1

Роман Сергеевич Гурский сразу же приказал извозчику везти его к мастеру золотых и серебряных дел Фоме Кипиченкову. Не имел резона терять время. По опыту знал, что иной раз приходится сразу же ехать в другое место, чтобы уже там продолжить поиски новых или уточняющих старые сведений.

Кипиченков выглядел старше своих лет. То ли причиной тому была постоянная работа над верстаком с тисками, то ли сам себя довёл, но выглядел не моложавым сорокалетним господином, а стариком лет шестидесяти, со слезящимися глазами на изборождённом морщинами лице.

– Стало быть, молодой человек, прибыли вы к нам из самой столицы?

– Истинно так, Фома Игнатьевич.

– Надо же! А я вот только сегодня надумал столицу навестить. Давно там не бывал, да и лавки свои надо проверить. Не заворовались ли там мои голуби ясные. А то вдруг я тут работаю, как пчёлка, а они плоды мои пользуют. Непорядок ведь?

– Непорядок, – проявил участие Гурский, хотя сам так не думал.

Кипиченков тут же сменил тему разговора, и даже лицо его стало совершенно другим, словно у внезапно постаревшего ребёнка.

– И как там в столице? Снег или опять слякоть? – И, не дожидаясь ответа, продолжал: – Столица, итить её за ногу – а ведь даже Невский… – и покачал головой.

– Если вы о чистоте, Фома Игнатьевич, так сейчас с этим строго. Снег убирается по два раза в день, если он с небес валит. Хозяевам домов строго предписано: либо его топить, либо за город вывозить, а если кто спихивает в Неву, то… там такие денежные наказания, что впору штаны последние продавать. Так что изменения есть.

– Верю, – так искренне произнёс мастер, что Гурский и вправду поверил его словам. Но всё же взял на заметку, что Фома Игнатьевич – жук ещё тот.

– Так с чем пожаловали, молодой человек, в мои хоромы?

– Как водится в нашей службе – с вопросами…

– Это и так понятно, – усмехнулся Кипиченков. – Не томите, задавайте.

Гурский положил на стол перед хозяином ювелирные изделия, снятые с одной из покойниц.

Фома Игнатьевич на крестик с цепочкой взглянул мельком, а вот кольцо взял и поднёс ближе к глазам.

– Это вот ученики мои сделали. Таких в Лавре сотни продаю в неделю, а может, и больше, если приказчик верно докладывает, – кивнул на оставшееся лежать на столе. – А это моя работа, – с гордостью сказал мастер.

– Фома Игнатьевич, – сощурил глаза Гурский, сердце которого так и бухало в груди, – сколько вы таких колец изготовили?

– Десять, – ответил Кипиченков и с досадой дёрнул плечом. – Говорил же я, что надо все разные делать, а он заладил – мне, говорит, десять нужно, и чтоб как близнецы были, неотличимы друг от дружки.

– Значит, с заказчиком вы общались лично?

– Конечно, я, – удивился мастер. – А как ещё понять, что заказчик в итоге получить хочет? Только я, разве ж такую работу ученикам поручать можно? Они же заказ выполнят, и хорошо выполнят, смею вас заверить, и кольца будут внешне похожи, но все разные. Видите, вот эти завитки? Так если десяток положить рядом, то все одинаковые будут. Крепление камня, и вот тут, и тут, – он указывал пальцем, – похоже бы сделали, но не повторили. Так что вся работа – моя.

– Фома Игнатьевич, нужен мне этот самый заказчик.

– Так вы из-за него весь путь от столицы проделали?

– Да, из-за него, – кивнул Роман Сергеевич.

Хозяин пожал плечами и достал из ящика стола большую амбарную тетрадь в потрёпанном переплёте, положил на неё руку.

– И что он сотворил, что привлёк внимание сыскной полиции?

Гурский, поколебавшись, ответить или умолчать, решил рассказать полуправду.

– Подозревается в ряде преступлений.

– Неужели бомбист?

– А что, похож? – вопросом на вопрос ответил Роман Сергеевич.

– Нет, не похож, хотя в наше время разве можно отличить злодея от честного человека? Все в приличных костюмах, с хорошими манерами, с грамотной речью.

– Верно подметили.

– Не первый год живу и не первый год с людьми общаюсь, молодой человек. Но вы так и не ответили, в чём именно подозревается мой бывший заказчик?

– В убийстве.

– Н-да… А на вид приличный человек, эдакий… как их там в Англии называют? – наморщил лоб Фома Игнатьевич.

Гурский сперва не понял и тоже нахмурился, потом его чело прояснилось:

– Джентльмен, что ли?

– Во-во, жентельмен, с тростью, а трость у него не простая. Я такие встречал: внутри лезвие, а рукоять – голова какой-то кошки с раскрытой пастью, у которой зубы золотые, а глаза из жёлтого камня. Я близко не видел, так что не успел рассмотреть, какой камень, но в три-четыре карата, это точно.

– Значит, заказчик – состоятельный господин?

– Да, мне так показалось. Запонки у него тоже с камнями, но те поменьше, в полтора-два карата, галстучная булавка с виду вроде простая, но очень дорогая. Поверьте моему профессиональному глазу.

– Вы можете его внешность описать, или вспомнить что-то такое, что бросилось в глаза?

– Простите, молодой человек, но внешность у него заурядная. Знаете, такая… Невзрачная, одним словом. На улице встретите такого, взглядом скользнёте – и через секунду не вспомните. А запомнилось… Высок, фигурой худощав, плечи узкие, руки не запомнил, этот господин перчаток не снимал. Лицо вытянутое… а, вот, – Кипиченков поднял палец, – щёки немного впалые, что придаёт лицу некоторую вытянутость. Усы были, эдакие тоненькие, как две линии… Ну, что ещё? Разговаривал он тихо, хотя мог бы вспылить, когда я его пытал, чего он хочет от меня, какой узор нужен на кольцах. Ни разу голоса не повысил, только к лицу подносил белоснежный платок. На платке были вышиты две буквы – «Е» и «М». Это я помню точно, обратил внимание, хотя… – хозяин закусил губу. – Может, показалось.

– Вы говорите, возможно, это что-то важное для нас. Вам только кажется, что это не существенно.

– Нет, показалось. Буквы я помню в точности. Такие вычурные и вышиты красными нитками. Но вот глаза… Как будто у сильно уставшего человека, и в то же время – со злыми искрами, словно он всех ненавидит до глубины своей души.

– А фамилия? – Гурский указал глазами на амбарную тетрадь.

Кипиченков, что-то бормоча себе под нос, словно произнося молитву, начал медленно листать страницы, и вдруг остановился.

– Значит, господин, посетивший меня, является душегубом. Дивны дела твои, Господи, никогда бы помыслить не мог, что так… Да, молодой человек, не ожидал я такого поворота.

Роман Сергеевич, как зачарованный, смотрел на листы журнала, на которых покоились руки мастера. Хотелось самому взять и найти нужную страницу. Однако какую из них? И как без хозяина найти заказчика? Поэтому Гурский стоял и улыбался, хотя внутри всё замерло от ожидания.

– Ладно уж, не буду вас боле томить, видно, время у вас отнимаю, – мастер остановился на искомой странице, пальцем начал вести вниз, – вот, – и поднял удивлённые глаза на петербургского чиновника. – А я раньше не заметил, – снова вернулся к странице и начал читать: – Господин Иванов, село Покровское, Ковжская волость.

– Что вас смущает, дорогой Фома Игнатьевич?

– Так нету в нашем уезде такого села, – растерянно произнес Кипиченков.

– Неужели вы все сёла в уезде знаете?

– Пожалуй, молодой человек, не все хранятся в моей памяти, – хозяин постучал пальцем по лбу, – но о таком селе в нашем уезде я никогда не слышал.

– Значит, с этой стороны у нас тупик.

– Похоже, молодой человек, вы правы. Я взялся за работу, получил задаток, – мастер пальцем отчеркнул цифру, – сделал кольца, отдал заказ и, простите, больше ни о чём не задумывался, тем более что этот самый Иванов оставил мне огранённые камни. Так что помочь вам не смогу, если бы и хотел.

Гурский тяжело вздохнул.

– Фома Игнатьевич, а получал заказ он же?

– Он.

– В том же костюме или ином?

– Молодой человек, к сожалению, не помню. Понимаете, я был так рад завершению заказа, что не обращал внимания на его вид. У меня получилось сделать все десять колец одинаковыми, как камни, которые я вставил. Даже малейший завиток узора – всё совпадало, и я был горд своей работой. Тем более что, согласитесь, получились, как бы сказать, женственными, точно на руку дамы сердца.

– Вы не поинтересовались, зачем ему столько одинаковых колец?

– Он ответил, что это его прихоть. Здесь расспрашивать, молодой человек, бессмысленно и бесполезно – всё равно не получить правдивого ответа.

– Н-да… Значит, я зря к вам приехал. Никаких сведений не получил, – Гурский покачал головой и хмыкнул с неподдельным разочарованием. – И на старуху бывает проруха. Тем более бесполезно спрашивать об отличиях в кольцах – вы сами признались, что довольны своей работой.

– Да, доволен. – Фома Игнатьевич хитро улыбнулся, и в глазах заплясали озорные чёртики. – Есть отличия, сделанные для себя же.

– И какие?

– Они под камнем, там я оставил порядковый номер от нуля до девяти. Там, где ноль, – это мой образец, по которому я изготавливал остальные.

– Для какой цели?

– По собственной прихоти, – улыбнулся Кипиченков, явно удовлетворённый собственным ответом.

– Фома Игнатьевич, Череповец – городок маленький. Может быть, вы когда-нибудь уже встречались с господином Ивановым? Или, возможно, в столице?

– Нет, я его ранее не видел.

– Может…

– Молодой человек, если я вам говорю, что не видел и не встречал, значит, так и обстоят дела. Зачем мне говорить неправду? Мне от неё ни холодно, ни жарко.

– Фома Игнатьевич, – Гурский приложил ладонь к виску, словно вдруг ощутил пронзительную боль, – господин Иванов предоставил вам камни для колец, или вы заказывали сами?

– Он принёс, – сказал хозяин и поднял палец вверх. – А вот мешочек, в котором лежали камни, не забрал.

Мастер приоткрыл второй ящик стола, пошарил там ладонью, потом извлёк на свет замшевый мешочек чёрного цвета с монограммой, вышитой золотыми нитками – меч, пронзающий сердце. – Вот всё, что осталось от заказчика, – конечно, не считая уже потраченных мною денег.

Роман Сергеевич повертел мешочек в руках. Тот был сшит вручную, но добротно. Шов ко шву, ровнёхонькие – тоже работал мастер своего дела.

– Господин Иванов не говорил, где приобрёл драгоценные камни?

– Нет, мы этот вопрос не затрагивали.

– Возможно, вы сможете узнать руку мастера, огранившего камни?

Фома Игнатьевич поднялся с кресла. Прошаркал по комнате, потянулся, держась за поясницу. Несколько раз прошагал из угла в угол, потом остановился.

– Молодой человек, не буду вас обнадёживать. Скорее всего, камни привезены из-за границы, а точнее, из Амстердама. Только там… – И он пустился в такие специальные термины, что Гурский только кивал, но ничего из сказанного не понял.

2

Когда господин Плавинский покинул номер, Яков Яковлевич принялся читать первую бумагу.

«Екатерина Семёновна Матунина, двадцати шести лет, местная уроженка, проживает по улице Полевая-Кузнецкая».

Прошёлся по комнате и остановился у окна, за которым кипела городская суета. Кто-то суетится, кто-то что-то продаёт, кто-то просто беседует, и никто не подозревает, что за спиною у каждого стоит костлявая с косой, и только она знает, когда этой самой косой перерезать нить, связующую человека с жизнью.

Коцинг снова взглянул на лист бумаги. Слава богу, промелькнуло в голове, что хоть одна в городе. Это радует – не придётся мотаться из одного края в другой… хотя всё-таки придётся. В Тихвинском уезде числятся три Екатерины Матунины, подходящие по возрасту. А уезд – это не город, там расстояния не такие маленькие.

Будь он в столице, первым делом побеседовал бы с околоточным, отвечающим за дом, в котором проживает однофамилица или сама искомая женщина. Потом с дворником – тот тоже многое знает. Кто и когда посещает девицу, куда она может ходить и что собой представляет. А здесь…

Придётся действовать на свой страх и риск.

Коцинг на всякий случай проверил наличие патронов в барабане револьвера и сунул оружие в карман. Кто знает, может быть, убийца – сожитель или муж упомянутой в записке женщины. Здесь нельзя вспугнуть, иначе ищи потом преступников по всей России, если они связаны одной верёвочкой. Хотя до сих пор неясны мотивы убийств. Что же движет злодеем? Ладно, убил, пусть со зла, из ревности, из страха быть выданным – ну, причин могло быть много, – но зачем обряжать покойниц в одинаковые платья и одинаковые драгоценности? Не самые дешёвые, между прочим.

Яков Яковлевич разозлился, когда не смог попасть рукой в рукав. Даже чертыхнулся вполголоса. Но потом сел на стул, пальто свесилось на пол. Коцинг никогда не верил в предчувствия, но сейчас у него похолодело в груди и сердце начало учащённо стучать, словно после быстрой погони или от внезапного волнения. Несколько минут посидел на стуле, потом автоматически надел пальто и вышел из номера.

Полевая-Кузнецкая оказалась не маленькой улицей в три дома, как ожидал из названия Яков Яковлевич. Здания в три этажа чередовались с двух- и одноэтажными. Улица относилась ко 2-му участку Торговой части, где приставом служил губернский секретарь Воронин. Тридцатидвухлетний господин, не хватающий, как выяснил ранее Коцинг, звёзд с неба. Должность получил благодаря протекции в столице. Там занимал высокий пост в министерстве то ли его дядя, то ли близкий родственник жены. На службе Воронин появлялся не каждый день, но довольно часто. Но что оставалось непонятным, так это его малый чин. Всего лишь губернский секретарь, по табели о рангах чиновник 12-го класса – и это в тридцать два года, при наличии высокого покровителя. То ли столичная «рука» – миф, то ли… Хотя имеет всё-таки должность пристава, а это не последний человек в городе, ведь тут всего две части – Софийская и Торговая. Значит, слухи о покровителе выросли не на пустом месте.

Дом, в котором проживала Екатерина Матунина, возвышался над улицей своими тремя этажами и был построен лет десять-пятнадцать назад купцом Семибояровым как доходный. Таковым он и оставался до нынешнего времени.

Дворник оказался словоохотливым мужиком лет шестидесяти, с окладистой седой бородой, лежавшей на груди. Глаза у него были выцветшие, неопределённого цвета, но, видимо, когда-то ярко голубели на лице.

– Так, ваше высокородие, я тута, почитай, со дня, как ентот дом построили. Вот с тех пор над метлой начальником являюсь… Как же! Усех знаю, даже тех помню, кто давно съехал. А вы к кому интерес имеете?

– Скажи, братец, давно в доме некая Матунина проживает?

– Эт какая из них? Их две сестры туточки, и матушка Пелагея Ивановна, как десять лет тому въехала, так и проживает. Так кем вы, ваше высокородие, интересуетесь? – и блёклыми глазами умудрился блеснуть.

– Екатерина – это какая из сестёр? Младшая или старшая?

– Младшенькая, – и дворник от избытка чувств подмигнул правым глазом.

Коцинг сделал вид, что не заметил вольности старика.

– Так что можешь рассказать о Матуниных?

– Живут тихо, скандалов от них никаких нет. Чтобы какое баловство, так я за ними не замечал. Всегда приветливые, как праздник, так мне рупь дадут, хотя знаю, у самих-то в закромах пусто. Вот младшая, о которой вы спрашивали, та уроками перебивается, то ли языкам немецким учит, то ли счёту какому. Вот это мне неведомо. Старшая, Елизавета, так та недавно из Москвы, – на миг дворник задумался, даже почесал затылок, – или из столицы… Не спрошал я, да мне и ни к чему…

– Когда – «недавно»?

– С год тому, видимо. Да, именно год, мне тогда…

– И что она в другом городе делала?

– Она, не припомню года, но из гнезда родительского вылетела и сразу мужем обзавелась. Военный он у неё был.

– Ты точно знаешь?

– А как же! Через год её батюшка Семён Андреевич скончался, так Елизавета с мужем дом родной и навестила. Мне муж её ужасть как не понравился. Хоть и из благородных, но показался дрянь-человек. Вы уж простите старика за такие слова, не могу кривду говорить.

– Продолжай.

– Так вот, тогда Елизавета с мужем и приезжала. Красавец, выправка гвардейская, а человек, как я сказал, дрянь, – и старик плюнул на землю. – Упокой, Господи, душу его грешную.

Коцинг нахмурился.

– Красавец, стало быть, умер?

– На этой самой, как её, на дувели убили…

– Дуэли?

– Так точно, дувели. Вот тогда Елизавета и возвернулась к матушке.

– А что Екатерина?

– Та тихая, улыбчивая была…

– Почему «была»? – насторожился Яков Яковлевич. – Ты ж сказал, что она преподаёт языки?

– Ну да, уроки даёт.

– Ничего не понимаю, – признался петербургский чиновник.

– Екатерина потерянная какая-то в последнее время. Раньше при встрече здоровалась да улыбалась, а нынче иной раз пройдёт, будто малахольная, и никого не видит, и не слышит.

– Ты говоришь, их никто не навещает?

– Никто, – дворник помотал головой так, что чуть шапка не слетела.

– Может, неправду говоришь, любезный?

– Да что вы, ваше высокородие, да я ни в жисть!

– Дворник кулаком ударил себя в грудь. – Да я, ваше высокородие… Ах, ваше высокородие, я ж с чистой душой… – и так посмотрел в глаза Коцингу, что тот достал из кармана серебряный рубль и протянул дворнику.

3

После разговора с городовым Курочкиным Шереметевский призадумался. Если свидетель – а именно Пров Сергеевич – замёрз в столь неподходящий час, когда от его показаний могло и дознание пойти иным путём, да ещё и эта рана на голове, – то явно кто-то помог купцу отправиться на встречу с пращурами.

– Вот что, Руфим Иосифович, а не посетить ли нам с вами семью покойного купца? Вдруг он что-то им успел сообщить?

Сеневич тяжело вздохнул и, переложив саквояж из одной руки в другую, взглянул на петербургского гостя.

– Видите ли, Леонид Алексеевич, обо мне в купеческом обществе ходят не слишком лестные для меня слухи, поэтому я могу разве что проводить вас до дома, который, – доктор махнул свободной рукой куда-то в сторону, – находится недалеко.

– Буду премного благодарен, Руфим Иосифович!

Петербургского чиновника принял толстый мужчина с круглым лицом, обрамлённым небольшой профессорской бородкой, и с намечающейся лысиной на макушке.

Леонида Алексеевича провели в столовую, где этот дородный мужчина поднялся из-за стола и отрекомендовался басовитым голосом:

– Сергей Прович Сидоров.

– Леонид Алексеевич Шереметевский, чиновник столичной сыскной полиции. – И добавил, заметив слегка удивлённый взгляд хозяина: – Прибыл по служебной надобности.

– И сразу к нам? – Вопрос вырвался непроизвольно, и у мужчины заалели щёки. Потом он что-то сообразил, повеселел и спросил: – Уж не из-за моего ли батюшки ваш визит?

– Вы правы, мой визит связан с вашим батюшкой. Надеюсь, вы не против поговорить о нём?

– Отнюдь, я буду только рад, что о Прове Сергеевиче ещё кто-то помнит, кроме семьи.

– Я бы не хотел, чтобы вы, Сергей Прович, поняли меня превратно, но мне придётся вас потревожить и разбередить незажившую рану.

– Господин Шереметевский, давайте ближе к делу, как говорят в наших кругах. Воды и так много льёт небо, так что давайте освободим хотя бы слова от слякоти.

– Хорошо. Ваш батюшка почил в ночь под Рождество?

– Повезло ему, – в голосе сына одновременно звучали противоположные чувства: радость недавно обретённой свободы, почтение, страх и насмешка.

Шереметевского это покоробило, но он умел держать себя в руках. Сыскная полиция научит многому.

– Перед кончиной Пров Сергеевич вам ничего особенного не рассказывал?

– Господин Шереметевский, – поморщился хозяин, – мы ж с вами условились не лить впустую воду. Давайте поближе к сути дела.

– Ваш отец двадцать четвертого сентября прошлого года обнаружил тело мёртвой девицы. Вот что меня занимает больше всего.

Сергей Прович сплёл пальцы поверх выпирающего живота.

– И что вас заинтересовало?

– Пров Сергеевич что-нибудь об этом случае рассказывал?

– Что-то говорил, – не очень твёрдым голосом ответил хозяин.

Леонид Алексеевич ждал, что скажет Сергей Прович, но тот молчал. Лишь спустя некоторое время выдавил из себя:

– Не понимаю вас.

– Не видел ли ваш батюшка около покойницы какого-нибудь человека?

– Видел.

Шереметевский подался вперёд и оперся о столешницу.

– И кого же?

– Человека в тёмном верхнем платье. Поодаль стояла осёдланная лошадь.

– Ваш батюшка не рассказывал, как выглядел незнакомец?

– Господин Шереметевский, мой батюшка говорить был не мастер, но упомянул, и не раз, что незнакомца этого признал бы из тысячи подобных. Отличался Пров Сергеевич цепкой памятью, – сказал сын купца с неожиданной злостью. Видно, не раз был пойман на вранье, за что и доставалось от деспотичного батюшки. – Что увидит хоть раз, то навсегда запомнит. Амбарные книги начнёт листать, а потом приказчику строго так: «Фома, а здесь в прошлом году иные цифры стояли». Вот на этом многие и попадались. С моим стариком надо было ухо востро держать… всегда и везде.

– Сергей Прович, а как ваш батюшка оказался в тот вечер в трактире, да ещё в одиночестве? – полюбопытствовал исполняющий должность.

– Сам не понимаю, – развёл руками собеседник. – Вы знаете, никогда такого за ним не замечалось. А тут в канун такого праздника – и в трактир. Не понимаю…

– Может быть, встречался там с кем-то? – предположил Леонид Алексеевич.

– Да вы что! Чтобы батюшка в трактире назначил встречу?! Такого быть не может. У нас двери всякому гостю открыты, и вдруг – трактир… Нет, не могу даже представить. Все дела он решал либо дома, либо ездил домой к тому, кто мог принести ему барыш.

– Вам не приходила мысль, что Пров Сергеевич не сам преставился, а ему помогли?

Хозяин скривился, потом сощурил глаза, что-то прошептал толстыми губами и только потом посмотрел на петербургского чиновника.

– Мыслишки такие закрадывались, и не раз. А что, и вправду батюшку… убили? – последнее слово произнёс, словно выплюнул, с нескрываемой злостью.

– У меня есть такое предположение, – сухо произнёс Шереметевский.

Сергей Прович вскочил, стул с грохотом упал на пол, но он не обратил на это внимания и начал быстрыми шагами мерить столовую. Задел стол. Пошатнулся самовар.

– Не может того быть, ну не может, – шептал хозяин. Глаза его налились кровью, словно у бешеного быка. – Как же так? Как же так?

Потом остановился напротив гостя, оперся о стол и, глядя на Шереметевского дикими глазами, процедил сквозь зубы:

– Кто?

– Пока неизвестно.

– Почему же наш… – он резко мотнул головой, словно лошадь, которую дёрнул за вожжи извозчик, – мне сочувствие выказывал, а следствие не открыл?

Шереметевский понял, что речь идёт об исправнике.

– Видите ли, Сергей Прович… – Леонид Алексеевич не мог знать, сколько времени уйдёт на поиски таинственного убийцы, поэтому ссориться с местными властями не входило в его планы. Слово, сказанное в беседе, могло обернуться большими неприятностями в виде молчаливого препятствования дознанию.

– Да вижу я, – отмахнулся хозяин. – Зачем кого-то искать, если сделал отписку, что, мол, замёрз очередной купчина, перепившийся в трактире. Так?

– Не совсем…

– Не совсем, – Сидоров не дал возможности возразить, сразу перебил: – Не совсем. Господин, как вас там…

– Шереметевский.

– Господин Шереметевский, я что, не знаю, как наша доблестная полиция работает? Как мзду брать, так они уж за дверью стоят, а как свои обязанности выполнять, так сто причин находится, почему это невозможно. А!.. – и ударил по столу кулаком.

Леонид Алексеевич хотел было возразить, но не стал. Человек в гневе не всегда руководствуется здравым смыслом, иной раз вспыхнувшее сильное чувство затмевает разум. Сергей Прович некоторое время стоял, опершись о стол кулаками, и смотрел на скатерть, словно взглядом хотел прожечь в ней дыру.

Повисла пауза наподобие театральной, когда артисты застывают в искусственных позах и ждут либо оваций, либо гнилых помидоров.

– Господин Шереметевский, – хозяин наконец успокоился, от лица отхлынула краска, – надеюсь, хоть вы в столице доводите всё до конца.

– Сергей Прович, я понимаю вас, – Леонид Алексеевич говорил медленно, подбирая слова, – злость и обида не самые лучшие помощники в жизни. Иногда они мешают взглянуть здраво на некоторые, казалось бы, очевидные вещи. Вот у вас никогда не возникало ощущения, что со смертью вашего батюшки что-то не то?

– Честно?

– Сергей Прович, мы здесь одни. Свидетелей нет, поэтому мы можем говорить правду, какой бы жестокой она ни казалась.

Хозяин отошёл от стола, заложил руки за спину, вздернул подбородок, словно собираясь произносить с трибуны речь. Но вместо этого пристально посмотрел на петербургского чиновника.

– Я вам слукавил давеча. Я никогда не думал о смерти батюшки как о насильственной, мне такая мысль в голову не приходила. Но вот вы сказали о странности – тут меня и осенило. Простите, что вспылил. Со мною не часто такое происходит.

– Вы какой университет окончили? – вдруг задал Шереметевский вопрос, не относящийся к делу.

– Санкт-Петербургский, – машинально ответил собеседник. – А как вы поняли?

– Не буду выдавать сыскных секретов. – Хотя здесь тайны не было. Прежде чем заниматься свидетелями, Шереметевский запросил сведения обо всех – так и узнал, что Сергей Прович учился в университете со всей прилежностью, хотя не блистал и в первые ряды не рвался. И было это до 1887 года, когда правительством было решено принимать в Санкт-Петербургский университет только молодых людей, получивших аттестат зрелости в гимназиях Санкт-Петербургского округа или тех, чьи родители или родственники живут в столице. – Стало быть, вы не заподозрили в смерти батюшки ничего преступного.

– Так я-то не служу в полиции!

– Вы правы. Не всегда можно усмотреть в смерти насильственность.

– Соглашусь с вами, господин Шереметевский, соглашусь. Но…

– Тогда, Сергей Прович, вернемся к вашему батюшке. Припомните, что он вам рассказывал о нахождении покойницы.

4

Перед Коцингом стояла дилемма: посетить Екатерину Матунину прямо сейчас или повременить. И первый вариант был не слишком хорош, и второй. Каждый из них имел свои достоинства и недостатки. А если всё-таки девица тайно встречается с воздыхателем, который и является искомым убийцей, тогда тот затаится и его уже не найти… Хотя бывало, что находили и по меньшим уликам и приметам.

В конце концов он решился на встречу. В этом были резоны: если девица побежит предупредить кавалера, то можно его и выследить.

Квартира Матуниных располагалась в первом этаже, состояла из трёх спален, гостиной и кухни.

Якова Яковлевича провели через небольшой коридор в гостиную, где за круглым столом сидели, как определил Коцинг, мать и одна из дочерей. Петербургский чиновник попытался угадать, кто перед ним – Екатерина или Елизавета, но не сумел. От этого на его губах появилась едва заметная улыбка.

После обоюдных представлений Якову Яковлевичу указали на свободный стул.

– Садитесь, господин Коцинг.

– Благодарю, – учтиво ответил чиновник для поручений.

– Чаю? – спросила, вставая, Екатерина, ибо это, как выяснилось, была она. Вслед за ней поднялся Яков Яковлевич, выказывая учтивость по отношению к хозяйкам.

– Не откажусь, – на сей раз слегка уставшее лицо Коцинга озарила широкая улыбка.

– По какой нужде вы решили навестить бедных сироток и их престарелую мать, прибыв из самой столицы? – Женщина выглядела моложе своих лет, сидела с прямой спиной, на лице её петербургский чиновник в первую минуту не заметил морщин, но стоило присмотреться, как на лбу и щеках разглядел целую сетку. Седину она не пыталась скрыть и в целом выглядела довольно элегантно – старое платье сидело словно тронное.

Яков Яковлевич не стал рассыпаться в комплиментах, чтобы расположить мать к себе. Слишком он устал за последнее время, не столько от переездов, сколько от бесконечных бесед, в которых каждое слово приходилось просеивать сквозь сито, отделяя шлак.

– Елена Петровна, поверьте, я проделал путь не для того, чтобы полюбоваться вашим городом.

– Я так не думаю, господин Коцинг, – хозяйка улыбнулась в ожидании объяснений.

– Может быть, до вас доходили слухи о преступлениях в Тихвине?

– Слухи?.. – женщина словно бы не обратила внимания на слово «преступления».

– Да, слухи, – Яков Яковлевич склонил голову, – поскольку на истинные сведения наложен цензорский запрет.

– Даже так?

– Именно.

Хозяйка отбросила игривое настроение и уже серьёзно произнесла:

– Уж не о тех ли несчастных девицах вы говорите?

– Видимо, мы с вами располагаем одними и теми же сведениями.

– Видимо, – женщина опять застыла в ожидании.

Паузу прервала Екатерина, принесшая на подносе чайник, три чашки на блюдцах и тарелку с маленькими крендельками.

Коцинг вскочил. И сел, когда третий стул заняла дочь хозяйки.

– Катенька… – начала мать, но потом вопросительно посмотрела на гостя. – Вы позволите поделиться тем, что вы рассказали?

– Извольте.

– Катенька, помнишь, нам Евдокия Селивёрстовна рассказывала про… про случаи в Тихвине? – слегка запнувшись, договорила хозяйка.

– А как же! Такой ужас!.. Ой, простите, – зажала рот ладонью девушка.

– Вот господин Коцинг приехал из Санкт-Петербурга расследовать смерть несчастных.

Екатерина с любопытством взглянула на гостя.

– Это правда?

– Истинная, – подтвердил Яков Яковлевич.

– И вы надеетесь найти этих злодеев?

– Надеюсь.

– Простите, но верится с трудом. Местные Видоки не смогли, а вы сможете спустя столько времени? Мне кажется, что поиски убийцы сродни нахождению иголки не в стоге сена, а в амбаре, где оно хранится.

– Екатерина Семёновна, вы правы, порой наши дознания напоминают поиски иголки в тёмном амбаре в безлунную ночь, но поверьте, что и тогда мы, правда, не всегда, – признался гость, – находим не только иголку, но и вытащенную из ушка нитку.

Дочь хозяйки, очевидно, сочла слова петербургского чиновника хвастовством и только мило улыбнулась.

– Господин Коцинг, а мы чем можем помочь такой знаменитой службе? О вас пишут такие хвалебные статьи – будто бы вам не надо даже выходить из кабинета, ибо вы сразу видите преступника и имеете возможность по одной… – девушка склонила голову к плечу, беззастенчиво разглядывая Якова Яковлевича, – нитке… – и она улыбнулась.

– Катенька, – укоризненно произнесла мать.

– Мама, я говорю то, что думаю, и не хочу прятать свои чувства за стеной лицемерия, – вспыхнула дочь хозяйки. – Давайте лучше послушаем, чем мы можем помочь сыскной полиции, если она сама явилась в наш дом.

– Господин Коцинг, извините мою дочь. Она слишком дурно воспитана, – женщина повысила голос, и у неё чуть дрогнула нижняя губа.

– Мама, – примирительно посмотрела на мать Екатерина, – я не хотела вас расстроить.

Женщина отвернулась.

– Простите, что стал причиной вашей размолвки, но мне действительно нужна ваша помощь.

– Вот видите, мама, и нечего расстраиваться из-за пустяков.

– Я согласен с вами, Екатерина Семёновна.

– Так что надо от нас сыскной полиции, да ещё столичной? – на сей раз Екатерина не иронизировала и вопрос задала обычным тоном.

Яков Яковлевич, садясь за стол, обратил внимание на руки матери и дочери – хотел увидеть, носят ли они кольца, похожие на те, что были у покойниц.

Нет, ничего общего. Да, старшая Матунина носила два перстня, но камни в них были гораздо меньше и совсем прозрачные, они чуть поблёскивали в свете свечей. На руках Екатерины колец не было. Конечно, это ни о чём не говорило, но… Возникало «но», и его Коцинг не мог обойти. Спрашивать прямо он не мог – в ответ можно услышать ложь, чреватую неприятностями, а можно и правду, и тогда… А что тогда?

– Видите ли, милостивые государыни, если вы ответите на мои вопросы, какими бы глупыми они ни показались, вот тогда я вам отвечу на ваши. В том числе и на последний, – петербургский чиновник посмотрел на Екатерину.

– Задавайте, господин Коцинг, иначе я сгорю от своих.

– Будьте любезны мне сказать, платья вы себе шьёте в мастерской?

Екатерина даже бровью не повела, просто пожала плечами. Очевидно, хотела опять съязвить, но сдержала себя.

– Господин Коцинг, мне стыдно в этом признаться, – ответила за дочь старшая Матунина, – но недостаток средств приучил нас к экономии, поэтому мои девочки сами шьют свои наряды.

Яков Яковлевич облегчённо вздохнул, что не укрылось от обеих женщин. Они, не скрываясь, переглянулись.

– Вы случаем не знакомы с госпожой Серовой?

– Это которая мастерскую швейную держит? – поинтересовалась мать, хотя Коцинг скорее ожидал утвердительного ответа от дочери. Екатерина ничем не показала, что знает модистку или скрывает знакомство с ней. Даже чашка в её руке не дрогнула.

– Именно.

– Увы, господин Коцинг, я уже вам сказала, что у нас нет возможности шить платья у кого-то стороннего. Тем более госпожа Серова весьма известна в нашем городе, и цены у неё кусаются. Повторюсь, что нам не по карману платья этой дамочки.

При последних словах Екатерина покраснела. Петербургский чиновник понял, что причиной тому не личные тайны, а стыд за мать, которая так беззастенчиво говорит о семейных трудностях чужому человеку.

– Мама, – тихо произнесла девушка.

– Катенька, что нам скрывать от гостя. Твой батюшка, упокой, Господи, его душу грешную, – старшая Матунина трижды перекрестилась, глядя в угол, на икону, – нам ничего не оставил, кроме пенсии. А на неё попробуй втроём проживи!

Екатерина снова поморщилась. Видно, не первый раз происходил подобный разговор, в котором среди жалоб звучали и упрёки.

– Вероятно, ваши вопросы закончились? – Дочь перебила старшую Матунину на полуслове, не заботясь о проявлении должного почтения к матери. – Теперь я могу вам задать свои?

– Да.

– Скажите наконец, что нужно от нас столичной сыскной полиции?

У Якова Яковлевича дёрнулся кадык, но обещание нужно было держать.

– По ходу дознания прозвучали ваши имя и фамилия, – Коцинг, не мигая, смотрел в глаза девушки. Та, вопреки ожиданиям петербургского чиновника, не дрогнула, не смутилась, не отвела взгляд, будто речь шла о чём-то стороннем.

– Только-то?

– Этого мало?

– Неужели в нашем городе только одна Екатерина Матунина?

– Представьте себе. Только одна походящего возраста.

Екатерина даже обрадовалась.

– Надо же! А я думала, что в городе у меня есть не только однофамилица, но и полная тёзка. Оказывается, я ошибалась. Видимо, поэтому вы интересовались госпожой Серовой?

– Совершенно, верно.

– Смею вас разочаровать, с этой дамочкой я не знакома, только слышала о ней и видела рекламу в местных газетах.

– Как же я… – Коцинг хотел добавить «упустил из виду», но не стал. Лицо его посветлело. – Ну да, реклама!

– Вы что-то хотели сказать?

– Нет-нет, хотя… Екатерина Семёновна, кто-нибудь из ваших знакомых мог представиться вашим именем?

– Никто, – покачала она головой. – Возможно, просто случайность.

– Столько лет находясь на службе в сыскной полиции, я для себя усвоил одну истину: таких случайностей в жизни не бывает.

– Всё равно, не знаю.

– Даже предположений нет?

– Нет.

– Господин Коцинг, я тоже не понимаю, – вмешалась мать. – При чём здесь наша Катенька?

– Вот это я и собираюсь выяснить.

– Так выясняйте быстрее. Мне не хочется, чтобы пятно ложилось на нашу фамилию.

– Ваша сестра не могла представиться вашим именем?

– Зачем это ей? Если она имеет своё? Тем более, если это действительно она, то зачем называть фамилию? Ведь всё равно бы пришли к нам и выяснили правду. Нет, Лиза не могла так поступить. А если бы и сделала так, то наверняка назвалась бы чужими именем и фамилией. Не так ли?

– Вы правы, но кто-то же воспользовался вашим именем.

– Я не знаю, кто мог, – со всей искренностью произнесла Екатерина и надолго задумалась. – Нет, всё равно не понимаю.

– Но ведь вы о ком-то подумали?

– Увы, нет, вам просто показалось.

– Вы, как мне сказали, даёте уроки?

– Да, учительствую, – кивнула Екатерина.

Старшая Матунина ничего не говорила, только переводила взгляд с дочери на петербургского чиновника.

– Нет ли среди ваших учениц женщин двадцатитридцати лет?

– Нет, если только их матери, – улыбнулась девушка. – Я даю уроки детям.

– Никто не припоминается?

– К сожалению, нет.

5

– Батюшка был крайне удивлён. Покойница лежала словно живая. Когда он дотронулся до неё, то рука показалась ему тёплой. – Сергей Прович посмотрел на Шереметевского. – Он так сказал.

– Вы упомянули человека в чёрном, которого он видел рядом с покойницей. Что-нибудь говорил о нём?

– Я не прислушивался. Хотя постойте, – хозяин сощурил глаза и наморщил лоб, – он говорил, что мужчина был высокого росту, без растительности на лице. Батюшке показалось, что незнакомец силён, несмотря на худосочность.

– О каких-либо приметах Пров Сергеевич не упоминал?

– Не помню. Если бы знать, а так… – он махнул рукой.

– Может быть, кому-то ещё он рассказывал об этом случае?

– Да многим. Батюшка словоохотлив был.

– Благодарю, Сергей Прович, за потраченное время.

– Вы полагаете, что батюшка стал свидетелем и поэтому его отправили к праотцам?

– Да, я так полагаю. Тем более вы упомянули, что он никогда бы не направил свои стопы в трактир без особой надобности. Мне жаль, что местные полицейские власти не увидели в данном происшествии ничего подозрительного и не связали его с тем, что именно Пров Сергеевич обнаружил тело четвёртой жертвы.

– Четвёртой? – изумился хозяин. – Неужели в нашем городе появился такой же умалишённый, как в Лондоне?

– Вполне возможно. Но, Сергей Прович, уповаю на ваше молчание. Мне не хотелось бы, чтобы злодей, кто бы он ни был, затаился или уехал из города. Тогда, сами понимаете, нам его не найти.

– Понимаю.

От Сергея Провича Шереметевский направился в трактир, что был в двух шагах.

Хозяин трактира, улыбчивый мужчина (надо же радоваться всякому гостю, если тот оставляет свои кровные в заведении), стоял у стойки и вытирал руки полотенцем. Хотя лёгкие складки на лбу свидетельствовали о том, что он пребывал в некоторой задумчивости, нижняя часть лица сохраняла приветливое выражение.

Однако поначалу разговор не заладился.

– Господин хороший, – в ответ на просьбу Шереметевского произнёс хозяин, – простите за некоторую грубость, но отвечать на ваши вопросы у меня нет нужды, будь вы хоть сам непальский король.

– Любезный, – усмехнулся Шереметевский, – к счастью или, возможно, к сожалению, непальский престол мне не грозит, но вот ответить ты мне ответишь. Я не буду здесь размахивать бумагой, полученной от министра внутренних дел господина Дурново и дающей мне определённые права, о которых я тоже умолчу. Но возьму тебя, братец, за одно место…

– Ваше превосходительство, что ж вы сразу не сказали?

– Не обязан я представляться, а ты по роду своей деятельности должен видеть издалека, кто открывает дверь в твой трактир. – Шереметевский сам был не рад своим словам, но проучить зарвавшегося хозяина было необходимо – иначе он совсем перестанет уважать власти, раз кому-то «даёт на лапу».

– И, во-первых, не превосходительство, а господин Шереметевский, а во-вторых, где мы можем побеседовать с глазу на глаз?

– Пожалте, – голос у хозяина изменился и стал шелковистым, – за мной.

Трактирщик провёл гостя на свою половину, где проживал с семьей.

– Простите, ваше… господин Шереметевский, я же не со зла. Сегодня такой уж день бестолковый. Сперва мне не привезли…

– Знаешь, братец, твои трудности касаются только тебя. Меня же интересуют события, происшедшие в ночь под Рождество.

– Это когда Пров Сергеич Богу душу отдал? – трактирщик осенил себя крестным знамением.

– Именно. Этот вечер меня больше всего занимает.

– Ваше… господин Шереметевский, так это когда было. Я ж тот вечер помню из-за смерти нашего купца, а более…

– Вот и посмотрим, что ты запомнил. В тот вечер в котором часу пришёл к тебе Пров Сергеевич?

– Ваше… господин Шереметевский, я, конечно, извиняюсь, но времени назвать не могу. Я же за посетителями догляд не имею. Это потом я в залу вышел, а там Пров Сергеевич. Так я половому чуть космы не выдрал за то, что не доложил мне.

– Помнишь же, а говоришь – «забыл». Стало быть, ты к нему подошёл. И о чём беседовали?

– Да так, о том о сём, – лоб трактирщика разгладился. – Как здоровье у него и домочадцев, как дела идут… Потом я предложил принести лучшего коньяку, который я для дорогих гостей держу. Но Пров Сергеевич отказался, сказал, что ждёт кого-то.

– Сказал, кого?

– Нет, – качнул головой хозяин. – Я в тот вечер поглядывал за Провом Сергеевичем, но к нему так никто и не подсел.

– Это ты точно видел сам? Ты ж, наверное, не всё время в зале находился, отлучался, видимо, по делам?

– Истинно так, отлучался. Надо было на кухне повару выговор учинить, потом половые – вроде работали, но слишком уж медленно между столами сновали. Дел каждый день полно, вот и приходится крутиться.

– Хорошо. Значит, когда ты выходил, Пров Сергеевич оставался в одиночестве?

– Совершенно, верно. Я своим хлопцам наказал, чтобы по одному взгляду Прова Сергеевича бросали всё и бежали стремглав к нашему дорогому гостю.

– Никого рядом с ним не видел?

– Нет.

– А хлопцы твои?

– Вроде бы тоже.

– «Вроде»?

– Никого не видели, иначе бы мне доложили.

– Пров Сергеевич при тебе ушёл?

– Да, я его до двери проводил.

– Он пьян был?

– Нет, рюмку только пригубил и есть ничего не стал, покопался в тарелке, и всё.

– Долго он сидел в трактире?

– Ну, точно не знаю, но часа два.

– За ним кто-то выходил?

Трактирщик пожал плечами.

– Не видел я никого.

– В тот вечер в заведении был высокий мужчина в чёрном пальто?

– Да почём я знаю? Ко мне столько народу ходит, что я только постоянных узнаю, а тех, кто раз-другой зайдёт, я не упомню.