым не ожидал увидеть в своём кабинете, так это Пронина. Надзиратель 2-го участка славился не только мрачным настроением и некоторым тугодумством, но и неторопливостью решений. Теперь он сидел перед Гречёвым, но не смел положить ногу на ногу – то ли субординация не позволяла это сделать, то ли остатки армейской дисциплины.
– Андрей Иванович, у меня есть человек, – произнёс после пожелания здравия Иван Фёдорович.
– Какой такой человек? – не сразу сообразил исправник, занятый своими мыслями.
– О котором вы давеча говорили, – голос Пронина звучал невозмутимо, тихо, с басовитыми нотками.
– Что я говорил? – Гречёв не мог отойти от разговора с Шереметевским. Мало того, что к убитым девицам добавился труп купца Сидорова – оказалось, что и тот погиб от руки злодея.
– Андрей Иванович, вы же нам сказали, – надзиратель огляделся по сторонам и, наклонившись вперёд, понизил голос: – Нужен человечек, чтобы подсунуть его петербуржцам как убийцу.
– Ах, это, – припомнил исправник и с облегчением вздохнул. Его всё ещё беспокоила смерть Прова Сергеевича: вот сынок его узнает новые сведения и поднимет волну недовольства. Как же так? Местные власти даже не обратили никакого внимания на причину смерти. Попросту отписались и положили дело под сукно, чтобы не вести дознания. – Да-да, помню.
– Человечек у меня есть, – повторил Пронин, – но его надо подготовить.
– Это не проблема.
– Потом, после суда, он хочет исчезнуть с новым паспортом и некоторой суммой денег.
– И это решаемое дело, – исправник, казалось, не слушал надзирателя, а задумался о своём.
– Андрей Иванович, вы хотите с ним поговорить?
– Увольте, – скривился Гречёв. – О чём мне с ним разговаривать?
– О деле, Андрей Иванович. Ведь его надо подготовить к допросам господ из столицы. Они наверняка захотят пообщаться с убийцей, ведь ради него они сюда посланы?
– Хорошо, Иван Фёдорович. А что за человек?
– Кузьма Лебёдкин.
– Какой это Лебёдкин?
– Есть на моём участке такой, семь лет в тюрьме просидел.
– Не выдаст?
– Нет. Надёжный человек, хотя известен соседям как буян и пьяница. Но ради новых документов и денег готов сознаться во всём, даже в убийстве… Папы Римского или Александра Македонского.
Коцинг устал от переездов – то из деревни в село, то из села в деревню. Хорошо ещё, что сейчас не лето: пусть холодно и снег, но дороги подморожены и по ним можно катить на санях, не испытывая бока на прочность.
Первые две женщины совсем не походили на описанную госпожой Серовой Екатерину Матунину. Одна – мать четверых детей – из дому никуда не выезжала, только в соседний погост к тётке. Сама была уставшая и совсем некрасивая, волосы торчали, как у старой ведьмы. Новой одежды никогда не имела, а донашивала за сёстрами, которые ничем не отличались от младшей – такие же запуганные.
Екатерина сразу же от всего открестилась.
– Бог с вами, откуда мне знать? Не знаю я никого. Вы, барин, что-то путаете, не ездила я в Тихвин.
Действительно, староста подтвердил, что Матунины живут тихо-мирно, хотя бывает, что муж жену по огороду гоняет. Так, то за дело.
Второй Екатерины Коцинг в живых уже не застал – провели его к могиле. Долго мать крестилась, потом рассказала, что Катенька прошлой зимой пошла на речку по воду, да провалилась. Отогрели её, но потом… столько она, бедняжка, мучилась, да не сдюжила, горячка её и съела.
Третья Екатерина Матунина и статью, и красотой подходила под описание искомой девушки, которая приходила для заказа платьев в мастерскую Серовой. Но… чего-то в ней недоставало, и только спустя некоторое время Яков Яковлевич понял, чего именно.
«Яркости, – осенило Коцинга, – и уверенности в себе».
Не могла она разговаривать свысока с госпожой Серовой. Эта больше на роль просительницы годилась, чем барыни. Притом эта Екатерина в последний год никуда не отлучалась.
Отрицательный результат – тоже хорошее дело: не надо уклоняться по неверной тропке в сторону. Теперь можно сосредоточиться только на основной дороге и ещё некоторых тропинках, которые стоит проверить, хотя бы ради проформы.
– Тогда скажи-ка мне, Катенька, – Коцинг уже собрался уходить, но вспомнил, что одного из главных вопросов не задал, – кто из твоих знакомых мог представиться твоим именем и фамилией?
– Барин, почём я знаю? – глаза девушки округлились, словно два новых серебряных полтинника.
– Из деревни в последнее время кто-нибудь уезжал?
– Петька Тимофеев в город подался…
– Нет, – покачал головой Яков Яковлевич, – из особ женского пола и того же возраста, что и ты.
– Только одна.
– И кто?
– Верка Тимофеева.
– Сестра Петьки?
– Не, у нас полдеревни Тимофеевы, а другая половина Матуниными прозывается.
– Где она проживала?
– Барин, как выйдешь из ворот, так поверни направо. Их дом сразу увидишь, третий от нас.
Коцинг велел саням ехать за ним, а сам, утопая по щиколотку в снегу, пошёл к третьему дому. Покосившееся крыльцо, калитка в воротах открыта настежь, словно хозяева приглашали в гости.
Яков Яковлевич затарабанил в дверь, но ответом была тишина. Потом ему показалось, что изнутри кто-то отозвался.
«Показалось или нет?» – мелькнуло в голове, и петербургский чиновник толкнул дверь.
Та скрипнула – видно, петли не знали смазки.
– Хозяева, – крикнул Коцинг, – есть кто живой?
После улицы и сеней в жилом помещении показалось тепло, но это ощущение исчезло, когда петербургский гость остановился возле печи. Огонь едва теплился.
– День добрый, – сказал уже громче Яков Яковлевич, озираясь по сторонам.
Дом представлял собой пятистенок. Из второй комнаты послышался шум, и на пороге появился старик лет семидесяти, сгорбленный и с палкой в руке, на которую опирался.
– А ты кто? – спросил он вместо приветствия.
Коцинг окинул старика с ног до головы, словно прикидывая, стоит ли иметь дело с этим человеком.
– Полиция, – всё-таки ответил Яков Яковлевич.
– И чего тебе надо, любезный? – голос не соответствовал не только возрасту старика, но и всему его виду.
– Вопросы есть.
– Вопросы, – хмыкнул хозяин, – у кого их в жизни нет? – философски заметил он, и отчего-то блеснули старческие глаза. – Задавай, любезный, вопросы, а то не успеешь.
– Почему не успею? – удивился петербургский чиновник.
– Так помру я, и отвечать станет некому.
– Так ведь жив пока.
– Это кажется, что жив, а на самом деле осталась мне четвертинка с горбинкой, да поле с могилкой.
– Может быть, для начала присядем? – Коцинг указал на скамейку.
– Можно и присесть, – согласился старик.
Сели на разные скамьи, лицом друг к дружке.
– Господин хороший, что тебя к нам привело?
– Вера кем тебе, старик, приходится?
– Это какая из них? Если старшая, то дочкой, а если младшая, то внучкой.
– Вот младшая меня и интересует.
– Младшая, – опять хмыкнул. – То-то я вижу, что не старшая, – и старик прищурил глаза, – всем молодух подавай.
– Кому это – всем?
– Мужикам, прости, господи, душу мою грешную, – старик перекрестился и смахнул слезу со щеки. – Ходють и ходють, спасу от них нет, а эта… – и он выругался такими замысловатыми словами, что Коцинг и спросить ничего не смог – то ли от сдерживаемого смеха, то ли от вида старика, вмиг ставшего воинственным. – Старшая младшую в подоле принесла, так и эта туда же. Тоже, видно, хочет подол задрать. А!.. – старик махнул рукой, и палка упала на пол.
Коцинг поднял её и подал хозяину.
– Благодарствую, любезный, благодарствую. Так чего ты от меня хотел?
– Где сейчас Вера, ну, та, что младшая, значит?
– А я почём знаю? – искренне удивился старик, и Коцинг понял, что так сыграть неведение невозможно. – Вожжа ей под хвост попала, вот и подхватилась. Колечко золотое от моей Веры оставалось, так она и его забрала. Выгребла последние деньги и… Как летом укатила, так от неё ни одной весточки. Забыла, видно, старика. Куда ей обо мне помнить, ей только этих подавай… Появится, бесстыдница, как и мать, с полным подолом. Ты, ваше превосходительство, отправь её туда, куда Макар телят не гонял. Пусть там свои ручки… Эх… – И старик замолчал, тяжело дыша, словно мешки разгружал.
– Перед тем как уехать, она не говорила, куда собралась? – Коцинг не ожидал ответа, но слабую надежду питал. Могла же и сказать.
– Отчего же? Она мне тут, – старик покачал головой, и на глазах у него появились слёзы, которые он смахнул рукавом, – целое представление устроила. Сперва, говорит, поеду в Новаград наш, а потом – в саму столицу. Там не то что наша деревня, говорит, есть где развернуться.
– Стало быть, в Новгород?
– Ну да, я ж и говорю, в Новаград, туда в бытность свою младший мой Мишка уехал. Надоело ему, видишь ли, в селе прозябать. Лучше бы жребий в армию вытащил.
– То есть у тебя в Новгороде сын проживает?
– Я ж говорю, ваше превосходительство, Мишка у меня там.
– И давно уехал?
– Лет пятнадцать уж как. Этот хоть последнее не забрал, а иной раз кое-что и присылает, а эта…
– Скажи, где он в Новгороде проживает?
– Так откуда я знаю? – Старик оперся о палку.
– Ты ж сказал, что он письма присылал, – нахмурился Коцинг.
– Ну да, присылал.
– Где они?
Хозяин тяжело поднялся, прошёл к печи, рядом которой низко висела полка. Там покопался и вернулся со свёртком, который положил на колени и начал разворачивать.
– Вот они, – протянул петербургскому чиновнику, – только верни их мне, любезный. Это всё, что от детей моих осталось.
Яков Яковлевич начал перебирать письма, которые чередовались с открытками. Первое было написано десятью годами ранее, последнее – почти год назад.
Коцинг пробежал глазами первое письмо, второе. Ничего особенного. Пожелание здоровья, упоминание вскользь о хорошей жизни, не то что в деревне. Но с каждым посланием добавлялось хвастовства – может быть, оно и соблазнило племянницу Веру, рисовавшую в голове картины безбедной жизни.
Последний адрес Яков Яковлевич переписал в записную книжку.
– Значит, к Михаилу уехала Вера?
– Она так говорила. Когда пропала, я понял, что захотела богатой жизни. А где можно остановиться, хотя бы на первое время? Разве что у дяди, если, конечно, он не врал о своей жизни.
– Зачем ему врать?
– От хвастовства, – просто ответил хозяин и начал аккуратными движениями заворачивать письма в платок.
Петербургский чиновник поднялся.
– Уходишь?
– Служба, – развёл руками Коцинг.
– Увидишь Верку, не кори её за… – старик пожевал усы, – а впрочем, – тяжело вздохнул, – будь что будет. Что заслужила, пусть за то и отвечает.
Пришлось опять возвращаться в город.
Яков Яковлевич устал от переездов, но схваченный след, пусть и оставался призрачным, требовал проверки.
Не успела закрыться дверь за надзирателем Прониным, Андрей Иванович плеснул в рюмку наливки. В дверь опять постучали. Исправник так и застыл с поднятой рукой.
– Кого там чёрт несёт? – проворчал вполголоса Гречёв и убрал наполненную рюмку в шкаф. Только потом крикнул: «Заходите!» – и опять негромко выругался.
В кабинет проскользнул Цецура и, тихонько прикрывая за собою дверь, выглянул в коридор. За надзирателем никто не шёл, но осторожность он почитал превыше всего.
– Андрей Иванович, – Цецура подошёл поближе и сказал тем же тихим заговорщическим тоном:
– Когда к вам преступника привести?
– Какого преступника? – исправник оставался рассеянным и тяжело воспринимал чужие слова, всецело погружённый в размышления о карах небесных, имеющих большой шанс прилететь из столицы.
Сергей Яковлевич вначале опешил, но не подал виду. Сейчас он думал, что зря явился в управление – пусть бы лучше Пронин отдувался за двоих. Но делать нечего – если уж явился, надо продолжать.
– Вы же давеча говорили, что надо бы столичным гостям предоставить…
– Ах, да, – Гречёв вспомнил и кивнул на окно: мол, надо тем, приезжим. – Так что ты говорил о преступнике?
– Нашёл я подходящего кандидата на роль убийцы.
– И кто он?
– Местный учитель, проживает на моём участке, в самом конце улицы, рядом лес. Ну, в общем, его можно и отдать господам петербуржцам.
– Он сговорчивый? Ведь на суде его выставят кровожадным и не очень смышлёным.
– Говорил я с ним…
– Ты говорил? – вспылил исправник.
– Не прямо, Андрей Иванович, а намёками. Он оказался человеком искушённым, даже назвал статью из Уложения о наказаниях, по которой его осудят.
– И что? Он готов пойти на каторгу?
– Андрей Иванович, вы же говорили о новом паспорте и деньгах. Так вот, он готов исчезнуть. Такую возможность я ему обещал.
– Что его сподвигло на это?
– Так он человек одинокий – ни семьи, ни детей нет. Надоело ему прозябать тут у нас, вот и хочет жизнь свою начать заново.
– Не понимаю таких, – покачал головой исправник.
– Начитался он криминальных французских романов, вот голова и пошла кругом – возомнил себя преследуемым героем.
– Как же он детей учит?
– Узнавал я и это, Андрей Иванович. Отзывы от коллег и его начальства о нём самые что ни есть положительные. Хоть икону с него пиши и в самом Успенском соборе выставляй.
– Не проговорится? Дело-то деликатное, тут надо и на вопросы отвечать с рассудительностью, да и самому иметь в голове немного масла, чтобы не запутаться в показаниях. Он для такой цели годится?
– Годится, – заверил начальника Цецура.
– Тут до тебя Иван Фёдорович приходил, так у него кандидат в злодеи – местный пьяница. Ты представь, если с ним беседовать будут наши петербургские гости? Они ж на таких собаку съели, а тут пьяница и драчун.
– Иван Фёдорович по себе других судит, – хихикнул Сергей Яковлевич.
Исправник не стал поддакивать, а только нахмурился.
Шереметевский вышагивал по гостиничному номеру, помахивая правой рукой, словно дирижировал оркестром.
– Пров Сергеевич убит, это и к бабке не ходи. Только почему так грубо действовал злодей? Хотя нет, не грубо. Местные-то и не обратили внимания: упал человек, ударился головою, лишился чувств и больше не поднялся. Хороший, между прочим, ход. И от свидетеля избавился, и кровью не запачкался.
Леонид Алексеевич остановился, покачал головой.
– Именно так.
Фамилии девиц оставались неизвестными. Зато прозвучали имя и фамилия – Екатерина Матунина, хотя возможно, что это пустой след и таковой девицы не существует не только в уезде, но и в губернии. Теперь стоило ждать известий от Турского и Коцинга. Имелась надежда, что они ухватили за хвост удачу и вытянут счастливый номер. Хотелось действовать, но опускались руки. Получается, когда занимаешься делом, и голова, и руки, и ноги заняты. А сейчас и приложить себя не к чему.
Леонид Алексеевич машинально накинул пальто, застегнул пуговицы и хотел было выйти из номера, но на пороге столкнулся с доктором Сеневичем. У того под глазами чернели круги – то ли от переживаний, то ли от недосыпа.
– Здравствуйте, Леонид Алексеевич.
Шереметевскому не хотелось даже отвечать, он только кивнул в ответ.
– Вы куда-то собрались?
– Отнюдь не по делу, – всё-таки пришлось произнести исполняющему должность. – Хотел просто пройтись по свежему воздуху.
– Не помешаю?
– О нет. – Леонид Алексеевич закрыл дверь на ключ. – Вы что-то хотели?
– Мне который день не даёт покоя мысль, как убийца знакомился с девицами. Я посетил все заведения… ну, вы понимаете…
– Публичные дома?
– Да. Переговорил со всеми хозяйками, а потом и с…
– Понятно.
– Так вот, они мне поведали, что из их рядов никто не пропадал. – И смущённо добавил: – Соврать они не могли. Такое не скроешь, тем более что всем рты заткнуть невозможно.
– Вы правы.
В молчании прошли почти половину улицы. Под ногами хрустел сухой снег. Мороз покалывал лица словно иглами.
Доктор Сеневич близоруко щурил глаза, хотя на зрение не жаловался. Скорее всего, от снежной белизны.
– Я тоже над этим размышлял. В городе, а возможно, в уезде, пропали, прямо-таки испарились почти десять молодых девиц, словно жили в полной безвестности. Не кажется вам это странным?
– Конечно, кажется, – теперь к прищуру добавились морщины на лбу. – Тем более что они похожи друг на друга…
– Не совсем, – возразил Шереметевский. – На досуге, – на его лице промелькнула ироническая гримаска, – я рассмотрел сделанные вами фотографические карточки и вот что выяснил. Да, они внешне похожи. Фигуры, волосы, даже лица – но это только на первый взгляд, если не вдаваться в детали.
– Что вы имеете в виду? – заинтересовался доктор.
– Вот это я и хотел у вас узнать. Вы же их осматривали?
– Ну, кто ж ещё? – почему-то с обидой в голосе произнёс Сеневич.
– Вы обратили внимание, волосы у девиц были природного цвета или окрашены?
– Вы… – Руфим Иосифович запнулся, словно хотел возразить или возмутиться, но осёкся, даже остановился на дороге. Хорошо, что не было в этот час толпы горожан, иначе доктора бы затолкали. – Вот вы спросили, и только теперь я понимаю, что мне показалось странным. Вы правы, волосы. У некоторых цвет был природный, а другие точно были окрашены. Когда я искал на головах раны, то не обратил на это особого внимания, только отложилось в памяти.
– Думаю, вам сейчас не припомнить, какой длины были у них волосы?
– Увы, хоть на память я не жалуюсь, но спустя столько времени мне не вспомнить. А для какой цели вам это?
– Пока не знаю, но пришла такая мысль, а значит, надо найти ответ и на этот, казалось бы, не имеющий отношения к убийствам вопрос.
– Однако я не понимаю – если убийства совершал один и тот же господин, то как он знакомился с девицами? В заведениях никто не пропадал, а ведь самый простой путь – выбирать женщин именно там. И по цвету волос, и по стати, и даже похожих друг на друга. Но там… – и Сеневич пожал плечами. – Не понимаю.
Шереметевский нахмурился, но шага не сбавил. Хотел было что-то сказать, даже приоткрыл рот и вдруг застыл столбом.
– А ведь… – начал он и посмотрел куда-то в сторону, потом вверх. – Руфим Иосифович, а ведь вы правы. А я-то…
– В чём же это я прав? – изумился доктор, даже слегка вздрогнул от неожиданности.
– Наш убийца, надо отдать ему должное, изобретателен. Он решил, что не будет ходить по улицам и знакомиться с первой встречной. Тем более что ему нужна такая, исчезновением которой никто не озаботится.
– Не понимаю, – покачал головой Руфим Иосифович, словно хотел отогнать от себя какие-то мысли, не дающие ему покоя.
– Объявления! – торжествующе произнёс Шереметевский.
– Что – «объявления»?
– Он искал их по объявлениям.
– По каким объявлениям? – всё ещё непонимающе хмурился доктор.
– Ну, по объявлениям о найме гувернанток, горничных, учительниц.
Только теперь чело Сеневича прояснилось, и он начал постигать ход мысли петербургского чиновника.
– Вы полагаете, что убийца искал по объявлениям девиц, которые хотели найти места гувернанток и им подобных? Значит, он мог с ними встречаться и узнавать сведения от самих девиц – в беседе выяснял, будут их искать родственники в случае пропажи или нет.
– Вот именно, – подтвердил Шереметевский. – Как же я сразу не догадался? Это же так просто! Вот поэтому, если цвет волос ему не подходил, злодей или прямо предлагал перекрасить их в нужный цвет, или косвенно наводил девиц на такую мысль. А всё для того, чтобы получить хорошее место. Какой же я болван! Ну надо же! Почему я сразу не догадался, почему? Господи, столько времени потеряно!..
– Леонид Алексеевич, хотите, я добавлю ложку дёгтя?
– Валяйте. Ой, простите, Руфим Иосифович, я не хотел вас обидеть – вырвалось.
– Всё равно. Если девица жила на квартире, брала внаём комнату, то хозяева должны были заявить о пропаже жилицы…
– Это в том случае, если жилица не съехала перед смертью.
– Здесь вы правы, я об этом обстоятельстве не подумал. С чего вы хотите начать?
– С объявлений в местных газетах. Если убийца проживает в городе, то он непременно должен был начать свой кровавый путь отсюда. Это уж потом, чтобы не привлекать внимания, он, видимо, переместился в соседние уезды и, может быть, губернии.
– У нас в уезде не издаётся ни одной газеты, так что придётся начинать с Новгорода.
– Это сократит нам работу, хотя я бы на это особо не рассчитывал.
– Леонид Алексеевич, вы полагаете, покойниц может быть больше?
С фотографической карточки на Турского смотрели насмешливые глаза. Полные губы, хорошо очерченные матушкой-природой на милом лице молоденькой девушки, казалось, сейчас заговорят. Ямочки на щеках добавляли очарования.
– Это Анастасия?
– Да, это дочь нашего Ивана Сидоровича.
– И что её могло связать с таким неприятным человеком, как этот Иванов? – подал голос Владислав Осипович.
– Женское сердце – загадка, – глубокомысленно произнёс Роман Сергеевич.
Михаил Тимофеев совсем не походил на отца, даже в лице ничего общего Яков Яковлевич уловить не мог. К старости все меняются: кожа покрывается сеткой морщин, глаза становятся бледнее, словно выцветают под лучами солнца. Впавший из-за утраченных зубов рот изменяет внешность до неузнаваемости, не говоря о седых или поредевших волосах. Перед Коцингом сидел средних лет мужчина, коренастый, с напомаженными волосами, расчёсанными на прямой пробор.
– Да, господин Коцинг, я родом из той деревни. – Собеседник замолчал, гадая, что понадобилось петербургскому чиновнику, а сам удовлетворённо улыбнулся и посмотрел на свои хоромы.
Яков Яковлевич оценил дом Тимофеева-младшего – в три этажа, каменный, заполненный безвкусной мебелью и дешёвыми картинами, которые хозяин, наверное, считал за шедевры. Сидели во втором этаже, в гостиной.
– Давно вы здесь? – спросил Яков Яковлевич, не выражая, как хотелось бы Михаилу, восторга по поводу изменений в жизни последнего.
– Пятнадцатый годок, – улыбнулся Тимофеев-младший и горделиво добавил: – Из дому я уехал с рублём в кармане, а видите, как развернулся. – Очевидно, хозяину доставляло удовольствие хвастать нажитым богатством. – Всё своими руками, – и он протянул вперед руки, чистые, без крестьянских следов земли под ногтями, – пришлось и на хлебе с водой посидеть, и щи пустые похлебать. – И вдруг подскочил, словно ужаленный пчелой. – Что ж я?.. Может быть, чаю, господин Коцинг?
– Благодарю, – увидев взгляд Михаила, смилостивился гость, хотя и самому захотелось после уличного мороза чего-то горячего. – Не откажусь.
Хозяин распорядился, и через некоторое время на столе стоял самовар с чайником наверху. Изящные чашки из тонкого костяного фарфора принесла на подносе молчаливая женщина. «Возможно, жена», – подумал Яков Яковлевич. Следом семенила служанка, поставившая тарелки с печеньем, конфетами и коврижками.
– Прошу, – указал рукой хозяин, – угощайтесь, господин…
– Яков Яковлевич.
– Прошу, Яков Яковлевич, – и сам поднял чашку. Казалось, ещё мгновение, и он раздавит пальцами хрупкий сосуд.
– Михаил, я к тебе по не совсем обычному делу. Видишь ли, я разыскиваю дочь твоей сестры, Веру.
– Стало быть, вы к нам из-за неё, – проговорил недовольным голосом хозяин и поставил чашку на блюдце. – Чувствовал, что ещё аукнется мне моя же доброта, но нет, племяшка же, родная кровь, – и, позабыв о приличиях, сплюнул на пол, даже сам этого не заметив. Видимо, находился в крайней степени раздражения.
– Допекла? – без улыбки, серьёзным тоном спросил Коцинг.
– Ещё как, – кивнул Михаил. – Я ж думал, она не такая… А она вся в мать, той только… – махнул рукой, – одно было нужно: мужика, чтоб каждый вечер кости в постели мял, и кубышку денег. А эта вся в неё. Приехала такая скромница, что от каждого мужского взгляда в краску её бросало, а оказалось, что так она мужиков подбирала… – И выругался неприличными словами.
– Когда она приехала к тебе?
– То ли в июне, то ли в июле, сейчас не припомню. Я ей работу дал, пусть не денежную, но хотелось посмотреть, что она собой представляет. Девахой вымахала очень аппетитной, при её появлении каждый из мужского населения слюни пускать начинал. А она… – Михаил покачал головой, посмотрел на гостя расширенными от удивления глазами и продолжал: – Оказывается, себе полюбовника с состоянием искала. Сперва присматривалась, а потом и меня чуть во грех не ввела. – Губы Михаила дрожали. – Понимаете, я к ней как к родной дочери, а она… Я ж её вот такой на коленях держал. Господи, – почти простонал он, – я и не думал, что дочь моей сестры, моя родная кровь, в постель ко мне пролезть желает, чтобы денег с меня получить.
– Выставил за дверь? – перебил хозяина Коцинг.
– Да куда там! – Тимофеев-младший усмехнулся, но правая щека так дёрнулась, что вмиг вернулось серьёзное выражение. – Сбежала.
– Сбежала?
– Ну да. Из шкатулки жены половину колец с брошками забрала и уехала. Спасибо, что хоть половину, а не все.
Яков Яковлевич понял, что Михаилу неприятно говорить «украла» о родной племяннице – всё-таки дочь сестры.
– Деньги тоже… позаимствовала?
– Да, – хозяин опустил голову и тихо добавил: – Тысяч десять с собою… прихватила.
– Солидная сумма, – произнёс Коцинг с расстановкой.
– Да что деньги, тьфу, – Тимофеев-младший смотрел куда-то в сторону. – Не денег жалко. Деньги – дело наживное. Дело в отношении. Я ж её как родную принял, обогрел, кров дал, а она…
– Ты в полицию заявил?
– Яков Яковлевич, какое там. Родная же кровь, а я в полицию побегу. Нетушки. Я её сам искать начал, но без толку – словно сквозь землю провалилась.
– Михаил, я понимаю, что тебя гложет обида за такое поведение родной племянницы, но меня пока больше всего занимает, с кем Вера поддерживала, так сказать, близкие отношения.
Хозяин тяжело задышал и начал покрываться пятнами свекольного цвета.
– Михаил, я не для интереса задаю такие непристойные вопросы, а для ведения дальнейшего дознания. Возможно, твоей племянницы больше нет в живых…
– Как?.. – выдавил глухим голосом хозяин, но Яков Яковлевич оставил без внимания вопрос Михаила.
– Возможно, нет её в живых, – повторил он, – но есть и другое предположение: что она замешана в убийстве…
– Час от часу не легче. А вы не… – Михаил не договорил.
– Говорить тебе неправду у меня нет никакого резона, поэтому вспоминай. Думай и вспоминай, с кем Вера встречалась в городе. Я не поверю, что ты этого не знал.
Хозяин молчал. Теперь он начал играть желваками, а красные пятна стали исчезать, словно вода в песке.
– Не уследил я за нею. Посчитал, приехала деваха за хорошей жизнью, а оно вон как. Захотела всё и сразу. А так, Яков Яковлевич, не бывает. Это потом мне рассказали добрые люди, глаза открыли, что объявился у Верки один барин. К нему она бегала.
– Фамилии не знаешь?
– А как же! Я ж её, дуру, найти хотел, да не судьба. А теперь она… Ох, господи, жива ли она? А может, давно на том свете пребывает?
– Фамилия, – перебил хозяина Коцинг.
– Александр Александрович Покровский.
– Сколько ему лет? Есть ли особые приметы? Да что ж я должен всё из тебя клещами тянуть? Видел ты его?
– Раза два виделись, но я ж к нему не приглядывался. Тогда не знал, что она с ним в бега подастся. Вот вы говорите про приметы. Так я к нему не присматривался, да и незачем было. Кабы знать…
– Ну всё-таки, хоть что-то.
– Глаза у него больно уж неживые. Смотрит на тебя, словно на пустое место, и не моргнёт. Ну, прямо как статуя какая. Ростом с меня будет, а может, на полвершка повыше. Я ж с ним не мерялся. А вот статью жидковат. Плечики узенькие, как у подростка. А вот рук не видел – всегда ходит в тонких перчатках, словно вторую кожу натянул. Говорит медленно, но этаким барским тоном, словно главнее его нет никого на свете.
– А ты говоришь, ничего не запомнил.
– Ну, мне так показалось, – Михаил снова передёрнул плечами, словно хотел освободиться от удавки воротника. – Платье он носит всегда ладное, выглаженное. Можно подумать, за ним служанка с утюгом ходит, да гувернёр пыль с туфель языком слизывает.
– Всегда опрятен?
– Даже чересчур.
– Понятно. А Вера как выглядит?
– Девка как девка, – хозяин пожал плечами.
– Но всё-таки…
– Волосы светлые – мы всегда удивлялись, в кого она пошла. У нас-то в семье все тёмные. Видать, нагуляла сестричка от какого-нибудь чухонца. Вот глаза у Верки очень… такие… – Тимофеев-младший не сразу смог подобрать слова, – голубые и чистые, как небо в погожий день…