– Таким образом, из полученных сведений следует, что необходимо посетить Новгород для допроса госпожи Серовой на предмет обнаружения заказчика платьев, – резюмировал Коцинг. Ему самому не понравился казенный вывод, поэтому он отвёл в сторону глаза, чтобы не встречаться взглядом с Шереметевским.
Леонид Алексеевич скривил губы.
– У нас с вами, Яков Яковлевич, нет ничего, за что можно ухватиться. Поэтому поезжайте в губернский город, заодно и разузнайте, есть ли огранщики там. Я, конечно, верю местному мастеру, но неужели в таком городе, как Новгород, нет ни одного человека, который бы занимался изготовлением камней?
– Леонид Алексеевич, я склонен в это верить, – тихо сказал Роман Сергеевич. – Только кажется, что в каждом большом городе должны быть мастерские разных направлений. Но даже в столице не всегда можно найти человека, сведущего в каком-нибудь деле.
– Возможно, ты прав, – Шереметевский скользнул взглядом по Турскому, потом обратил взор на Коцинга. – Но раз уж вы едете, – сказал тоном начальника, решившего сложное дело, – то разузнаете заодно и об огранщиках. Может быть, губернские узнают руку, приложенную к изготовлению.
– Хорошо. Аполлинарий Андреевич, не подскажете, как можно быстрее попасть в Новгород?
– Я подскажу вам после нашего нынешнего разговора, – ответил Попов, не имея желания прерывать обсуждение.
– Мало, господа, мало…
– Леонид Алексеевич, – мягко перебил начальника Коцинг, – мы только приехали в город, а уже есть определённые подвижки. Правда, небольшие, но всё-таки…
– Вы правы, – Шереметевский большим пальцем тронул подбородок. – Сужу по нашим петербургским меркам, где у нас, – он скосил глаза на чиновника по особым поручениям, – и тайные пособники, – не стал произносить «информаторы», слово, более подходящее жандармскому управлению, – и сведений поболе, и стены родные. Те свидетели, с которыми мне пока довелось встретиться…
– Это те, что нашли покойниц?
– Именно так, Яков Яковлевич. Они ничего полезного не припомнили, но оба видели удаляющуюся фигуру в длинном тёмном одеянии. Правда, в одном случае замеченный человек ехал на лошади, а в другом издалека более напоминал монаха.
– Монаха? – переспросил Роман Сергеевич.
– Да, монаха, но это и неудивительно: вторая девица найдена у стен Успенского монастыря. Однако это ещё не говорит о том, что убийца – монах. Злодей мог быть в пальто, хотя тоже сомнительно, – добавил Шереметевский, – август – и пальто… Не очень складное сочетание.
– Почему? – На лбу Аполлинария Андреевича появилась горизонтальная складка. – Я вот припоминаю прошлый год, так в некоторые дни было довольно прохладно. Поэтому, возможно, в те дни мы надевали пальто.
– Я, честно говоря, не помню августа в столице, хотя, – Леонид Алексеевич покачал головой, – возможно, вы правы. Но надо ещё скидку дать свидетелю: сколько времени прошло. Мог что-то запамятовать. Но, однако, стоит отдать должное старику. В столь почтенные годы находиться в здравии не всем дано. Так что возьмём его слова на веру, но с некоторой долей сомнения, господа.
– Но вы же сами сказали, господин Шереметевский, что и в первом случае свидетель тоже видел человека в тёмном одеянии? – вопросительно посмотрел на Леонида Алексеевича Попов.
– Кстати, видел и первый свидетель, а рассказывали они оба и независимо друг от друга о человеке в тёмном одеянии.
– Вот.
– Что «вот», Яков Яковлевич? Всё равно нам убийца неизвестен. – Шереметевский махнул рукой, словно хотел что-то отогнать. – Простите, господа, мы здесь только второй день, а мне кажется, что целую вечность, поэтому я и недоволен ходом дознания. Вы, господин Коцинг, командируетесь в Новгород для беседы с госпожой Серовой. Там же вам предстоит встретиться с ювелирами и узнать от них, кто в местных краях занимается огранкой камней. Роман Сергеевич, ты от мастера золотых дел получил сведения, вот их и надо проверить – истинны они или нет. Служба у нас такая – не верить никому на слово, а доверять только фактам. Надеюсь, об этом напоминать не надо. Вот и хорошо. Тебя бы, – снова посмотрел на Гурского, – следовало командировать в Череповец, к этому самому Фоме Кипиченкову. Если, как говорит уважаемый Фаддей Матвеевич, кольца изготовил череповецкий мастер, то есть вероятность, что он знает заказчика или хотя бы тот записан в журнал – ведь сумма за десяток колец получается немалая. Как вы мыслите, Яков Яковлевич, стоит Романа Сергеевича командировать в Череповец?
– Стоит, – категорически заявил Коцинг. – Если у меня будет фамилия, то её необходимо сопоставить с той, что может привезти Гурский из Череповца.
– Вы полагаете, они могут быть разными?
– Могут. Не удивлюсь, если убийца для заказа платьев привлёк женщину, а для колец – какого-нибудь посыльного. Помните, как в деле князя Серпуховского?
– Как же не помнить такого пройдоху, – улыбнулся Леонид Алексеевич. – Этот тип своими руками ничего не делал, всё за него выполняли случайные знакомые. Отказать в ничтожной помощи князю не могли, а он оказался и не князь, а дворовый человек Серпуховского и знал многие привычки хозяина. Этим и пользовался. Как же! Помню.
– Господин Шереметевский, а что было за дело? – поинтересовался чиновник по особым поручениям.
– Аполлинарий Андреевич, вы потом мне напомните, я вам расскажу. Нет, не думайте, что я набиваю себе цену, просто рассказ будет долгим, и лучше посвятить ему свободный вечер.
– Желательно за фужером вина, – дополнил Коцинг и с хитринкой во взоре посмотрел на новгородского чиновника: мол, за вами приглашение.
На следующий день Якову Яковлевичу пришлось возвращаться в столицу губернии тем же путём, что он приехал ранее. Сперва по тракту, глотая дорожную пыль, а потом во втором классе на поезде. Хотя всего-то двести вёрст, но приехал к вечеру уставший, словно всю дорогу подкидывал в топку уголь или таскал на станциях мешки с песком. В столь позднее время решил визит не наносить. Вначале следовало привести себя в порядок, благо в гостинице быстро приготовили ванную.
Коцинг решил пройтись по городу, заодно и поужинать. Его соблазнило название ресторана – «Ушкуйник», но в действительности тот представлял собой самый заурядный трактир средней руки. Как водится, в нём присутствовали две половины – чистая и чёрная. Вторая помещалась в первом этаже, где собирались в основном извозчики, но присутствовали и всякого рода рабочие. Пили чай большими – в пять-семь человек – компаниями, по всей видимости, вскладчину, закусывали сдобными булками, а некоторые даже заказывали тёмное как смоль пиво с высокой пенной шапкой.
Второй этаж имел отдельный вход. Туда и направился петербургский чиновник. Он сразу же попал в сумрачный большой зал с тёмными обоями, которые света не добавляли. Здесь же стоял орган-оркестрион. На его фронтоне мастер разместил деревянную раскрашенную фигурку разбойника, который вращал глазами и размахивал в такт музыке дубинкой – видимо, кукла должна была изображать одновременно и новгородского разбойника, и капельмейстера, управляющего оркестром. Кроме залы с органом, по одной стороне тянулся ряд небольших кабинетов с широкими окнами, окаймлёнными тонкими шторами. Там же стояли столики, выделявшиеся в тусклом свете белизной скатертей. Вот туда и провели Якова Яковлевича. Хотя в это позднее время ресторан гудел, словно большой улей, для одинокого посетителя нашлось укромное место.
Мелодии звучали одна за другой, и казалось, что у разбойника, управлявшего музыкой, либо голова отвалится, либо руки.
Коцинг разглядывал посетителей, но когда принесли запотевший графин и закуски, то стало не до публики, голод начал брать своё. Яков Яковлевич не привык к командировкам, да и можно ли назвать командировками поездки в поисках сведений по санкт-петербургскому уезду? Утром выехал, вечером уже в сыскном отделении отчитываешься. А теперь совсем по-другому. Другая губерния, начальство иное, и не знаешь, чего от них ожидать…
Уже поздним часом, лёжа в постели, Коцинг размышлял об этом, разглядывая потолок и игру теней. Сам не заметил, как провалился в пучину сна.
В десятом часу утра Яков Яковлевич уже прохаживался около дома, на фасаде которого красовалась вычурная вывеска, написанная витиеватыми буквами: «Мастерская госпожи Серовой».
Коцинг взялся за ручку входной двери и потянул её на себя. Тренькнул звонок, предупреждая хозяйку о приходе нового клиента.
– Доброе утро, – к раннему посетителю подошла миловидная женщина лет двадцати пяти в синем платье с красными полосками и маленькими пуговичками на воротнике. – Что вам угодно?
Яков Яковлевич осмотрелся. В правой руке он держал саквояж с платьем, которое ранее было на покойнице. Как-то несподручно было ходить по городу, да и ехать в дороге с мешком.
– Мне угодно, барышня, переговорить с госпожой Серовой.
– Не будете вы столь любезны подождать одну минуту?
Петербургский чиновник кивнул.
Действительно, через минуту или две, в течение которых Коцинг рассматривал помещение, вышла полная женщина с пышной прической и улыбкой на пухлых алых губах. На щеках красовались ямочки. Она произнесла чуть грубоватым грудным голосом:
– Здравствуйте. Чем обязана вашему визиту?
Она выглядела скорее строгой преподавательницей женского учебного заведения, нежели хозяйкой пошивочной мастерской.
– Доброе утро, – чиновник для поручений улыбнулся и, тут же понизив голос, произнёс: – Можем ли мы, госпожа Серова, поговорить тет-а-тет?
– Прошу следовать за мною. – Женщина повернулась и пошла первой. Провела визитёра в небольшую комнату, в которой стояли невысокий стол, несколько кресел и кадка с высоким растением, листья которого свисали до полу. – Садитесь, – пригласила она и села сама.
– Благодарю, госпожа Серова.
Хозяйка ждала продолжения.
– Госпожа Серова, извините за столь ранний визит. Я – чиновник для поручений сыскной полиции Санкт-Петербурга Коцинг Яков Яковлевич, прибыл к вам по служебной надобности.
– По служебной? Из самой столицы? И притом ко мне? Вы не шутите, господин…
– Коцинг.
– Конечно же, господин Коцинг. И чем я провинилась перед вами? – Брови женщины вздёрнулись вверх, а в глазах появился то ли испуг, то ли насмешка.
– У меня есть несколько вопросов, если позволите.
– Будьте любезны. Мне даже стало любопытно, чем я провинилась перед столичными властями, – женщина явно кокетничала.
Яков Яковлевич поставил на стол саквояж, открыл его и аккуратно достал из дорожной сумки платье.
– Вам знакома эта вещь?
Госпожа Серова посмотрела на лежащий на столе предмет, склоняя голову то вправо, то влево, не зная, что ответить. Казалось, в голове её роились всякие мысли, от самых неправдоподобных до преступных.
Щёки хозяйки мастерской покрылись алой краской, и она, не зная, что ответить, молчала.
Пауза затянулась.
– Госпожа Серова, вам знакомо это платье?
– Да.
– Позвольте узнать, откуда?
– Оно сшито в моей мастерской.
– Вы точно можете подтвердить, что оно вышло из вашего заведения?
– Господин Коцинг, из моей мастерской, а не из заведения. Заведение, между прочим, у мадам Жозефины дальше по улице, – то ли нарочито удивилась, то ли рассердилась хозяйка, но точно обиделась, даже надула губы.
– Простите чёрствого сыскного чиновника. Мы не всегда учтивы, хотя имеем желание таковыми быть, мы приносим людям плохие вести, хотя и по службе, но поверьте, мы всегда стремимся задержать преступника…
– Так вы, – женщина вскочила с кресла, – пришли ко мне как к преступнице?
Она зажала ладонью рот, и в её глазах появились блестящие капельки.
– Госпожа Серова, простите за столь грубое вторжение в ваше… вашу мастерскую, но я хотел бы получить у вас консультацию.
– Консультацию? – Вид у хозяйки мгновенно изменился, даже исчезли с ресниц слёзы, и она преобразилась, словно и не было никакой обиды. – Консультацию, вы говорите?
– Совершенно, верно. – На лице петербургского чиновника появилась добродушная улыбка. – По имеющимся в моём распоряжении сведениям, это платье сшито в вашей мастерской. Это так?
– Так, – кивнула женщина, но всё-таки настороженные искорки не исчезли из пытливых глаз. – А в чём, собственно, дело? Сшито плохо, или есть какие-то претензии к моей работе?
– О нет, что вы! Работа достойная, к ней нет никаких вопросов, – и Коцинг добавил: – Ну, если только один или два.
– И какие, позвольте полюбопытствовать?
– Меня больше интересует заказчик…
– Заказчица, – мягко перебила Коцинга хозяйка мастерской.
– Заказчица? – не удержался и произнёс громче Яков Яковлевич, хотя и был готов к такому повороту событий.
– Именно так. Платья, а их, насколько помню, я сшила десять…
– Вы точно помните? – уточнил петербургский чиновник.
– Конечно, – взгляд женщины стал серьёзным. – Не каждый день нам заказывают десять одинаковых платьев, притом одного размера. Да к тому же ограничивают сроки пошива. Так что этот заказ не забыть.
– Стало быть, вы помните заказчицу?
– Помню.
– Вы можете назвать фамилию? – с невольным волнением спросил Коцинг.
– Могу, вот только, с вашего разрешения, загляну в мой журнал. – Хозяйка мастерской подошла к шкафу и достала с верхней полки толстую книгу в кожаном переплёте, положила на стол и начала листать. – Так, она приходила в прошлом году… Да, в прошлом, а вот месяц… Сейчас, сейчас… конечно же, на дворе стоял июнь. – Госпожа Серова произносила слова медленно, стараясь не ошибиться, и одну и ту же страницу перелистывала то вперёд, то назад. – Странно.
– Что странного? – Коцинг на миг замер.
– Вот это, – женщина показала пальцем на сшивку страниц и вопросительно посмотрела на петербургского чиновника.
Яков Яковлевич провёл пальцем по указанному месту.
– Кто-то вырезал бритвой страницу.
– Этого не может быть! – Брови госпожи Серовой поползли вверх. – Кому понадобилось убирать из журнала страницу? Не понимаю, господин Коцинг, совершенно не понимаю!
– А я начинаю догадываться, – произнёс Коцинг довольно тихо, но женщина услышала, однако не проявила любопытства.
– К вам не залазили за последние полгода воры?
– Нет, – она ответила не сразу, а, видимо, припоминая, потом твёрдо повторила: – Нет, воров не было. А вот одна странность была. Видите ли, я всегда закрываю дверь на два замка, а вот в один из дней она оказалась запертой только на один. Я проверила – ничего не пропало, и успокоилась.
– Когда это произошло?
– С месяц назад.
– Значит, в январе?
– Совершенно, верно, в январе.
Коцинг нахмурился.
– Госпожа Серова, вы сказали, что заказчица просила сшить десять платьев. Какие-то особые требования были у неё?
– Нет, – ответила женщина, потом взмахнула в воздухе рукой, – а впрочем, постойте-ка… Материал на платья принесла она, но вот подкладочный материал, пуговицы – это всё моё.
– И как выглядела заказчица? Кстати, вы не припомните хотя бы её имени?
– Звали её… – хозяйка задумалась, нахмурилась и потёрла пальцами лоб, – Екатерина… Елизавета… Нет, всё-таки Екатерина, и фамилия у нее была… Матина, Матушкина, Матерникова, Матова… Простите, но не могу вспомнить. Но вот платье на ней было надето голубого цвета, застёгнуто до шеи, и мне бросились в глаза перламутровые пуговицы. Я поинтересовалась, где продают такую прелесть, она смутилась и ответила что-то невпопад. Я не стала настаивать.
– Как выглядела заказчица?
– Лет двадцати пяти с хвостиком. – И госпожа Серова в точности описала наружность убитой девушки.
Сердце Якова Яковлевича застучало сильнее, словно в предчувствии чего-то важного.
– Значит, девицу звали Екатерина?
– Имя я запомнила, а вот фамилию… – Серова развела руками.
– Что-нибудь запомнилось в её поведении?
– Обычная девица. Хотя мне показалось, что она заказывала платья с чужих слов. Словно кто-то ей наказал, что говорить.
– Госпожа Серова, но ведь для пошива платья необходима не одна штука ткани?
– Да, она предоставила две.
– Неужели несла сама?
– Нет, нет. Вы правы, – обрадовалась женщина, – её сопровождал слуга или нанятый рабочий.
– Может быть, муж или жених?
– Не похож. Этих я сразу определяю. А тот мужчина старался держаться в тени, если вы меня понимаете.
– А как он выглядел?
– Простите, я не обращала на него внимания. Но когда я задавала барышне наводящие вопросы по платьям, она украдкой бросала взгляды на этого человека. И мне даже показалось, что он утвердительно ей кивал: мол, правильно она ведёт разговор.
– Всё-таки попытайтесь вспомнить, как он выглядел. Как был одет? Какие у него руки?
– Руки?
– Ну да, руки.
– Вот вы упомянули о руках, и я вспомнила. Тогда я не слишком их рассматривала, так, вскользь взглянула, а вот теперь, – лицо хозяйки помрачнело и стало ещё более серьёзным, – я вспоминаю, что они были такими… ну, в общем, ухоженными, словно этот человек никогда не занимался тяжёлым трудом.
– То есть вам показалось, что истинный заказчик – он?
– Не то чтобы показалось, но складывалось впечатление, что он в их дуэте первая скрипка. Если вы меня понимаете.
– Отлично понимаю. Значит, мужчина старался держаться в тени, чтобы его не запомнили?
– Вы правильно подметили.
– Скажите, а девица не называла адреса, по которому надо прислать готовые платья?
– Увы, мне показалось, что она плохо знает наш город, а возможно, в нём впервые.
Женщина снова сощурила глаза и этими щёлочками прямо-таки буравила Коцинга, явно намереваясь сказать что-то нелицеприятное. Наконец решилась:
– Простите, господин петербургский чиновник, но что такого натворили эти люди, если ими заинтересовались в столице?
– Эти люди могут быть причастны к тяжким преступлениям…
– Вы – как в газетах: ни одной подробности, сплошные отговорки, – позволила себе съязвить хозяйка.
– Тайны здесь никакой нет, тем более что у нас, в сыскной полиции, нет цензоров. Эти люди подозреваются в убийстве.
– Господи! А ведь девица показалась мне вполне порядочной.
– Вот её, возможно, и убил тот мужчина.
– Да что вы говорите! – всплеснула руками госпожа Серова. – Тогда мне её жаль. Такая молодая… – она покачала головой. – Или всё-таки и она преступница?
– Мы это выясняем. Не позволите ли поговорить с вашими работницами? Возможно, они что-то могли запомнить. Вы больше внимания уделяли заказчице, а они, вероятно, обратили взгляды на мужчину.
– Пожалуйста. Мои работницы в вашем распоряжении. Только прошу, ненадолго. У меня много заказов.
По завершении расспросов Яков Яковлевич узнал, что заказчицу звали Екатериной Матуниной. Это услышала одна из работниц, которая случайно проходила мимо комнаты хозяйки, а фамилию запомнила, потому что сама имела такую же. Хотела присмотреться к девице – может быть, родственница, – но не успела. Заказчица быстро вышла из мастерской, а забирать платья прислала того же мужчину, который принёс штуки материи.
– Высокий, худощавый, на вид не слишком сильный, но это впечатление обманчиво, – добавила ещё одна работница.
– У него широкие плечи, а руки как у барина, но крепкие. Такие и подкову разогнут играючи. Вот только скользнул он глазами, – добавила работница, – как холодом обдал. Не живые, а какие-то застывшие, больше похожи на ледышки. Приметы… особых я не заметила. А вот одежда чистая, новая, мне подумалось, что надета впервые. Вероятно, показалось тогда, но… Не знаю.
Но все сходились во мнении, что худощавый и высокий. С усами или без – выяснить оказалось невозможно. Одни настаивали, что усы были, другие говорили, что отсутствовали. Одни утверждали, что подбородок мужественный, другие – что скорее женоподобный.
Радовало одно: есть имя и фамилия женщины. Теперь можно обратить внимание на Екатерин Матуниных, хотя придётся послать множество телеграмм на предмет пропажи девиц с такой фамилией.
Второе задание, полученное от Шереметевского, Яков Яковлевич выполнил в тот же день. В губернском Новгороде числилось девять мастеров золотых и серебряных дел. Вот к ним и направился Яков Яковлевич, но не ко всем, а к троим. Но и их сведений хватило, чтобы понять – в городе, да и в губернии, нет ни одного огранщика камней.
Можно было собираться и выезжать в Тихвин, но Коцинг решил довести дело до конца и поэтому направился в городское полицейское управление к самому полицмейстеру, господину Стромилову, чтобы тот распорядился проверить, сколько проживает девиц Екатерин Матуниных, возрастом от двадцати до тридцати лет, в городе. Конечно, была в действиях Якова Яковлевича некоторая столичная наглость. Василий Васильевич мог даже не принять петербургского чиновника по причине занятости или простого отсутствия в городе.
Но всё-таки Коцинг взял извозчика и спросил, знает ли тот, где находится полицейское управление. Вместо ответа возница взмахнул кнутом и стегнул по спине лошади.
– Домчу в один миг, ваше превосходительство! Премного довольны будете.
Три этажа взирали на улицу окнами в белых наличниках. Перед входом стоял городовой, который пристальным взглядом проводил статского человека с тросточкой и саквояжем. Видимо, хотел остановить, но не стал. Яков Яковлевич не показался подозрительным.
Кабинет полицмейстера располагался во втором этаже этого большого каменного дома, но дежуривший чиновник информировал петербургского сыскного агента, что господин Стромилов находится в отпуску, и вместо него теперь вопросы решает господин Казимиров. И указал, где находится его кабинет.
Виктор Павлович, низенького роста мужчина с лысой круглой головой, сперва рявкнул, чтобы не мешали, но потом, когда узнал, что петербургский чиновник ведёт дознание по распоряжению министра внутренних дел, подобрел. Хотя наверняка знал, что из столицы прибыли сыскные агенты. Всё-таки такой вопрос не прошёл мимо полицмейстера, а значит, и его помощника.
– Чем могу помочь? – на круглом лице Виктора Павловича расплылась улыбка добродушного увальня.
– Виктор Павлович, – помощник полицмейстера настоял, чтобы приезжий обращался к нему только по имени-отчеству, – мне необходимо узнать, проживает ли в вашем городе некая Екатерина Матунина, двадцати-тридцати лет.
– По служебной надобности или по личному делу? – господин Казимиров даже имел наглость подмигнуть Коцингу.
– Виктор Павлович, если бы речь шла о личном деле, то я не прибег бы к вашей помощи.
– Простите, – помощник полицмейстера ничуть не смутился. – Значит, по служебным делам, – но продолжал ухмыляться. – Так это мы мигом устроим, – и нажал на звонок.
Через несколько секунд вошёл человек, и у Якова Яковлевича сложилось ощущение, что тот стоял за дверью и подслушивал.
– Павлин Ефимович, – обратился Казимиров к вошедшему, но тут же повернул голову в сторону Коцинга и пояснил: – Это секретарь господина Стромилова. Вот что, милейший Павлин Ефимович, нашему гостю из столицы требуется проверить, проживает ли в нашем городе и даже уезде некая… – посмотрел снова на петербургского чиновника. – Екатерина Матунина, двадцати-тридцати лет.
Секретарь кивнул: мол, сейчас займусь, – но уточнил:
– Куда отправить сведения? – Смотрел он при этом на помощника полицмейстера. Тот, в свою очередь, взглянул на Якова Яковлевича.
– Сколько времени необходимо для проверки?
– спросил Коцинг.
– До конца дня думаю успеть.
– Не будете ли вы так любезны переслать сведения мне, – и назвал гостиницу.
Павлин Ефимович вновь кивнул, вышел и осторожно прикрыл дверь.
– Ещё какая-нибудь помощь от нас требуется?
– Благодарю, нет.
Третий свидетель, молчаливый бирюк, как окрестил его про себя Шереметевский, был хмурый мужчина лет за пятьдесят, с седыми космами, торчавшими в разные стороны, с погасшим взором и тонкими, почти белыми губами.
– Ты помнишь, как девицу мёртвую нашёл?
– Помню.
– Когда это было?
В ответ тот лишь пожал плечами.
– Но девицу помнишь?
– Помню.
– Ну и где?
– У пруда.
– Какого пруда?
– Монастырского.
– Как ты её нашёл?
– Там был и заметил.
– Издалека?
– Угу.
– Как ты понял, что она мертва?
– Не дышала.
– Сразу полицейского позвал?
– Угу.
– Кого-нибудь рядом с ней видел?
– Нет.
– Или, может, кто тебе навстречу шёл?
– Нет.
– Не шёл, значит?
– Не шёл.
Леонид Алексеевич понял, что вытянуть из такого свидетеля больше ничего не получится, поэтому отпустил, махнув на него рукой.
Со следующим поговорить не пришлось – ещё на Рождество замёрз. Перебрал в трактире хлебного вина и по дороге, видимо, решил прилечь отдохнуть.
Шереметевскому принесли акт вскрытия. Таких исполняющий должность насмотрелся в столице. Вроде бы написан грамотно, но остаётся ощущение, что чисто для проформы. Поэтому Леонид Алексеевич направился к доктору, чья подпись стояла под актом. Хотя сперва завернул к Сеневичу – тот знал в городе почти всех и мог охарактеризовать каждого.
– Руфим Иосифович, вы знакомы с доктором Гусаковичем?
– Конечно.
– Что можете о нём сказать?
Сеневич сощурил глаза, но правый начал мелко подёргиваться.
– Откуда такой интерес к этой персоне? Шереметевский протянул акт вскрытия.
Руфим Иосифович пробежал его глазами и пожал плечами, не понимая сути вопроса.
– Ничего особенного, у нас таких за зиму с десяток бывает. Напьются до чёртиков, а до дому не могут дойти, ноги не держат. Приляжет такой – и в мертвецкую.
– Вы правы, если бы не одно обстоятельство…
– И какое, разрешите выразить интерес?
– Да ради бога. Тайны никакой не было бы, если бы он не являлся свидетелем, который нашёл одну из девиц.
– Вы думаете…
– О нет, Руфим Иосифович. Я доверяю только фактам, а они таковы: свидетель по делу о смерти девиц сам найден мёртвым, и моей обязанностью является выяснение причины его смерти.
– Но здесь же написано, что он замёрз.
– Вы прочли акт?
– Не весь.
– Прочтите весь.
Сеневич внимательно прочитал документ.
– Но это форменная отписка, – он помахал листом бумаги в воздухе.
– Вот именно, – констатировал Шереметевский, скривив губы. – Вы со мною?
Вопрос был риторическим.
Доктор Гусакович, в домашнем халате, отвлеченный от трапезы, от которой в бороде остались крошки, принял прибывших в кабинете. Улыбка на его лице казалась какой-то вымученной. Казимир Львович хотя и признавал в Сеневиче хорошего профессионала, но явно недолюбливал за излишнюю тягу к справедливости.
– Чем обязан? – после приветствия произнес доктор Гусакович, не слишком обрадованный визитом Руфима Иосифовича, прибывшего в сопровождении незнакомца.
Сеневич первым делом представил спутника.
– Прошу любить и жаловать, – указал рукой, – Леонид Алексеевич Шереметевский, помощник начальника сыскной полиции Санкт-Петербурга, – представление звучало, словно монарший титул.
Казимир Львович кивнул и приготовился слушать.
– Господин Гусакович, вы помните вот этого умершего?
Доктор взял протянутый лист бумаги, взглянул и нахмурился.
– Конечно, помню. Праздник, а здесь такой несчастный случай.
– Несчастный?
– Совершенно, верно. Шёл этот господин по улице, как водится, его бросало из стороны в сторону. Вот он ударился головой обо что-то твёрдое, лишился чувств, и замёрз.
– Но в отчёте у вас не указано, что у него была рана на голове.
Казимир Львович поморщился.
– Господа, я не стал об этом упоминать, потому что умерший сам виноват в собственной смерти. В его желудке находилось столько водки, что я был удивлён, как он вообще встал из-за стола и прошёл эти сто или двести, уж не помню, саженей.
Сеневич уже хотел произнести что-то язвительное, но его опередил Шереметевский:
– Благодарим за уделённое нам время, господин Гусакович. Ещё раз простите за столь бестактное вторжение.
– Чего уж там, – снисходительно произнёс Казимир Львович.
– Какой, простите, Леонид Алексеевич, идиот. Это же надо! «Рана на голове, ударился обо что-то твёрдое, лишился чувств, и замёрз», – передразнил коллегу по докторскому цеху Сеневич.
– Вы тоже подумали о том, о чём я умолчал? – Шереметевский поправил шапку на голове.
– Я умею иной раз делать выводы, – и здесь, не удержавшись, съязвил доктор. Леонид Алексеевич пропустил мимо ушей колкость.
– Скажите, каков ваш выводт из создавшейся ситуации?
– Мне кажется, что именно этот свидетель мог дать ценные сведения о преступнике. Мог запомнить что-то такое, что навело бы вас на след.
– Я тоже об этом подумал. Нам надобно встретиться с полицейским, который первым прибыл на место преступления.
– Всё-таки преступления?
– Пока не получу доказательств иного, буду предполагать именно такой исход.
Исправник Гречёв с явным неудовольствием отнёсся к просьбе Шереметевского, но делать было нечего. Можно на себя гнев губернатора навлечь, тем паче гастролёры петербургские приехали, наследили и убрались восвояси, а коллежскому советнику хотелось бы остаться в своей должности до отставки.
Городовой Курочкин, статный и гладко выбритый, вытянулся во фрунт перед начальством и смотрел перед собой, чтобы не распылять взгляды на присутствующих.
– Господин Шереметевский к нам прибыл из столицы, он ведёт дознание, – выдохнул Андрей Иванович с нарочитым трудом, словно сам целый день не вылезал из полицейского архива, – поэтому ты должен ответить на все интересующие его вопросы. Ты понял?
– Так точно, – гаркнул во всё горло полицейский служака.
– Да тише ты, совсем слуха лишишь.
– Так точно, – но сказал уже сравнительно тише.
– Вот что, любезный Курочкин, – Леониду Алексеевичу доставили из архива донесение городового о нахождении на улице замёрзшего обывателя, – ты помнишь покойника, найденного в ночь под Рождество?
– Так точно.
– Как это было?
Городовой нахмурился, почесал ухо – видно, забыл, что стоит перед начальством.
– Я несу службу у трактира господина Самойлова, обычно там тихо и спокойно, – видимо, слова были предназначены исправнику, чтобы тот не думал плохо о несущих службу. – Так и в тот вечер было. В трактире по воскресеньям и по праздничным дням играет музыка, да и публика там не голоштанная, как в некоторых заведениях, а уважаемые господа.
– Покойный Сидоров относился к уважаемым?
– Пров Сергеич лавку мясную на Преображенской улице имеет, то бишь имел. Капиталец скопил, – то ли с почтением, то ли с обычной человеческой завистью ответил городовой. – Уважаемый человек.
– А так сгинул!.. – в сердцах произнёс исправник.
– Так, ваше высокородие, удивляюсь я, как он замёрз. Мы ж с ним словцом перекинулись, когда он вышел из трактира, да и не так он мне показался пьян, чтобы до дому без приключений не дойти.
Шереметевский и Сеневич переглянулись, и в каждом взгляде читалось: а что я вам ранее говорил!
– За ним никто из трактира не выходил? – спросил Леонид Алексеевич.
– Никто не выходил, – даже городовой сообразил, что интересует приезжего. На висках выступили капельки пота, которые Курочкин смахнул.
– Вспоминай, любезный, память свою расшевели и в точности вспоминай – от твоих слов зависит, в какую сторону дознание пойдёт. По ложному ли пути или… – и погрозил пальцем. Курочкина ещё больше бросило в пот, лицо вмиг побледнело, словно у покойника. Он облизнул губы. – Не выходил ли кто вслед за Провом Сергеевичем?
Городовой, не спрашивая позволения, достал из кармана скомканный, не совсем чистый платок и резким движением вытер пот с висков и лба.
– Ваше… – он начал заикаться, – дайте с минуту подумать, боюсь ошибиться.
– Думай, братец, думай.
– Так думаю, ваше превосходительство, – Курочкин присвоил своей властью Шереметевскому чин генерала, но тот не стал разубеждать. Сейчас главное, вспомнит ли городовой обстоятельства дела или выдаст желаемое за действительное. Хотя как проверить?..
– Выходил, – выдохнул Курочкин и начал торопливо докладывать, глотая слова: – Господин вслед за ним вышел. В чёрном пальто и шапке, надвинутой на глаза. Ранее я его в наших краях не видел.
– Почему его запомнил?
– Так он как вышел, так ворот поднял и от меня отвернулся. Это я сейчас подумал, что лицо он от меня скрыть хотел.
– На улице холодно было?
– Так в том и дело, что не очень. Я тогда подумал, что он с тепла да сразу на мороз, вот и кутается.
– Значит, лица его ты не разглядел?
– Нет, ваше превосходительство…
– Да что ты заладил – «превосходительство» да «превосходительство»! Называй меня либо «господин Шереметевский», либо «Леонид Алексеевич».
– Так точно, ва… господин Шереметевский.
– Через какое время ты обнаружил Прова Сергеевича?
Курочкин с внезапно вспыхнувшей искрой в глазах посмотрел на петербургского чиновника.
– Так через час, а может, и поболе. В наших краях темнеет рано, вот я и не сразу заметил. Не думал я, что Пров Сергеевич таким пьяным окажется.
– Ты сразу же надзирателя вызвал?
– А как же! Сразу же за Сергеем Яковлевичем обывателя послал. Господин надзиратель через некоторое время и явившись. Я доложил, как положено. Господин же Цецура вызвал доктора, да поздно. Покойник уж холодный как лёд был.
– Значит, вслед за Провом Сергеевичем выходил незнакомец?
– Так точно, незнакомец. Своих-то я всех знаю, а тут… Высокий, наверное, повыше меня будет, – и показал рукой, – вот такой. Лицо я мельком видел, худощавое, а вот по поводу бороды али усов сказать ничего не могу, не заметил. Да и темно же в это время, а над входом в трактир хоть лампа и горит, так она только себя и освещает. Так что, господин Шереметевский, не разглядел. Кабы знать, так я бы и документ проверил. Не разглядел я его, – покачал головой Курочкин.
– Больше никто не выходил из трактира-то? – Леонид Алексеевич уже повернулся, собираясь уходить, но на миг задержался.
– Через некоторое время компания вышла, человек пять, но те в другую сторону двинули. Друг дружку поддерживали, один из них падал, а остальные поднять пытались. Вот я из-за них и Прова Сергеевича запомнил, а иначе… Дни-то похожи, после четырёх так быстро темнеет, что хоть глаз выколи.
– Ладно, служивый, если ещё что вспомнишь, так через надзирателя передай или меня найди.
Андрей Иванович после встречи с предводителем дворянства Буткевичем крепко задумался о создавшейся ситуации. Как говорится, без меня меня женили. Губернатор посчитал, что местные полицейские во главе с исправником не то, чтобы пальцем деланные, но близки к такому состоянию. То бишь написал драгоценнейший Александр Николаевич не кому-нибудь, а министру. Таким образом, прозвучала, скорее всего, в высоких кабинетах фамилия Гречёва как занимающего не свой пост и не справляющегося с обязанностями исправника. А это становится очень большой неприятностью не для кого-то, а для самого Андрея Ивановича – чего доброго, сошлют куда-нибудь становым, да хорошо ещё, если становым, а то, не дай бог, урядником в какую-нибудь дыру. Следовало что-то предпринять. Предложение предводителя хоть и бредовое, но всё-таки в нём есть некоторое здравое зерно. Если назначить никчёмного человека убийцей, то можно и руки умыть. Мол, петербуржцы приехали, только шуму наделали, а вот мы, местные, хоть и убогие, лаптем щи хлебающие, справились сами, без подсказок извне. Конечно, здесь есть некоторый риск. Приезжие, видимо, пользуются уважением у начальства, если уж их прислали сюда. Но теперь не до всяких политесов, надо в первую очередь спасать себя.
Андрей Иванович трижды перекрестился, потом снял китель и повесил его на стул. Прошёлся несколько раз по кабинету из угла в угол, бросая взгляды на шкап, в котором стояли бутыль с наливкой и хрустальный маленький стаканчик. Сперва хотел сесть за стол и начать строить планы по нахождению человека, которого можно назначить преступником, но не выдержал, достал бутылку и сразу же налил, выпил одним глотком. Почмокал губами.
– Хорошо пошла.
Потом взял в одну руку бутылку, в другую стаканчик.
Сел за стол. Скрипнуло кресло.
Теперь можно было подумать о дальнейшем. Освобождать насиженное место не хотелось. Здесь так уютно и всё знакомо… Андрей Иванович облизнул губы, словно они стали сухими и жёсткими. Но к великому сожалению, всё шло к печальному концу. Петербургские чиновники роют что-то, расспрашивают людей, и не служащих в городской управе или канцелярии, а простых обывателей, которые по жизни должны обеспечивать своими средствами, денежными или натуральными, приемлемое существование местных властей.
Налив ещё один стаканчик, исправник скрипнул в досаде зубами и снова одним глотком выпил наливку. Теплота побежала внутрь, и стало приятно смотреть на мир. Оказывается, он не так плох, как можно подумать.
Итак, кто у нас преступником станет? Подойти с умом надо: человек к каторге с детства готов, если живёт в бедной семье. Лучше кайлом махать, чем впроголодь жить. Но есть одна сложность. Если человек на себя десять невинных душ возьмёт, то ему петля светит, а не Нерчинские рудники. И кто на это согласится? Такого дурака найти надо. Задача не из лёгких, между прочим.
Третий стаканчик пролетел не задерживаясь. От него исправник даже не поморщился, просто не обратил внимания.
Распирали голову думы.
Кого назначить козлом отпущения? Кого? В голову ничего толкового не приходило. Стоило посоветоваться с надзирателями первого и второго участков Цецурой и Прониным. С ними не один жбан вина выпит, они не подведут. Хотя первый немного, как бы помягче выразиться, прямолинеен, если не сказать грубее – туповат.
После разговора с господином Казимировым Коцинг вернулся в гостиницу, но прежде заехал то ли пообедать, то ли поужинать. Целый день занимался порученными заданиями, и есть не хотелось, а здесь вышел из полицейского управления и сразу же почувствовал, что готов проглотить в один присест гуся и телёнка впридачу. Но глаза обычно завидущие, а желудок один, и много в него не впихнёшь.
Секретарь полицмейстера Плавинский прохаживался по коридору в ожидании петербургского чиновника.
– Господин Коцинг, – Павлин Ефимович улыбался, а в глазах у него мелькали искорки, – вы приказывали проверить, – вот это «приказывали» резануло слух: приезжий чиновник, даже столичный, может только просить секретаря полицмейстера об одолжении, а не требовать или приказывать, – проживают ли в городе Екатерины Матунины.
– Хорошо. Пройдёмте, Павлин Ефимович, в номер.
Уже в комнате Яков Яковлевич предложил гостю снять верхнее платье и сесть в кресло. Сам достал из шкапа квадратную бутылку тёмно-зелёного стекла, две рюмки и тарелку с закуской. Вопросительно взглянув на гостя, указал на них рукой. Секретарь полицмейстера кивнул в знак согласия.
– Пожалуйста.
Пригубили.
– Теперь, дорогой Павлин Ефимович, поговорим о наших насущных делах. – И, заметив недоумённый взгляд гостя, разъяснил: – Видите ли, любезный, любое дело не терпит поспешных решений, тем более сыскное. Здесь важно не ошибиться, чтобы потом дознание не ушло в сторону. Итак, чем порадуете, господин Плавинский?
Секретарь полицмейстера открыл принесённую с собой папку, достал лист бумаги и передал петербургскому чиновнику.
Коцинг мельком взглянул на него и тут же перевёл удивлённый взгляд на собеседника.
– И это всё?
– Совершенно, верно. Проверили весь Адресный стол, но больше ничего, только эту и нашли.
– Екатерина Семёновна Матунина, двадцати шести лет, местная уроженка, проживает по улице Полевая-Кузнецкая.
– Именно там, – после некоторой паузы, – Яков Яковлевич.
– Что ж, и такой результат нам в помощь, Павлин Ефимович, – задумчиво прошептал Коцинг.
– Вы что-то сказали?
– Да-да, благодарю за столь ценные сведения.
– Они помогут вам?
– Обязательно, – и петербургский чиновник помахал листком в воздухе. – У меня есть ещё одна просьба, Павлин Ефимович. – Глаза у Коцинга сузились, словно у кота, узревшего жирные сливки. – Не могли бы вы посодействовать, чтобы уездные власти составили такой же список?
Плавинский нахмурился.
– Я постараюсь вам посодействовать, Яков Яковлевич, хотя не слишком это удобно. Но ради вас расстараюсь. Одно дело творим, злодея к ответу хотим совместно привлечь. – Это был не слишком прозрачный намек: мол, когда о душегубе донесение составлять будете, то не забудьте о скромном секретаре полицмейстера, некоем Плавинском, который тоже приложил руку к поимке преступника.
– Расстарайтесь, Павлин Ефимович, – Коцинг наполнил рюмки. – Никакое деяние не остаётся без воздаяния. – Здесь был уже не намёк, а прямое обещание.
– Попробую вам помочь, – Плавинский поднял рюмку, показывая, что хорошо понял собеседника и надеется, что труды его в случае хорошего исхода дела будут вознаграждены.
– Рассчитываю на вас, Павлин Ефимович.
Потом беседа перетекла на городские нравы. Господин Плавинский рассказал несколько курьёзных случаев из жизни полицмейстера и губернатора, но каждый раз добавлял:
– Яков Яковлевич, только это между нами.
– Павлин Ефимович, – Коцинг прикладывал руку к груди, – я – могила.
Спустя некоторое время господин Плавинский открыл чёрную кожаную папку и протянул собеседнику новый лист.
Чиновник для поручений петербургской сыскной полиции взглянул на лист и удивлённо посмотрел на Павлина Ефимовича.
– Вы… – и более ничего не смог добавить.
– Я догадался, что вам потребуются эти самые Екатерины, проживающие в нашем уезде, – скромно произнёс секретарь полицмейстера.