Некоторое время молчали. Екатерина задумчиво смотрела в чашку, словно в ней искала ответы на поставленные вопросы, либо вспоминала, кто мог воспользоваться её именем и фамилией. Но никого не то, что припомнить не могла, даже и заподозрить не приходило в голову.
Яков Яковлевич украдкой посматривал то на мать, то на дочь. И подозрение рассеивалось. Не могла Екатерина быть пособницей убийцы. Хотя… вот это-то «хотя» Коцинг гнал прочь. Если подозревать всех, то можно превратиться в циника, который видит мир только в чёрных красках и ощущает петлёй на шее.
– Значит, вы не можете предположить, кто мог воспользоваться вашей фамилией?
– Не могу, – покачала головой девушка, – никого заподозрить не могу. Единственное объяснение – простая случайность. Кто-то назвал первую фамилию, пришедшую в голову.
– Екатерина Семёновна, я бы с вами согласился, но вот вы назовите сейчас любую фамилию, первой пришедшую в голову.
– Я… – девушка нахмурила лоб и спустя несколько мгновений улыбнулась уголками губ, – вот мне сразу вспомнилась фамилия Позднышев.
Коцинг насторожился: он где-то слышал её, но не мог сразу припомнить. Только спустя некоторое время его чело просветлело.
– Вы читаете «Крейцерову сонату»?
Екатерина покраснела, но ни капельки не смутилась и посмотрела в лицо петербургского чиновника открытым взглядом.
– Да, – произнесла она с каким-то вызовом.
Повесть Льва Толстого «Крейцерова соната» ещё несколько лет тому назад была запрещена к печати цензурой как чрезмерно скандальная и чрезвычайно откровенная. Но вмешательство высоких покровителей, дошедших до самого императора, позволило включить повесть в очередное собрание сочинений писателя.
Чтобы как-то сгладить возникшее напряжение, Яков Яковлевич сказал:
– Мне повесть понравилась небанальным сюжетом и рассуждениями главного героя. Хотя у Льва Николаевича нет проходных банальных сюжетов.
– Здесь я с вами соглашусь. Пройдут годы, люди забудут многих сейчас кажущихся знаменитыми людей, а вот Толстого помнить будут.
– Вы правы, Екатерина Семёновна. Некоторые вещи, которые сейчас мы воспринимаем в штыки или вовсе не принимаем, станут не то что обыденными, но именно о них будут дискутировать и искать новые грани в таких вещах.
– Вы тоже читали эту повесть?
– Читал, Екатерина Семёновна. И с не совсем высказанным Львом Николаевичем согласен.
– Вы – с Толстым? – удивилась дочь хозяйки, тем самым будто показывая, что писатель – это величина, а сыскной агент – всего лишь чиновник, не понимающий всей гениальности авторского замысла.
– Екатерина Семёновна, если позволите, о литературе мы поговорим в следующий раз, а сейчас… – Коцинг поднялся. Хотя он верил девушке, но сыскное начало давало о себе знать. Всякое дело необходимо довести до логического конца, а значит, нужно пригласить госпожу Матунину-младшую проехаться вместе в мастерскую модистки Серовой, чтобы окончательно увериться в непричастности Екатерины. – Екатерина Семёновна, вы не будете возражать, если я вас попрошу проехать со мною для уточнения некоторых сведений?
Хозяйка побагровела, губы её затряслись, глаза метнули искры.
– Господин Коцинг, – голос её звучал чуть ли не пронзительно, – моя Катенька ни в какое управление не поедет. Она ни в чём не повинна. Как вы смеете её забирать в ваше гнусное заведение?
– Простите, госпожа Матунина, вы неправильно меня поняли. Я не собираюсь препровождать Екатерину Семёновну в полицейское управление. Я не имел такого желания, да и нет такого преступления, за которое можно задержать вашу дочь. Мне просто нужна помощь. Вот от оказания такой услуги, надеюсь, Екатерина Семёновна не откажется.
– Это связано с теми девицами, которые безвременно скончались в Тихвине? – Дочь даже не смотрела на мать, а впилась взглядом в петербургского чиновника и словно не слышала возражений старшей Матуниной.
– Да, – сказал Коцинг.
– Хорошо, я готова вам помочь. Мама, вы не беспокойтесь, мне будет отрадно, если моя помощь поможет в розысках тихвинских убийц.
– Но я не понимаю… – начала старая женщина, но тут же рука Екатерины легла на материнскую руку.
– Мама, не беспокойтесь. Господин Коцинг препроводит меня обратно, – и тоже поднялась из-за стола.
– Можете не волноваться, через час Екатерина Семёновна предстанет перед вами.
– Вы везёте меня к госпоже Серовой? – полюбопытствовала Екатерина Семёновна, когда Коцинг подал руку девушке, чтобы та села в сани.
– Надо отдать вам должное, вы проницательны.
Ни модистка Серова, ни её швеи не опознали в Матуниной-младшей ту женщину, что заказывала и забирала платья. Даже не выказывали никаких сомнений.
– Нет, – сказала модистка, – та была слегка пошире в кости, да и лицо не такое. У той взгляд испуганный был, да и глазки бегали, словно лошади по кругу, а эта… Нет, не она.
Когда приехали обратно, Коцинг вышел первым и снова подал девушке руку.
– Вы простите, Екатерина Семёновна, за спектакль, который я устроил сейчас, но, увы, мне надо вести дознание и искать преступника. Для этой цели…
– Все средства хороши, – усмехнулась девушка, но не оттолкнула протянутую руку, а оперлась на неё.
– Я хотел бы, чтобы у вас не осталось превратного впечатления о сыскной полиции…
– И о вас, в частности, – дополнила Матунина-младшая.
– И обо мне, в частности. – Голос Коцинга звучал ровно, в нём не слышалось ноток раздражения. – Мы не такие звери, как нас привыкли представлять. Мы – обычные люди, которым на плечи взгромоздили непосильный груз ответственности за всё и вся, даже за то, чего ещё не произошло, но обязательно должно произойти. Мы привыкли к некоторому пренебрежению нами в обществе, но кто-то должен бороться с теми, кто не даёт нам спокойно жить. Я понимаю, что мои слова пусты для вас, но поверьте, в данную минуту у меня возникло обычное человеческое желание оградить вас от всякой грязи, которая могла прилететь со стороны.
– Но ведь вы…
– Да, – мягко перебил собеседницу Яков Яковлевич, – я возил вас для показа свидетельнице, и возил открыто, ведь я от вас ничего не скрывал. И мне хотелось, чтобы вы не поняли меня превратно: мы занимаемся поисками преступников и просим у обычных людей помощи, если нам её могут оказать. Разве это предосудительно?
– Нет, но…
– Екатерина Семёновна, я не стал показывать вас украдкой госпоже Серовой. Не волнуйтесь, я не стану устанавливать за вами тайную слежку. Если я имел бы подозрения насчёт вас, то…
– Не надо, я вас поняла.
– Можно последний вопрос, если позволите?
– Задавайте.
– Вы, случаем… нет, не так. Среди родителей ваших учеников есть высокий мужчина, ростом под десять вершков, аккуратный, всегда в выглаженной одежде, без следов пыли на обуви, телом худощав и с лицом вытянутым?
Девушка нахмурила лоб, но тут же он прояснился.
– Таких не встречала, чтобы и высокий, и очень аккуратный одновременно.
– Благодарю.
– Пожалуйста, вы… Я не это хотела сказать…
– Собеседница начала говорить довольно тихо, но было видно, что она тщательно подбирает слова.
– Я понимаю вас. Я понимаю, что вам необходимо найти убийц, пока они не натворили новых бед. То, что я говорила ранее, – простые эмоции, которые возникают в первую минуту, когда хочется наговорить колкостей и… глупостей. До свидания, Яков Яковлевич, – впервые Екатерина Семёновна назвала Коцинга по имени-отчеству, повернулась и быстрой походкой скрылась в парадной.
Исправник Гречёв приказал, чтобы разыскали надзирателей первого участка – Цецуру и второго – Пронина, чтобы поговорить о сложившейся ситуации и, если возможно, с их помощью подыскать человека на роль преступника.
Первым явился Пронин – коренастый, с колючим взглядом и всегда хмурым лицом, словно в жизни ничего хорошего не видал. Иван Фёдорович в бытность свою служил в пехоте подпоручиком, но военная карьера не заладилась, и ему пришлось уйти из армии. А здесь представилась выгодная оказия, и Пронин стал надзирателем 2-го участка города Тихвин.
– Разрешите, Андрей Иванович?
– Проходи, дорогой, – Гречёв указал рукой на стул, другой рукой из-под стола, словно завзятый фокусник, выудил вторую рюмку. Плесканул в неё. – Садись. Я тебя не по служебному делу позвал, но надо кое-что нам решить. Вот придёт Сергей Яковлевич…
Раздался стук в дверь.
– Вспомнишь нечистого, он тут как тут, – Пронин скривил губы в улыбке. Он недолюбливал своего соседа по участку.
Цецура, в противоположность Ивану Фёдоровичу, был мал ростом, но с широкими плечами циркового борца. Он тоже проходил службу в пехоте, но ушёл с неё сам, получив наследство, которое быстро улетучилось за ломберным столом и в заведениях всяких мадам. Но хватило ума родительский дом не продать, вот он и вернулся в родные стены. Был принят на должность надзирателя участка и с тех пор стал себя считать если не королём порученной территории, то наместником точно.
Андрей Иванович, в зависимости от настроения и обстановки в городе, либо не вмешивался в дела подчинённых, либо опекал их, как малых детей, наставляя и преподавая уроки жизни.
– Вот что, други мои нежные, для нас сложилась не слишком благоприятная обстановка. Вы, наверное, уже слышали, что к нам на огонёк заехали столичные чины сыскной полиции. Они рьяно взялись за поиски преступника и считают, что убивает девиц один и тот же злодей. Но так как город наш небольшой, то они могут получить сведения и о нас с вами, – исправник указал пальцем сперва на одного надзирателя, потом на другого.
Пронин подался вперёд.
– Андрей Иваныч, а мы-то на что приезжим?
– Народ у нас говорливый, не дай бог, ненужное сболтнёт, и тогда нам с вами несдобровать. Как же мы не смогли злодея своими силами поймать? Убийства происходили и на вашем, Иван Фёдорович, и на вашем, Сергей Яковлевич, участках. А если что лишнее на поверхность выйдет? А эти молодцы за счастье почтут в столице доложить о нас и о наших… делах. Хорошо, если только со службы погонят, а если в Сибирь этапом?.. Вот что, голуби мои ясные, есть у меня одно соображение, но его надобно бы додумать и в жизнь воплотить.
Оба надзирателя обратились в слух, так и не задав ни одного вопроса. Страх заставил их замереть. Одно дело – быть хозяином участка, где все подчинены твоей воле и, даже просто проходя мимо, отвешивают поклон, – и совсем другое, когда придут бравые молодцы, возьмут тебя под белы рученьки – и в каталажку.
Выражение лица Пронина не изменялось с минуты прибытия в кабинет, а вот у Цецуры даже начали мелко трястись руки. Куда проще заниматься местными происшествиями, держа отчёт перед главой полиции города, чем перед приезжими, которые имеют документы от самого министра.
Андрей Иванович внутренне усмехнулся, но виду не подал, только вновь потянулся за бутылкой, наблюдая за растерянностью подчинённых, точнее, одного – Сергея Яковлевича. Пронин пока не понимал, для какой цели он позван к исправнику, но что-то мелькнуло в голове и тут же улетучилось. Иван Фёдорович привык полагаться на непосредственного начальника, к которому он часто приходил с пакетом в кармане.
– Андрей Иванович, – первым нарушил молчание, как ни странно, всегда находившийся в тени Цецура, чьи руки продолжали мелко трястись. Перспективы, конечно, аховые, но что такого страшного он делал в участке? Да ничего особенного. Как все, принимал подношения, закрывая глаза на некоторые «шалости» живущих в большом достатке обывателей. Ну, закрыл дело купца Семёнова, вернее, его сына, но ведь там же крови не было. Ну, ещё много чего происходило, но ведь никто не пострадал. Как говорится, и овцы целы, и волк с аппетитом. – Андрей Иванович, – повторил Цецура уже более спокойным тоном, – я не возьму в толк, зачем мы сдались этим приезжим?
– Не поймёт он, – усмехнулся исправник. – Мы с вами, – он ткнул пальцем сперва в Пронина, потом в Сергея Яковлевича, потом в себя, – убийц не нашли, даже одного…
– Так свидетели… – попытался снова вставить слово Цецура.
Гречёв отмахнулся.
– Ты слушай, любезный, слушай, а потом, если найдёшь в моих словах плохое предложение, будешь возражать и своё предлагать. Ты понял?
Надзиратель первого участка кивнул.
– Так-то, Сергей Яковлевич. А получается, что у нас в городе, в который паломники валят валом, чтобы поклониться нерукотворному образу, они находятся в опасности. И об этом нам говорят трупы девиц, которые мы находим с регулярностью раз в месяц. Так?
– Так, – снова кивнул Цецура. Пронин продолжал молчать, словно пребывал в кабинете начальника сторонним наблюдателем.
– Так-то оно так, но вы же оба не хотите меня слушать.
– Андрей Иванович, – теперь и Иван Фёдорович решил вмешаться, – мы на вашей стороне, и что Сергей… – с таким нажимом выдавил из себя, словно выплюнул, – Яковлевич пока недопонимает, то непременно поймёт.
– Хорошо, – кивнул начальник. – Итак, мы должны предоставить петербуржцам преступника…
– Преступника? – Цецура больше внимания уделил последнему слову.
– Именно так. Наши петербургские друзья считают, что все убийства девиц осуществлены одним человеком, и вот его нам надо им предоставить.
– Но каким образом? Мы уже почти год не можем поймать ни одного. Даже личности убитых не смогли выяснить, не то, что злодея обнаружить.
– Вот у меня и есть один план.
У надзирателей загорелись глаза, и они подались вперёд, чтобы не упустить ни слова из речи Гречёва. Но по мере того, как тот говорил, у Сергея Яковлевича гас задор в глазах, и он понимал, что предложение начальника – авантюра, за которую по голове не погладят, а напротив, её оторвут безо всякого труда. Поэтому продолжал молчать.
– Что вы, господа, скажете? – исправник обвёл взглядом присутствующих. – Если не согласны со мною, то предлагайте своё.
– Можно, конечно, попробовать… – Пронин ещё больше нахмурился.
– «Попробовать»? – возмутился исправник. – Нам, господа, надо действовать, и действовать незамедлительно, пока наши петербургские друзья не сделали подкоп под нашу с вами крепость.
«Господин Иванов, село Покровское, Ковжская волость. Высок, фигурой худощав, плечи узкие, носит тонкие усы. С рук не снимает перчаток, возможно, из-за какого-то дефекта, шрама, родимого пятна, но не исключено, что и из-за ожогов, как у Лёвки Перелесского. Ходит с тростью, украшенной головой дикой кошки с драгоценными камнями вместо глаз. Что ещё он говорил? Ах да, лицо, вытянутое из-за впалых щёк. И более ничего».
Гурский махнул было рукой на таинственного незнакомца, но потом что-то щёлкнуло в голове. Как же так, он столько лет служит в сыскной полиции, а иной раз мелькают какие-то недостойные мысли. Вот спросит Леонид Алексеевич: «Роман Сергеевич, а проверил ли ты полученные сведения? Или позабыл, что не в почтовом департаменте служишь, а в том, который преступлениями занимается? Или…»
Что на это можно возразить? Краснеть, как воспитанница Смольного института, да глаза опускать.
Нет, не таков надзиратель первого разряда Гурский. Теперь путь его лежит в село Покровское, какой, бишь, волости? Ах да, Ковжской. Первым делом к становому приставу для уточнения или получения сведений об интересующем лице, если, конечно, оно существует на свете. Хотя должен же существовать господин, пусть не Иванов, так Полуяров какой-нибудь или Смелков. Там уж не важны имя с фамилией, важен сам человек.
Гурский выяснил, что до села Покровского от Череповца сорок девять вёрст, но дорога оставляет желать лучшего.
– Одни буераки да непролазные ямы, – сказал городовой, происходивший из тех краев, – хотя зимой, по снегу, – милое дело.
– Ты, случаем, братец, не знаешь некоего господина Иванова из села Покровского?
Страж порядка нахмурил лоб, скривив губы.
– Не, не слыхал о таком. У нас там помещиком Иван Сидорыч Петякин, но тому уж сто лет в обед.
– Дети у него есть?
– Так разъехались давно. Допёк он их своими придирками да поучениями, вот и убёгли. Две дочки у него росли, одна в столицу уехала, а вторая то ли куда-то в Киев, то ль в Одессу. Сейчас не помню.
– Благодарю, – сказал Гурский и начал готовиться к отъезду.
Сорок девять вёрст – расстояние вроде бы и небольшое, но по времени может быть таким, как от Санкт-Петербурга до Москвы. Это там и дорога хорошая, и на каждой станции – буфет с оркестром, вежливые официанты, а здесь – Русь-матушка без прикрас, такая как есть. Здесь баре ездят не часто.
Пришлось сперва доехать до села Благовещенского, чтобы поговорить со становым приставом. Территория Покровского относилась к ведению полицейских властей Кирилловского уезда. И Гурский заранее думал, что никаких сведений он там не получит. Будут друг к дружке отправлять, одни аргументируя тем, что это относится к Кирилловскому уезду, а другие – что к Череповецкому. «Вам там помогут, а мы ничего не знаем» – ан нет, «Пусть вот те помогут».
Перед поездкой Роман Сергеевич отправил Шереметевскому телеграмму, где извещал, что есть известия по ювелирным изделиям. Далее сообщал, что выезжает в село Покровское Ковжской волости для проверки некоторых сведений о господине, по всей вероятности, причастном к известным событиям.
Сразу же по получении телеграммы Леонид Андреевич в ответ отослал свою, где просил проверить, не проживает ли в Череповце или селе Покровском женщина двадцати-тридцати лет с именем Екатерина и фамилией Матунина. Но к тому часу Роман Сергеевич покинул гостиницу и послание от начальника не получил.
– Значит, ты, братец, запомнил, что через некоторое время за Провом Сергеевичем вышел высокий господин в надвинутой на лоб шапке и с тростью в руке? – Леонид Алексеевич расспрашивал одного из половых – шустрого рыжего парнишку лет шестнадцати, с широкой щелью между передними зубами.
– Так точно, барин. Он был вот такого росту, – половой показал рукой рост господина, – лицо худое и бледное, словно у больного.
– С чего это ты взял?
– Так глаза у него были такие тусклые, как у протухшей рыбы. Да и сидел он тут долго. Я ему принёс и графин с водкой, и закуски, а он даже не притронулся. Так и сидел, рассматривал пришедших.
– Ты не заприметил, он кого-то конкретного высматривал, или так, от любопытства? – Шереметевскому импонировала наблюдательность парнишки.
– Не, кого-то конкретно. У меня глаз намётан на таких.
– На каких – «таких»?
– Такие сперва присматриваются к посетителям, которые с деньгами, да ещё выпимши. А потом на улице ладно если кошель отнимут, а если как Прова Сергеевича?..
– А что с Провом Сергеевичем?
– Как что? Как будто вы не знаете? – парнишка набрался наглости и даже подмигнул петербургскому чиновнику.
– Не знаю. Может, просветишь на этот счёт?
Половой понизил голос, даже приблизил голову к Шереметевскому.
– Вы не слышали, что Пров Сергеевич замёрз на улице?
– Конечно, слышал. А что с его кончиной не так?
Парнишка обернулся, словно кто-то мог подслушать.
– Убили его, вот что.
– Так не украли у него ничего, как мне говорили.
– Ага, не украли, а по голове всё-таки ударили, – ухмыльнулся половой.
– А ты откуда про рану слышал? – удивился Леонид Андреевич и с некоторым недоверием посмотрел на собеседника.
– Я сам видел. Когда Прова Сергеевича в сани грузили, то фонарями освещали, вот я и разглядел.
– А как же полиция?
– А что полиция? Нашему Цацке только с хозяина подношения требовать. А чтоб кого найти, тут смекалка нужна. А у него откуда? – с издёвкой произнёс собеседник, но тут же лицо парнишки помрачнело. – Чего это я? Вы же тоже полицейский?
– Тоже, – подтвердил Шереметевский, – но полицейский полицейскому рознь. Это сродни тому, какого повара твой хозяин наймёт, таким обед и будет.
– А я бы сказал, как телегу подмажешь, так она и поедет. – Парнишка был явно не робкого десятка и высказывался, невзирая на лица. Хотя у каждого иной раз прорывается сквозь молчаливое наблюдение некоторая откровенность.
– И это есть, – поддержал собеседника Шереметевский. Надо же, глазастый половой заметил сразу то, на что не обратили внимания (или попросту сделали вид, что не заметили) ни полицейские чины, ни судебный следователь, ни доктор. Видимо, Пров Сергеевич действительно мог опознать человека, которого он видел над трупом. И это подтверждается предыдущими показаниями – высокий человек в тёмном одеянии и лошадь. – Значит, за купцом вышел господин с больными глазами?
– Ну, не сразу, – сказал рыжий и хмыкнул, – сперва подозвал меня…
– Ты же сразу подлетел?
– Не без этого. Волка ноги кормят, а чем больше обслужишь, тем больше в карман положишь. – Первое правило половых, заработок которых зависел от чаевых, известно было не только полицейским, но и посетителям.
– И сколько тебе оставил господин в тёмном пальто?
– Как обычно.
Леонид Алексеевич тоже хмыкнул. Убийца, ежели это на самом деле был он, знает: половой, через которого проходит множество посетителей, может запомнить того, кто пожалел монету или, напротив, дал много, а потом, если полиция проявит интерес, сможет описать клиента.
– Ладно, братец, ступай, – и Шереметевский протянул парнишке рублёвую монету, – я и так отнял у тебя время.
Становой занимал двухэтажный каменный дом напротив сельской церкви. Видимо, постеснялся возводить своё жилище выше тёмных куполов, тем более, как выяснил Гурский, дом приставу достался от брата.
Он встретил гостя в рубахе, поверх которой тянулись широкие полосы подтяжек. Сидел за столом, на котором курился вёдерный самовар. На висках хозяина выступил мелкий бисерный пот. Он тяжёлым взглядом посмотрел на очередного, как ему показалось, просителя или человека, которому надо опять улаживать какие-то дела.
– Здравствуй, мил-человек. – Становой поставил стакан в подстаканнике на стол. Тяжело вздохнул, словно до этого ворочал мешки. – С чем пожаловал?
Гурский стоял в пальто и не знал, куда деть шапку. Мял в руке.
Нерешительность не укрылась от коллежского асессора Щуки.
– Мил-человек, я – человек занятой, не трать попусту моё время. – И снова взялся за ручку подстаканника.
– Милостивый государь Владислав Осипович. – Робость от вышестоящих начальников у Гурского прошла, а осталась злость, но и её Роман Сергеевич напоказ не выставлял. – К вам прибыл не проситель, а должностное лицо, и извольте разговаривать в подобающем тоне.
Становой только захлопал глазами, не понимая, кто сей господин, имевший наглость так с ним разговаривать.
– Я попрошу… – Щука начал подниматься из-за стола.
– Владислав Осипович, я прибыл к вам из Петербурга не для того, чтобы устраивать вам неприятности, а по служебной надобности, которая касается и вас.
Становой так и остался стоять с открытым ртом и полусогнутыми коленями.
– Я чиновник для поручений при санкт-петербургской сыскной полиции, – запнулся на миг, присвоив себе ненадлежащий чин, – Роман Сергеевич Гурский. – Расчёт был на то, что пристав не знаком со столичными чинами.
– Что ж вы сразу-то не сказали? – Щука расплылся в щербатой улыбке. – Я б вас встретил как дорогого гостя.
– Владислав Осипович, вы простите, что я так по-свойски, но, честно говоря, моё дело безотлагательное. В губернии совершено жестокое преступление, вот мы и прибыли для дознания из столицы. Для продолжения поисков преступников нам необходимы дополнительные сведения, которые, в том числе, можете предоставить и вы.
– Премного счастлив оказать услугу и рад, что заслужил доверие столичной полиции. Садитесь, Роман Сергеевич, не побрезгуйте отведать чайку и наших угощений.
Гурский почувствовал, что у него заурчало в животе, словно тот отдельно от хозяина учуял запах и увидел сдобные пироги на столе.
– Не откажусь, Владислав Осипович, не откажусь. Дорога, видите ли, вымотала всю душу.
– Этого у нас в избытке, – становой засмеялся. Затем кликнул жену, которая принесла несколько тарелок с мясом, солёными огурцами и грибами и дымящееся блюдо картошки; сверху таяло сливочное масло.
– Угощайтесь, – произнёс женский голос, и тут же снова стало тихо. Гурский даже не успел рассмотреть, кто на миг появился в столовой, – до него донёсся только шелест платья и звук закрывающейся двери.
– Роман Сергеевич, чем же я могу вам помочь? Сижу вдали от… как это… – вдруг вспомнил пристав, – цивилизации, среди крестьянских душ. Доглядываю за ними, а тут вы. На ревизию не похоже, – становой говорил просто, видимо, за собой больших грехов не имел, – да и не делает сыскная полиция ревизий. Так что вас привело к нам, в такие дебри?
Гурский пододвинул тарелку ближе, но вилку отложил.
– Ищем мы одного господина…
– Вы угощайтесь, Роман Сергеевич, угощайтесь. Вижу, с дороги устали и голодны.
– Что есть, то есть.
– Может быть, для согрева и для аппетита?..
Гость кивнул в знак согласия.
На столе, словно по мановению волшебной палочки, появились две большие рюмки и графин с тёмно-рубиновой жидкостью.
– Стало быть, преступника ищете в наших краях? – Пристав разлил хмельной напиток по сосудам.
– Именно так.
– Я свой стан как пять пальцев знаю, – становой продемонстрировал пятерню с толстыми короткими пальцами, потом сжал её в кулак, – и вот так я их держу. Но чтобы у меня в стане злодей завёлся… Ошибки здесь точно нет?
– Всё возможно, Владислав Осипович. А бывает и по-другому, дорогой вы мой. Приходилось сталкиваться с таким, наверное, и вам. Дома наш герой – и добропорядочный господин, и семьянин, и детей обожает, а вот в чужих краях – прохвост и преступник, а бывает, и душегубом числится.
– Бывает. У меня здесь Санька Каин был. Добрый, душевный, всегда помочь готов. Это я потом прозвище узнал, когда из соседней губернии приехали его арестовывать. Мало того, что людей ради копейки лишней убивал, так чтобы свидетелей не оставлять, детей резал, как скот на бойне. А сам тихий… Тьфу ты, господи, – становой перекрестился, – никогда б на него не подумал.
– Вот вы и сами убедились, что в тихом омуте черти водятся.
– Чем я вам помочь могу, Роман Сергеевич?
Гурский поднял рюмку и указал на неё глазами: мол, дела делами, но и про напиток животворящий забывать нельзя.
– Ваше здоровье, – кивнул становой и одним махом осушил рюмку. – Так чем могу помочь?
– Владислав Осипович, вот вы сказали, что весь стан хорошо знаете и многих людей в нём.
– А как же! Я должность получил, когда ещё про урядников и речи не было, это потом у меня помощники появились. Теперь их десять, каждый с двумя волостями управляется.
– Так, значит, можно и с урядниками переговорить?
– Отчего ж нельзя? Можно. – Но здесь коллежский асессор Щука напрягся, словно гончая перед прыжком, – то ли выказывая недовольство недоверием к нему, то ли по иной, более значимой причине.
– Кто у вас ведает Ковжской волостью? – Гурский вроде бы и занят был своей тарелкой, но искоса бросал взгляды на пристава, следя за изменением его лица. При упоминании названия волости ему показалось, что лицо у того посветлело.
– Семён Игнатьев там заправляет. С тех самых пор, как урядников ввели, так он там и обитает.
– С семьдесят восьмого?
– Так точно, с семьдесят восьмого. Надо же, с семьдесят восьмого, а я-то ни сном ни духом. – Потом посетовал: – Ух, как времечко-то летит! Кажется, что только вчера я ему напутствие давал, как службу нести, выговоры объявлял, – а нынче уже семьдесят восьмой… Ну и ну.
– Верно говорите, Владислав Осипович, время бежит, не угнаться.
На некоторое время замолчали, только господин Щука указал взглядом на бутылку. Гурский одобрительно кивнул: мол, я не прочь.
Чокнулись.
– Так что, вернее, кто привёл вас, любезный Роман Сергеевич, в наши края?
– Меня интересует село Покровское.
– Покровское? – Брови пристава поползли вверх. – Что с ним не так?
– Вы там всех знаете?
– Если не всех, то многих.
– Что вы можете об этом селе сказать?
Становой пожал плечами.
– Справные хозяева, зажиточные. Ни одной развалюхи, как у нас, я там не видел. Живут обществом. Хотя, конечно, везде склочные людишки обитают, и там тоже есть, но… Нет, таких мало.
– Кто там старостой?
– Иван Васильев, крепкий хозяин, в уважении он. Как какой вопрос, так все к нему идут. Справедливый. Вы, Роман Сергеевич, скажите без утайки, кто вас там интересует? Если я не всё смогу рассказать, так Игнатьев, урядник, дополнит.
– В Покровском живут ли Ивановы?
– Ивановы… – начал вспоминать пристав, наморщив лоб от напряжения. – Не могу в точности вам ответить, фамилия по всей Руси распространённая, а вот в Покровском… не могу вспомнить. Там Сидоровы есть, Сергунины, Вишняковы, а вот Ивановых… – покачал головой, – не припомню, хотя такая фамилия… А кто таков этот Иванов?
– Мы подозреваем его в преступлениях, притом тяжких.
– Неужели убийца?
– Похоже на то.
Становой даже вскочил из-за стола. Оказалось, что он маленького роста, с выпирающим животиком и короткими ногами.
– Это в моём стане, а я… Даже никто в известность не поставил, чтобы я за этим Ивановым слежку учинил. Тогда догляд за ним был бы, а так…
– Владислав Осипович, вы уж не беспокойтесь. Не случилось же у вас никаких происшествий…
– А если этот душегуб и здесь… – Лицо пристава налилось свекольным румянцем. – Я же за стан в ответе, а тут такое…
– Владислав Осипович, ничего пока не произошло в вашей епархии. Мы, сыскные, иной раз имеем подозрения, но они развеиваются, как дым. Мы тоже не всегда оказываемся правы, – подсластил пилюлю Гурский. – Я к вам приехал не устраивать выволочки, а за помощью. Вот вы сказали, что Ивановы в Покровском не живут…
– Я сказал, что не помню таковых.
– Хорошо. Возможно, надо спросить у Игнатьева.
– Сейчас распоряжусь, чтобы за ним съездили.
– А может быть, мы с вами сами проедемся?
Урядник Игнатьев проживал в деревне Ольховица Петропавловской волости. Четырнадцать домов – два из камня, остальные бревенчатые. Игнатьевский дом ничем не отличался от стоящих рядом: в один этаж, огороженный саженным забором. Ворота под навесом. Со скотного двора доносилось мычание коров.
Хозяин, с засученными рукавами и с топором в руке, сам выскочил из сарая, словно приготовился отбиваться от непрошеных гостей.
В густой бороде едва можно было разглядеть рот – его было видно, только когда урядник разговаривал.
– Ба! – вскричал он с неподдельной радостью.
– Какие гости! Владислав Осипыч, вы бы мне сообщили, я б вас встретил.
– Вот, Семён, господин Гурский, – бесцеремонно оборвал хозяина становой, – прибыл к нам из самой столицы. – Сказанное прозвучало столь почтительно, что впору было на Романа Сергеевича корону надевать. И уже другим, заговорщицким тоном закончил: – По сыскным делам. – Затем переключился с начальника на гостя: – Господин Гурский, прошу в дом. Что ж мы на морозе мёрзнем?
– Благодарю.
Дом был поменьше, чем у пристава, но довольно уютный и тёплый. По дороге урядник что-то шепнул хозяйке, и та мигом скрылась. Гости вошли в просторную комнату, где с левой стороны громоздилась печь, а с правой, между окон, – длинный стол, по обе стороны которого тянулись широкие скамьи.
На столе стоял старинный штоф тёмного стекла, а вокруг закуска – грибы, зайчатина, копчёное медвежье мясо, квашеная капуста с частыми вкраплениями красных ягод.
– Прошу, гости дорогие, к столу. Мы как раз собрались полдничать. Надеюсь, не откажетесь от угощения и маленькой чарки.
Скинули верхнее платье, и первым, потирая замёрзшие руки и оглядывая еду, уселся за стол пристав.
Игнатьев искоса поглядывал на петербургского чиновника: не побрезгует ли тот закусками и не начнёт ли браниться из-за штофа. Но, вопреки дурному предчувствию хозяина, Гурский охотно сел за стол рядом со становым.
– А что ж, хозяин, сам у дверей топчешься, словно не мы в гости пришли, а ты? – Роман Сергеевич сразу определил намётанным глазом, что Семён – честный малый, который если и берет мзду с жителей, то не имеет наглости требовать большего. Как говорится, по Сеньке и шапка.
– Дак я… – смутился Игнатьев и торопливо присоединился к гостям.
На правах хозяина он протянул руку к штофу, но остановился на полдороге, вопросительно взглянул сперва на непосредственное своё начальство, потом на приезжего, словно испрашивая дозволения. Но и первый, и второй не возражали.
Гурский поднял стакан.
– За знакомство, – и выпил налитую жидкость.
Захрустели огурцами. Пристав провёл большим пальцем по усам.
– Вот что, Семён, наш гость прибыл из самого Петербурга и исключительно по твою душу.
Игнатьев стушевался и остался сидеть с полуоткрытым ртом и застывшей на пол пути рукою.
– Семён, – Гурский качнул головой и усмехнулся, – не по твою душу. Это Владислав Осипович шутить изволили. Но твоя помощь и впрямь требуется. Вот наш любезный пристав за годы службы изучил свой стан, а ты, видимо, волости, тебе порученные, исходил пешком не раз и не два – не только всех в лицо знаешь, но и поимённо.
– Что есть, то есть, – то ли от гордости за себя, то ли от проявленного к нему внимания зарделся урядник.
– Так вот ты и поведаешь нам о селе Покровском и его жителях.
Становой всё это время молчал, говорил петербургский гость.
– Всегда готов помочь. – Теперь Семён сидел как гимназист, слушающий учителя: руки на столе, вид – прямо-таки сама заинтересованность.
– Будь любезен отвечать честно, без утайки. Я приехал не в бирюльки играть, а получить правдивые сведения.
– Да нешто я… – начал Игнатьев, но Гурский поднял руку: мол, дай мне досказать, а уж потом…
– Скажи, из волостей, которые тебе поручены, девицы пропадали?
– В каком смысле – «пропадали»? – насторожился урядник.
– Скажем так, убегали с кавалерами?
– Не без этого, но всегда возвращаются – либо с позором, либо похвастать перед родственниками и односельчанами своим положением.
– Понятно. Спрошу иначе: были ли такие, которые уехали, и от них ни весточки не приходило?
Становой с интересом смотрел на гостя – тот ему таких вопросов не задавал.
– Так сразу сказать не могу. Не все выставляют такой позор напоказ.
– Но ты же хорошо знаешь волости. Должны ведь в таком случае какие-то слухи разноситься. Люди ж завистливые, особенно к соседям.
Урядник задумался, затем взглянул на Гурского.
– Скажите, кто у вас вызывает интерес?
– Если б я знал… – вздохнул Роман Сергеевич.
– Девица одна, – и он назвал приметы, общие для всех покойниц, найденных в Тихвине.
Игнатьев сделал скорбное лицо, словно с трудом выуживал из глубин памяти какие-то сведения.
– От двадцати до тридцати лет, говорите? – Урядник почесал лоб. – Н-да… но та с тёмными волосами…
– Прости, что ты сказал?
– Я говорю, из села Покровского бежала девица двадцати одного года, Анастасия Мыскина. По росту она подходит, но вот волосы имеет тёмного цвету, а не светлые, как вы описали. Грамоте и счёту обучена, воспитывалась при барском доме у…
– Ивана Сидоровича Петякина? – выказал осведомлённость Гурский.
– Да, – слегка удивился Игнатьев, но постарался не подать виду, – у Ивана Сидоровича. Его как дочери покинули, так он впал в сплошную меланхолию, вот и взял на воспитание бойкую девочку. Приставил к ней учителей, даже гувернантку нанял, чтобы Анастасию в барышню превратить, и не скрывал, что лишит наследства единокровных детей, а этой оставит всё.
– Отчего такая щедрость?
– Поговаривали, что девочка – внебрачная его дочь. Вот когда грех скрывать уже не пристало, Елизавета понесла, то Иван Сидорович мужа ей сыскал в своём селе.
– Как это? У нас же крепость тридцать лет как отменена.
– Господин Гурский, тут дело не в крепости, а в деньгах. Иван Сидорович за матерью Анастасии хорошее приданое давал, вот Иван Мыскин и согласился. Правда, когда напивался, так ей всё и припоминал. Довёл до самоубийства.
– Ты упомянул, что девица сия бежала?
– Ну да. Иван Сидорович уж очень обеспокоен был, даже от этого происшествия слёг и несколько недель с постели не вставал. Наш доктор хотел уж из столицы докторов пригласить, но Петякин пошёл на поправку.
– То есть причиной болезни стала Анастасия?
– Именно она.
– Вернулась она, как блудная дочь?
– Увы, как уехала, так больше в наших краях не появлялась.
– Известно, с кем сбежала?
– Были только слухи, – урядник уклонился от прямого ответа, пряча глаза.
– Семён, – произнёс Роман Сергеевич даже не назидательно, а успокоительно, – я же приехал сюда не для того, чтобы выволочку тебе устраивать, тем более что у тебя есть непосредственный начальник, – Гурский взглянул на Владислава Осиповича. – Мне сведения нужны, которые помогут в текущем дознании. Так с кем?
– Когда я начал разбираться в этом деле, – заговорил тихим голосом Игнатьев, – по просьбе господина Петякина, то выяснил, что Анастасия имела переписку с неким господином Ивановым…
– Ивановым? – Распространённая фамилия на сей раз прозвучала совершенно по-новому, так что петербургский гость даже не скрывал своей радости.
– С Александром Александровичем Ивановым. Я переговорил с мальчишкой, который таскал письма от Анастасии к упомянутому мной господину и обратно. Письма всегда находились в заклеенных конвертах и без подписей.
– Сколько раз передавал парнишка письма, и с какой периодичностью?
– Я выяснил, что чуть ли не каждый день в течение трёх месяцев.
– Трёх месяцев? – изумился Гурский. – И никто не заметил никаких изменений в поведении барышни?
– Нет.
– Н-да, любопытно. А можно побеседовать с парнишкой, чтобы он описал незнакомца?
– К сожалению, нет. В июле месяце он утонул в речке.
– Утонул?! – удивлению Романа Сергеевича не было предела. Лоб его покрылся капельками пота. – И утонул, видимо, сразу же после побега барышни?
– Недели через две-три.
Даже становой, не очень сведущий в сыскном деле, не стерпел и произнёс, не обращаясь ни к кому конкретно:
– Свидетеля убрали?
– В самую точку, Владислав Осипович.
– Но позвольте, господа, – чуть ли не оправдывающимся тоном сказал Игнатьев, – к нам приезжал доктор, он ничего не установил и дал заключение, что парнишка сам виноват. Неудачно нырнул с берега и ударился головой о камень на дне.
Пристав и петербургский гость мгновенно переглянулись с одной и той же мыслью: «Прохлопали убийство».
– Видимо, на голове наличествовала рана от тупого предмета – это как раз и мог быть обычный речной камень. А потом злодей какое-то время держал парнишку под водой, чтобы тот захлебнулся и затем всплыл в виде безмолвного трупа.
– Но я… но доктор… отчёт, акт вскрытия, – лепетал Игнатьев.
– Семён, тебя в сокрытии убийства никто не обвиняет. – Затем Гурский указал на Владислава Осиповича. – Вот и твой начальник тоже тебя не корит. У меня много других сведений, которые я связываю одной верёвочкой. А ты видел только мальчишку, что в жару пошёл купаться на речку. Ты же не связал утопленника с исчезновением барышни? Тебе даже в голову не могло такое прийти, так?
– Так.
– Теперь напряги, Семён, память и расскажи, как выглядел корреспондент Анастасии.
– Ну, я его не видел лично, а только по словам утопшего… – И тут же поправился: – Утопленного.
– Расскажи, что помнишь.
– Господин Гурский, времени прошло много, я уж и…
– Не прибедняйся, Семён, – встрял в разговор становой, – ты чуть ли не поимённо всех в волости знаешь, а тут… Тем паче что ты барышню искал, уж наверно, не один день?
– Так-то оно так, – согласился урядник, – но время…
– Давай говори, нечего тянуть кота за хвост.
– Утопленный мне рассказывал, что это был мужчина средних лет, довольно высокий, вершков девять-десять, лицо худое, вытянутое, щёки слегка впалые, усы такие щегольские – тонкой полоской, а глаза как будто рыбьи…
– Рыбьи?
– Да, парнишка так и сказал: рыбьи. Я сперва не понял, а потом сообразил, что глаза, видно, тусклые, блёклые, как у рыбы. И… морозные. Говорил, как взглянет, так словно холодом обдаст. Костюм у него обычный, аккуратный, без единой складочки или пятнышка, туфли из дорогой кожи – он их всегда тряпочкой протирал, чтобы ни пылинки не оставалось.
– Какие-нибудь приметы на лице были? Одежду можно поменять, а вот родинку или шрам не скроешь.
– Нет, не могу сказать. Вот только… – замялся Игнатьев.
– Раз уж начал, то продолжай.
– Не знаю, как у вас, в столицах, но у нас, если барин…
– Давай покороче, – поморщился Владислав Осипович.
– Этот барин носил всегда с собою трость, рукоять – голова дикого зверя, наподобие нашей рыси, пасть, парнишка говорил, горит красным, словно огонь под ладонью, а вот глаза сделаны из драгоценных камней и горят жёлтым, словно у бешеной собаки.
– Высокий, в тёмном… – нахмурился Гурский. – А волосы?
– Про волосы ничего сказать не могу. Парнишка говорил, что незнакомец всегда в шляпе был.
– Понятно. А как они с Анастасией могли познакомиться? Господин Петякин балы устраивает?
– Бывает, но не так часто, – теперь настала очередь ответов станового.
– Весной был?
– Да.
– И кто там присутствует?
– Все, кому приглашение Иван Сидорович пришлёт.
– То есть всегда разные люди?
– Нет, что вы. Наоборот, всегда одни и те же.
Семён хлопнул себя ладонью по лбу.
– А я, господин Гурский, не догадался. Анастасия и впрямь могла на этом бале с похитителем познакомиться! А я только сейчас… – и покачал головой, словно китайский болванчик.
– Можно будет у господина Петякина список гостей получить? Или этого высокого Иван Сидорович сам вспомнит?
– Даже не знаю, – признался Игнатьев, – Иван Сидорович сейчас тяжело болен, и вряд ли кого-нибудь примет.
– И ничего нельзя сделать?
– Ну, можно допросить слуг. Как знать, вдруг чего и вспомнят.
– Этому никто не помешает?
– У Ивана Сидоровича управляющим Игнатий Тимофеевич, человек не очень приятный в общении. И расскажет ли он что-либо, не знаю.
– Давайте не гадать, а попросту навестим этого самого Игнатия Тимофеевича, – сказал, поднимаясь со скамьи, Роман Сергеевич. – Вы составите мне компанию? – спросил он пристава не без умысла.
– Почему бы и нет? – поднялся вслед за петербургским гостем становой. – Вы же, Роман Сергеевич, не по пустому делу прибыли в наши края, а по служебному, притом кровавому. Коль не станет говорить, покажем ему, где раки зимуют.