Шереметевский знал по опыту, что спустя несколько недель, а не то, что месяцев, как сейчас, свидетель вспоминает не то, что было, а свои рассказы сторонним людям, дополненные фантазией. Но всё равно имелась необходимость «перерасспросить», как он иной раз называл эту процедуру.
Первым опрашиваемым оказался молодой человек двадцати с небольшим лет, с рыжими, словно мех лисицы, волосами и с веснушками не только на щеках, но и на лбу. Жиденькие волосы неопределённого цвета кустисто росли на скулах. Бледные, почти прозрачные глаза смотрели заискивающе, словно хотели сами, независимо от хозяина, угодить собеседнику.
– Так, значит, ты с утра выехал? – спросил Леонид Алексеевич.
– Не, – покачал головой молодой человек, – не с утра. Я так-то встаю рано, с нашим хозяином не забалуешь. Но сперва я по приказу Матвея Семёныча…
– Хорошо, пусть будет не с утра, но час-то припоминаешь?
– Ну да, – юноша почесал затылок, словно от того зависел точный ответ. – Часу эдак в восьмом. Ага, как раз в ту пору в монастыре колокола пробили. Вот меня Матвей Семёныч и направил на Красную улицу – забрать товар. Я хотел сперва по мосту через ручей ехать, ну, тот, что по Устюговской улице, но стало времени жалко, и я мимо пруда двинул, а там дальше через ручей. Место для переезда там очень хорошее, ног и тех не замочишь. Так вот, ещё не доехал до ручья, я ж на телеге сидел, с высоты видел, так вот, глянул в сторону, а там вроде цветного мешка что-то лежит.
– Мешка?
– Ну да, я сперва платье увидел. Думаю, дай посмотрю, может, кто-то что ценное обронил. Вот, я туда, а там баба молодая. Я ж думал, прилегла отдохнуть. А оно вона как… Лежит и не дышит. Я испугался – и мигом за городовым, благо он недалеко службу несёт. Вот и всё.
– Стало быть, – Шереметевский так пристально смотрел в лицо молодого человека, что тот не выдержал и отвёл взгляд в сторону, – мешок заметил?
– Ну да, – кивнул собеседник, – мешок. Сдалека не видно. Если б я мёртвую заметил, то ни в жисть бы не подошёл. С детства покойников боюсь.
– А чего тогда с убиенной кольцо и крест снял? – Леонид Алексеевич не отводил взора, да и говорил тихим уверенным голосом.
– Я… – И молодой человек прикрыл рот ладонью, словно высказал крамольную мысль. – К-к-какое кольцо? – заикаясь, спросил он, но глаза у него забегали, и стало видно, что ему будто некуда деть руки. Словно они живут помимо хозяина.
– Вот такое, – и Леонид Алексеевич достал из кармана кольцо, снятое с одной из девиц.
Собеседник отшатнулся:
– Свят, свят, свят, – и начал истово креститься. – Не брал я ничего, не брал я… Не я это, ей-богу, не я, – он по-прежнему беспрестанно крестился.
– Не поминай Господа всуе, – покачал головой Шереметевский, – и язык, и рука отсохнут от неправды твоей. Господь всё видит и тебя накажет за твои нечестивые поступки.
– Свят, свят, свят, я… бес меня попутал, – затараторил парнишка, – бес. Он, лукавый, меня соблазнил. Я же что подумал: ей уже ни к чему, а мне деньги нужны на свадьбу. Вот бес и попутал, я не хотел, а взял.
– Значит, ты руку покойной убрал и ворот расстегнул, чтобы крест достать?
– Бес попутал, – твердил в ответ собеседник.
– Ладно уж, – Шереметевский покачал головой. – Господь сам решит, как тебя наказать. Ты мне лучше скажи: по дороге, когда к ручью ехал, никого не встретил?
– Никого, – почему-то обрадованно ответил молодой человек.
Леонид Алексеевич догадывался, что собеседнику неприятен разговор об ограбленной покойнице, и он облегчённо вздохнул, когда беседа повернула в другую сторону.
– А впереди никто не ехал? Как я понимаю, справа от дороги луг, а далее, – предположил исполняющий должность, – лесок. Так?
– Истинно так. Не лесок, а полоска деревьев.
– И там ты никого не видел?
Собеседник нахмурился, зашевелил губами, даже прикрыл глаза.
– Всадник впереди был, но я его не рассмотрел. Далеко было, да и ни к чему мне. Скрылся-то он раньше, чем я покойницу нашёл. Так что мне не до разглядывания было.
– Обрадовался, что «мешок» заметил?
Молодой человек потупился, покраснел и красноречиво промолчал.
– Стало быть, не обратил внимания на всадника?
– Так точно, – юнец поднял глаза, в которых блестели слёзы. – Я ж не знал, что надо запомнить. Ну, едет всадник, и что с того?
– Может, что приметное у него было? Конь хромал, одежда странная была, или ещё что заприметил? Ты ж глазастый, не так ли?
Молодой человек нахмурил брови, шепча что-то бескровными губами.
– Истинно так, но не заметил ничего. – И добавил с обидой: – Уж если б я знал, что надо, то запомнил бы. А так… – махнул с досады рукой. – Далеко он ехал, я и масть его лошади не разглядел, не то что его самого.
– Примятой травы много вокруг покойницы видел?
– Не, – сперва сказал, и только потом подумал. – Да я на следы и внимания не обратил. Меня страх обуял: а вдруг кто скажет, что это я её… того.
– Значит, ты осмотрелся, никого стороннего не заметил и только потом у неё ворот расстегнул?
– Да. Я что подумал: ну, не я колечко сниму, так кто-нибудь другой. Вот и позарился.
– Что ж, и на том благодарствую, но… – Шереметевский театрально умолк и, приблизив губы к уху молодого человека, зловещим голосом прошипел: – А колечко с крестиком принесёшь сегодня же.
– К-куда? – испуганно прохрипел собеседник.
– Найдёшь меня, в твоём городе несложно это сделать.
Ничего более важного ждать от такого свидетеля не приходилось.
Хоть что-то запомнил и рассказал – и то хлеб.
– Вам, Яков Яковлевич, – говорил Попов Коцингу, – не очень-то повезло с заданием. В Тихвинском уезде, да и в губернии у нас, нет ни одной швейной фабрики, всё только кожевенные заводы.
– Кожевенные, значит, – задумчиво произнёс петербургский чиновник для поручений.
– Совершенно, верно. Я вам, конечно, предоставлю список фабрик губернии, но…
– Аполлинарий Андреевич, если таковых нет, то остальные мне ни к чему. Подойдём к вопросу с другой стороны. Десяток одинаковых платьев можно сшить в какой-нибудь швейной мастерской, но это привлечёт ненужное внимание к заказчику. И любой работник не сразу забудет о таком, хотя… – Яков Яковлевич щелкнул пальцами. – Да, для десяти платьев необходимо время, а это говорит о чём?
– О чём? – повторил вслед за Коцингом Попов.
– О том, что наш малый готовился к этим убийствам задолго до совершения.
– Вы хотите сказать, что убийца больной человек?
– Не знаю, но в здравом уме и твёрдой памяти человек не готовится убивать. Ладно уж, порассуждаем позже. Теперь вернёмся к нашим баранам. – Коцинг вытянул губы трубочкой и задумался, потом, словно очнувшись от сонного состояния, добавил: – Аполлинарий Андреевич, а ведь мы упустили существенную ниточку. Обычный портной не сошьёт женского платья, здесь нужна опытная модистка. Я, конечно, не видел платьев, но мне кажется, что сшиты они профессиональной рукой. Попробуйте заставить девушку надеть не очень тщательно сшитый наряд! Притом добровольно.
– Вы хотите сказать, что платья сшиты опытной швеёй?
– Вполне может быть. Вот мы наведаемся к нашему общему знакомому Сеневичу, возьмём платье, поедем с ним к модисткам. Надеюсь, таковые имеются в этом славном городке? И там попросим дать нам исчерпывающие сведения.
Руфим Иосифович приготовил мешок, в который упаковал платье последней жертвы. Прежде чем уложить, проверил на наличие меток, которые, как ему показалось, он мог пропустить из-за того, что невнимательно осматривал платья. Но не нашёл ничего, что помогло бы расследованию.
Когда пришли Яков Яковлевич и Аполлинарий Андреевич, доктор стоял, опершись руками о стол.
– Господа, – сказал он вместо приветствия, поскольку голова ещё была занята другими мыслями, но тут же опомнился: – Простите, – и поздоровался.
Первым кивнул Коцинг.
– Мы к вам.
– А я собирался к вам, занести вот это, – и указал на платье.
– Есть что-нибудь примечательное? – поинтересовался чиновник для особых поручений.
– Ни меток, ни иных приметных бирок. Ничего. Я уж, грешным делом, подумал, что забыл посмотреть ранее. Ан нет, – погрозил в шутку указательным пальцем, – старого доктора не проведёшь.
Всё заметит, – не без хвастовства добавил Сеневич.
– Стало быть, Руфим Иосифович, нас вам обрадовать нечем. А я очень надеялся на вашу помощь, – с серьёзным видом произнес Коцинг, едва сдерживая смех. И хотя Сеневич так изменился в лице, что Попов забеспокоился о самочувствии доктора, глаза его по-прежнему блестели озорными искорками.
Аполлинарий Андреевич недоумевал, что такое происходит. Только накануне обменивались любезностями – а тут такая резкая перемена.
Доктор и Коцинг рассмеялись: каждый из них понял настроение другого, и оказалось, что разыграли чиновника по особым поручениям.
– Ну, господа, от вас я такого ребячества не ожидал, – Попов покраснел от столь неуместных шуток в таком заведении.
– Аполлинарий Андреевич, если ко всему подходить со всей серьёзностью, то можно до срока оказаться в том месте, в котором пребывают наши с вами девицы. Значит, надо показать платья нашим модисткам. Надежды мало, но мне только это и остаётся сделать. Надеюсь, – Яков Яковлевич повернул голову к чиновнику по особым поручениям, – у вас имеются списки всех модисток губернии.
– Конечно, – Аполлинарий Андреевич здесь ступал по своей территории, где знал, в каком уездном городе или посаде работают модистки. Именно они обшивали женское общество платьями и иной одеждой, так быстро входящей в моду. Отсюда и название их профессии.
– Придётся у вас реквизировать одно из платьев.
– Пожалуйста, я здесь и мешочек приготовил. Только мне кажется, что это пустая трата времени. Конечно, могла какая-нибудь из модисток сшить столько платьев…
– Я об этом подумал, – перебил доктора Коцинг, – платья могли быть сшиты быстро, если имелись помощники.
– А-а… – протянул Сеневич, – понимаю. Вы в первую очередь будете проверять швейные мастерские, где имеются рабочие.
– Здесь тоже не всё гладко, – дополнил доктора Яков Яковлевич. – Где много рабочих и подмастерьев – там много заказов. Модистка не будет держать лишних людей в мастерской. Но вы мыслите в нужном направлении. Вы никогда не хотели служить в сыскном отделении?
– Упаси бог, – не задумываясь, произнёс Руфим Иосифович, но тут же поправился: – Мне и докторских забот хватает, куда ещё сыщицких. – И постарался перевести тему на другой предмет: – Есть верёвка, но, по всей видимости, она вам не понадобится. Её в таких количествах в скобяных лавках продают, что никогда вам не найти покупателя.
– Верёвка у вас?
– Вот, – Сеневич пошарил рукой под столом и достал кусок верёвки длиною в аршин. – Я же говорю, ничем не примечательна, такие в любой лавке продают. Ну, если не в любой, так во многих.
Коцинг покрутил верёвку в руках, посмотрел на срез.
– Вы правы, отрезана от мотка острым ножом. Ничего примечательного.
– Я вот задумался: почему злодей душил девиц, а не резал ножом или не бил топором? – сощурил глаза Аполлинарий Андреевич.
– Да потому, – начали доктор и Яков Яковлевич одновременно, замолчали и, взглянув друг на друга, засмеялись.
Потом Коцинг указал рукой на Руфима Иосифовича и сказал:
– Говорите вы. Отдаю вам пальму первенства.
– Почему я? Давайте вы. – Но затем Сеневич слегка поклонился и продолжил: – Благодарю за доверие, Яков Яковлевич. На мой взгляд, причины довольно банальны: убийца боится крови или не хочет, чтобы даже маленькая капля попала на одежду. Так что выбирайте, какая из них вас больше устраивает.
– Меня устроит та, где злоумышленник боится крови, – пожал плечами Коцинг, – тем более, что в убийстве этот человек видит некое театральное действо. Именно действо – ведь он укладывает всех девиц в одну и ту же позу.
– Одним словом, педант, – сказал чиновник по особым поручениям.
– А ведь вы правы, Аполлинарий Андреевич, – задумался о чём-то петербургский гость. – Нашего убийцу может выдать не только внешность, но и манера поведения. Он, должно быть, всегда опрятен, с аккуратной причёской. Растительность на его лице либо полностью отсутствует, либо хорошо ухожена. Он никогда не позволит себе появиться на людях в помятой рубашке, пиджаке или недостаточно чистой обуви. Его гардероб должен состоять из новых вещей или таких вещей, на которых незаметны следы ношения. Но самое основное, что он не должен выделяться среди других.
– Вы, Яков Яковлевич, часом, с убийцей не знакомы? Уж очень вы его хорошо живописуете, – Попов опять прищурил глаза, глядя на сыскного чиновника, – словно, простите, за одним столом сидели.
– Что-то нашло после ваших слов, и так явственно представил злодея, что не удержался и описал.
– Но есть в ваших словах крупица смысла, – теперь доктор вертел в руках верёвку. – Представьте себе, что девицы одеты в одинаковые платья, руки сложены у них одинаково, даже волосы причёсаны, словно убийца хотел придать картине законченный вид. И последний штрих – верёвка: посмотрите, она обрезана строго перпендикулярно, без единого торчащего волоска. Может, вы, господин Коцинг, насчёт убийцы и правы. Хотя, честно говоря, такое прозрение попахивает новомодным увлечением мистическими науками.
– Надеюсь, когда поймаете злодея, тогда и проверим, верна ли ваша, Яков Яковлевич, теория или нет, – Попов явно ёрничал, но скорее беззлобно, нежели с намерением уязвить.
– Вашими бы устами… – сказал Коцинг и хитро улыбнулся.
– Я тогда откланиваюсь, Яков Яковлевич, ибо необходимо подготовить вам список всех модисток губернии.
Сыскному надзирателю Турскому по служебным делам пришлось общаться с почти тёзкой по фамилии – господином Подгурским.
– Ваше благородие, – начал Роман Сергеевич, но был тут же перебит судебным следователем:
– Болеслав Иванович.
– Простите, Болеслав Иванович. Я привык соблюдать в наших рядах субординацию, поэтому…
– Ничего, это у вас в столицах всё по регламенту, а у нас тут запросто. Вы, как я понимаю, хотели бы уточнить, сколько ювелирных мастеров в нашем городе…
– В губернии, – мягко поправил Гурский.
– Да, вы правы, в губернии. Сейчас могу сказать про Тихвин: у нас только один мастер золотых и серебряных дел, но он больше по церковным…
– А крестики девиц? – напомнил Роман Сергеевич.
– Я не подумал, – признался Подгурский.
– Вот его и нужно навестить. Вы не хотите составить мне компанию?
Болислав Иванович на миг задумался. Конечно, имелось желание посмотреть, как проводят дознание петербуржцы. Но об этом наверняка доложат исправнику, и тот затаит обиду. Представители сыскной полиции укатят в столицу, а Гречёв останется здесь.
– Нет, – ответил он слегка раздражённо, – у меня сегодня очень много дел, так что, простите, не могу. А наш местный мастер проживает на Московской улице в собственном доме, вы сразу его заметите, Роман Сергеевич.
Дом действительно оказался приметным. Каменный, в три этажа, крытый железом. Соседские же, в которых только первый возводился из камней, а второй – из брёвен, смотрелись недомерками на фоне такой громадины.
К дому Гурский подъехал на санях. Уже спустился на затоптанный снег, и только тут его осенило:
– Господи, кольцо!..
Он опустил в карман пиджака руку и нащупал там клубок цепочки и угловатый крестик.
«Этого достаточно», – мелькнуло в голове, а вслух, не поворачивая головы, он велел извозчику: – Жди здесь.
Направился к дому. Поднялся на крыльцо и дважды повернул рычажок, примостившийся у входной двери.
Где-то внутри дома дважды глухо звякнул колокольчик.
Через минуту или две щёлкнул замок. Роман Сергеевич поднёс руку к рычажку, чтобы вновь побеспокоить хозяев.
Дверь отворилась, и в щель высунулась белобрысая голова девчушки лет десяти-двенадцати.
– Хозяин занят, приходите к пяти часам, – протараторила она.
Гурский сунул в щель между дверью и косяком ногу.
– Доложи, что прибыл господин Гурский по важному делу.
– После пяти. – Девчушка дёрнула несколько раз за ручку, но дверь не подалась.
– Не балуй, – произнесла белобрысая голова таким серьёзным взрослым тоном, что Роман Сергеевич заподозрил, что сие действо производилось не в первый раз. – Не балуй, говорю, иначе Фаддею Матвеичу пожалуюсь.
– Доложи, дура, – голос петербургского гостя звучал хотя и тихо, но со зловещими нотками, – хозяину, что прибыл для серьёзного разговора из столицы сыскной надзиратель Гурский. – И спустя несколько секунд тем же тоном дополнил: – Роман Сергеевич.
– Не велено, – девчушка тянула ручку двери на себя.
– Ты иди доложи, а там пусть хозяин решает. – Только сейчас Гурский вспомнил, что не спросил у рассерженного судебного следователя ни имени, ни фамилии мастера. – И повтори, что для разговора прибыл из самой столицы. Поняла?
Белокурая головка исчезла и почти сразу показалась вновь, словно хозяин находился за дверью и нашёптывал девчушке, что говорить.
– Ступайте за мной, – сказала она, на сей раз миролюбиво и без всякой злобы.
Через некоторое время, после перехода по двум длинным коридорам, девчушка открыла дверь и отступила в сторону, пропуская нежданного гостя.
Комната, в которой оказался Гурский, представляла собой квадратное помещение, довольно-таки светлое. Роман Сергеевич понял, что попал в сердце дома – мастерскую кормильца семьи. Здесь же стояли на подставках какие-то маленькие ручные станки, небольшого размера тиски. Сам же хозяин восседал, как монарх на троне, за верстаком, покрытом велюровой салфеткой, и держал в правой руке замысловатое изделие (Гурскому показалось, что кольцо), а в левой – инструмент с острым жалом.
– Добрый день, – на лице петербургского гостя появилась улыбка, а на щеках ямочки, словно у ребёнка. – Разрешите представиться: Роман Сергеевич Гурский, надзиратель первого разряда сыскной полиции Санкт-Петербурга, занимаюсь дознанием тяжкого преступления в вашем городе.
Мастер сощурил глаза и, пристально осмотрев гостя с ног до головы, остановил взгляд на лице надзирателя. И только после этого произнес, грассируя:
– Добгый день, господин Гугский. И что вы считаете тяжким пгеступлением?
– Лишение жизни ближнего.
– Соглашусь. Случаем, наш Болеслав Иванович не пгиходится вам годственником?
– Не приходится ни родственником, ни даже однофамильцем.
– Ах да, вы – Гугский, а он же Подгугский. Но спутать можно. С чем пожаловали, любезный? Только учтите, у меня слишком мало вгемени, чтобы тгатить его впустую. Видите ли, у меня слишком много заказов. – Мастер так и не назвал своего имени.
– Простите за беспокойство, но я постараюсь не потратить ваше драгоценное время впустую.
– Надеюсь на это. – Потом всё-таки перестал щуриться и посмотрел открытым взором на петербургского гостя. – Так вы пгибыли для гасследования убийств несчастных девиц?
– Да, мы производим дознание по этим делам.
– Значит, ваш годственник, ах, пгостите, даже не однофамилец, не смог довести дело до логического завегшения?
– Не смог.
– Печально. – Потом мастер словно бы спохватился: – А я, бедный габотник по металлу, чем могу помочь в столь щекотливом деле?
– Консультацией.
– Консультацией? – изумился мастер.
– Именно ею.
– Всё ещё не понимаю.
Гурский достал из внутреннего кармана пиджака цепочку с крестиком.
– Это ваши изделия? – Он положил обе вещицы на верстак перед хозяином.
Мастер, прежде чем взять в руки цепочку, отложил в сторону кольцо, над которым работал, и инструмент. Поднёс цепочку ближе к глазам и начал рассматривать её в лупу.
– Господин Гугский, памятуя о том, что вы пгибыли из столицы, я не стану на вас сегдиться и не посчитаю оскогблением пгедположение, что это вот, – он помахал крестиком, – это… изделие, как изволили вы выгазиться, изготовил я. Если бы у меня были ученики, то я заставил бы их пегеделать это изделие, – в голосе его звучал неприкрытый сарказм, – это издевательство над благогодным металлом.
– Простите, если я вам ненароком нанёс оскорбление. Это произошло не нарочно, а по чистому недоразумению. – Иногда Романа Сергеевича спасало красноречие, и сейчас он хотел с честью выйти из создавшегося положения.
Мастер, продолжая качать головой, только ухмылялся и шептал:
– Подумать, что это, – теперь к качанию головы добавилось колебание маятника-крестика, – что это мог изготовить я!.. Давно меня никто так не смешил.
– Простите, – повторил петербургский гость.
– Н-да.
– Тогда скажите, может быть, вам известен автор этого…
– Безобгазия, вы хотите сказать?
– Именно так.
– Узнаю гуку одного чегеповецкого обработчика металла. У меня недостаёт нахальства назвать его мастером, каковым он именует себя.
– Вы не подскажете его фамилию?
Мастер закусил нижнюю губу, и по его лицу пробежала тень, словно он не хотел не то что произносить, но и вспоминать ненавистное имя.
– Фома Кипиченков, – хозяин выплюнул слова, словно муху, случайно залетевшую в рот. – Он мало того, что габотать не умеет, так ещё и учеников набгал. Не учит, а позогит нашу пгофессию.
Турскому стало понятно, что между этими двумя людьми пробежала чернющая кошка. На взгляд Романа Сергеевича, крестик, да и цепочка тоже, были сделаны вполне добротно, замочек надёжный, не порвать. А что фигура Иисуса изготовлена с не очень чётко прорисованными деталями – так ведь работа не для какой-нибудь влиятельной или богатой персоны, а для массового, так сказать, покупателя, который не рассматривает крестик, а носит его на груди.
Расспрашивать больше не было нужды – всё равно, кроме хулы, ничего не услышишь. Но Гурский отличался дотошностью, которая иной раз злила начальников, хотя они и признавали, что такое качество должно сопутствовать профессии сыскного агента.
– Я, конечно, не вправе задавать такие вопросы, но что вы можете сказать о Кипиченкове?
Мастер засопел, как вскипающий самовар, покраснел щеками, и даже начала топорщиться реденькая бородка. Он сжал губы до белизны, но тут же откинулся на спинку кресла, явно сделанного на заказ и… рассмеялся.
– Сгазу видно сыскного агента. Видите, что воспоминания об этом пгохвосте непгиятны мне, но, однако же, спгашиваете.
– Таковая моя должность – спрашивать, – вслед за хозяином улыбнулся Гурский.
– Значит, что могу о нем сказать? Пгохвост, жулик и пгоныга, но, надо отдать ему должное, со своими, как вы выгазились, изделиями откгыл лавку в столице, не где-нибудь, а пги Александго-Невской Лавге.
– Не может быть! Там же невозможно даже в окрестностях что-нибудь открыть. Своя гильдия, чужаков не пускает.
– Однако факт остаётся фактом. Я сам ездил в столицу и заходил в лавку к этому пгохвосту. Я думал – вгаки, но оказалось пгавдой.
– Любопытно, – задумчиво сказал Роман Сергеевич. – А вы, случаем, там его не встретили?
– Нет. Мне было бы кгайне непгиятно увидеть его. Но лавка хоть и маленькая, однако изделий много, большинство из сегебга. Но такие… – хозяин начал подбирать слова, – не штучный товаг, а эдакий… для невзыскательного покупателя из кгестьян или мещан.
– Понятно. А что он за человек?
– Непгиятная личность.
– Он… – но прежде чем сыскной агент успел задать вопрос, золотых дел мастер его перебил.
– Пгежде я бгал учеников, так вот Фома был последним. Гуки у него есть, голова есть, хогошие вещицы может делать, но есть и желание получить всё и сгазу. Поэтому он не гнушается явной халтугой. Оттого-то мы и газошлись. Он уехал в Чегеповец и там осел, набгал учеников, поставил на поток изготовление вещей, за котогые мне было бы стыдно.
– Благодарю за сведения.
– Помогли вам?
– Да, они пришлись, кстати.
– Вот, – Аполлинарий Андреевич положил на стол перед петербургским гостем список.
– Что это? – Коцинг склонился над столешницей. – Ах да, – кивнул он. – Итак, всего семьдесят модисток? – взглянул вопросительно на собеседника.
– Совершенно, верно, семьдесят.
– Хорошо.
– Вы говорите, хорошо? – Попов вздёрнул брови. – Города разбросаны по всей губернии, и между ними большие расстояния, так что на проверку уйдёт бог знает сколько времени. Эдак мы с вами до начала следующего века проверять будем. А вы – «хорошо».
– Вы правы, времени уйдет немало, но здесь у нас есть реальная зацепка. Через изготовительницу платьев мы сможем выйти на заказчика, а там, возможно, – и на самого убийцу.
– Вы полагаете, что заказчик и злодей – разные лица?
– Вполне может быть. Вы справедливо упомянули о педантах, а они тяжело сходятся с людьми, и от этого им трудно в жизни найти приятеля или приятельницу, способных разделять их взгляды на жизнь.
– Стало быть, допускаете, что сообщников двое?
– Я уже сказал, что допускаю.
– Непостижимо… – Аполлинарий Андреевич даже сел на стул и провёл ладонью по внезапно вспотевшему лбу. – Ну, один он, это я могу понять, хотя в голове не укладывается, но чтобы двое? Это что ж на свете творится? Последнее десятилетие девятнадцатого века, прогресс шагает с невиданной скоростью. Вот только недавно людей от крепостной зависимости освободили. Ещё недавно, чтобы от Москвы до Петербурга доехать, нужны были две недели, ну, пусть даже одна, а сегодня сел в поезд – и завтра уже в столице. Фотографические аппараты запечатлеют в течение минуты то, на что художник тратил неделю, месяц… Да что я вам рассказываю, вы сами, Яков Яковлевич, видите. А душегубы как ходили по земле, так и ходят. Что же это творится, Яков Яковлевич? Может, что-то недоступное моему пониманию?
– Правильные вы слова говорите. Верно уловили суть нашего времени, господин чиновник по особым поручениям, но забываете о другом. Человек по своей сути так и остаётся тем же дикарём, только вместо бизоньей шкуры накинул на плечи пальто или шубу, а вместо предметов, которые он может обменять на другие, носит бумажник с цветными бумажками, которые ничем не отличаются, кроме условных цифр. А внутри человек так и остался, по большому счёту, алчным, расчётливым и… жестоким. Вы можете возразить, что не все подходят под моё определение. Соглашусь, есть и совестливые люди, и с открытой душой, – но каких вы больше встречали?
Попов молчал.
– Вот то-то же. Большинство так и остаются дикарями. За время службы я столько всякого повидал, что иной раз противно становится. Так что, Аполлинарий Андреевич, воспринимайте жизнь такой, какая она есть. Пока существуют жадность, зависть, обида и иные нелицеприятные стороны жизни, будут существовать люди, подобные нашему кровавому злодею… Ладно уж, Аполлинарий Андреевич, слишком много мы с вами философствуем, а надо бы заняться делом. Здесь написано, что в Тихвине только одна модистка. Слишком странно для столь немалого уездного города, тем более что он по численности второй в губернии – даже в Череповце семь, хотя жителей там чуть меньше.
Чиновник по особым поручениям развёл руками.
– Сколько есть. Вы забываете, что Тихвин – место паломничества, здесь монахов больше, чем самих жителей. – Увидев недоуменный взгляд петербуржца, продолжил: – Введенский женский монастырь, Успенский мужской, соборы, церкви…
– Ну, здесь вы, любезный, переборщили. В городе есть и иные проживающие. А всякая женщина всегда хочет выглядеть лучше соседки. Так что меня удивляет, что только одна модистка у вас есть в наличии.
– Яков Яковлевич, у нас иного выхода нет, кроме как вместо дискуссии посетить сию милую даму.
Модистка на самом деле оказалась милой улыбчивой женщиной слегка за тридцать. Светловолосая, с голубыми глазами, она всего более напоминала куклу, которую подарил чиновник по особым поручениям Попов своей дочери.
– Здравствуйте, господа, – у модистки и голос был мелодичным, словно колокольчик. – Какая нужда привела вас в моё заведение?
– Дарья Львовна, – Коцинг уже знал, что госпожа Милославская родом из Тихвина, но училась мастерству шитья женских платьев в столице у французской подданной, приехавшей шитьём завоёвывать Санкт-Петербург, – у нас к вам несколько вопросов… Простите, что не представился. Яков Яковлевич Коцинг, чиновник для поручений начальника петербургской сыскной полиции.
Женщина и бровью не повела, только в голосе прозвучали едва заметные нотки интереса:
– Какими судьбами чиновника сыскной полиции из самой столицы занесло в наши дремучие дебри? – Голос звучал до того приятно, что на колкость Коцинг не обратил ни малейшего внимания, хотя Попов надулся, как индюк, и даже покраснел, словно его кровно обидели.
– Дарья Львовна, – Яков Яковлевич только улыбнулся, – в городе вы одна занимаетесь шитьём женских платьев?
– Да, – коротко ответила женщина, ожидая следующего вопроса – ведь не за уточнением сведений явились эти двое.
– И все платья этого города проходят через ваши руки?
– Увы, это далеко не так. У меня есть постоянные заказчицы, но я не в состоянии обшить всех и вся. Некоторые покупают в магазинах или выписывают из Петербурга, Москвы или даже из Парижа или Вены. Так что я бы, конечно, хотела быть единственной, не иметь конкурентов, но, к моему сожалению… – и снова улыбка появилась на алых губах.
– Тогда придётся воспользоваться вашим опытом. Разрешите? – Яков Яковлевич положил на стол мешок, достал из него платье покойницы. – Что вы можете сказать об этом изделии?
– Что вы хотите услышать?
– Кто его сшил?
– Простите, но я не гадалка. – Дарья Львовна склонилась над платьем, пощупала материал, вывернула и внимательно осмотрела шов. – Могу сказать точно, что сшито не в моей мастерской. Я и мои работники так швы не кладут.
– Швы?
– Да, вы же просили посмотреть, вот я и делаю выводы. Не буду вас перегружать нашими специфическими швейными терминами, но могу категорически заявить, что платье сшито не у нас.
– А где? – не вытерпел Попов.
– Простите, но здесь я вам помочь не могу. Я в силу профессии интересуюсь, кто и как шьёт, но только с целью перенять что-то новое, а здесь, я бы сказала, самое обычное платье, из тех, что шьют фабрики. Но в то же время материал использован довольно дорогой. Поэтому мне кажется, что сшито оно в мастерской или швеёй на дому.
– Есть что-то особенное в этом платье?
Дарья Львовна наклонилась над столом, снова рассмотрела швы, потом подол, пуговицы, какие-то крючочки и нахмурила лоб.
– Странно, – произнесла она.
– Что вы заметили? – с надеждой в голосе спросил Яков Яковлевич.
– Мне кажется странным, что материал платья не из дешёвых, а вот застёжки, пуговицы, подкладка – из самых обычных, словно взяли что под руку попало – и сшили, памятуя, что платье должно выглядеть дорогим.
– То есть вы сказать не можете, чья рука прикоснулась к пошиву? – уточнил Яков Яковлевич.
– Не могу, – призналась Дарья Львовна.
– А что-нибудь могло бы навести на мысль, в новгородских краях оно сшито или в столице?
– В столице, конечно, много модисток, мастерских, но… – женщина умолкла и задумалась. – Увы, господа, мне скорее кажется, что шил кто-то дома, хотя швы сделаны не руками, а машинкой.
– Но ведь для того надо иметь машинку, а она стоит денег.
– Да, вы правы, вещь не из дешёвых.
– А если надо сшить десяток таких платьев, и в короткий срок?
– Десяток? Одинаковых?
– Да.
– Всё возможно, даже, как вы выразились, в короткий срок.
– Стало быть, на этом направлении мы упираемся в тупик, дорогой Аполлинарий Андреевич.
– Вам виднее, – ответил Попов равнодушным тоном, словно хотел показать, что дознание не касается его никаким боком.
– Дознание? – поинтересовалась Дарья Львовна.
– Именно так.
Женщина смутилась.
– Простите, что вмешиваюсь не в своё дело, но дознание связано с убитыми девушками, которых находят в наших краях в последнее время? Не удивляйтесь, Яков Яковлевич, шила в мешке не утаишь – наш город маленький, и слухи разносятся мгновенно. Не успеет наш господин исправник чихнуть, как на другой стороне ему здоровья желают.
– Да, это и достоинство, и недостаток уездных городов. Хотя… – Коцинг указал рукой на платье, – мы бы уже давно знали имена убиенных и даже их убийцу, но в таких случаях никто ничего не видел, и никто ничего не знает.
– А может быть, дело проще, – улыбнулась женщина, – нет желания помогать вам в дознании, ибо есть сомнения в том, что преступник будет наказан?
– С вами не соглашусь. Значит, можно закрыть глаза и стоять, пока тот же преступник пройдёт мимо? Простите, Дарья Львовна, я что-то не то говорю, да и отняли мы ваше время. Извините за беспокойство, нам пора.
– До свидания, господа, – произнесла хозяйка и, глядя в глаза Коцингу, тихо добавила: – Покажите платье госпоже Серовой из Новгорода.
– Можно сослаться на вас?
– Этого делать я бы вам не советовала, – её лицо исказила гримаска неприязни.
Следующий свидетель, благообразный старик лет восьмидесяти, седой как лунь, с бородой лопатой, но на удивление молодыми глазами, первым делом перекрестился и прочитал, шепча бескровными губами, молитву.
– Доброго дня вам, любезные!
– Здравствуй. – ответил Шереметевский и указал на скамейку. – Ты садись, в ногах правды нет.
– Она, любезный, везде есть, только глаза на неё закрывать не надо.
– Оно, может быть, и так, но правду иной раз искать при свете дня нужно с лучиной.
Старик посмотрел на петербургского чиновника внимательно, и даже, казалось, с интересом.
– Так зачем, мил-человек, из самого Петербурха к нам, сирым, прибыл?
– Справедливости искать, – улыбнулся Леонид Алексеевич.
– Вона как ты взял. Справедливости… Я её уже, почитай, восемь десятков по свету ищу, но так и не встретил.
– Может, не признал?
Старик задумался, даже почесал бороду и нахмурил брови.
– Сколько лет живу, а над этим вот так не задумывался. А вот ты, мил-человек, сразу меня… Н-да… теперича не знаю я, что и мыслить мне. Эка вон, мимо прошёл… – и покачал головой.
– У тебя, старик, память хорошая? – не стал слушать рассуждения свидетеля Шереметевский.
– Дак не жалуюсь.
– Вспомнишь, что было почти с полгода тому назад?
Старик опять почесал бороду, его губы изогнулись в улыбке, а глаза заблестели.
– Если напомнишь день, то, может, и вспомню.
– В тот день ты девицу нашёл.
– Это следующим днём после Успения Богородицы?
– Совершенно, верно.
– Что ж не помню! Помню, я убиенных не каждый день нахожу, а тут… Мать честная, – покачал головой старик, – разве ж можно такое забыть? Девице жить да жить надо, а она, бедненькая, лежит под кустом, словно спать прилегла. Я уж, грешным делом, хотел бранить её. Удумала почивать в таком месте…
– В каком это? – перебил Шереметевский свидетеля.
– Так рядом с монастырём, а там монахи ходят, а она… Ну, я и… а подхожу ближе, она не дышит. Я сразу за полицией. Так что тот день мне не забыть. Помирать буду, а её лицо перед глазами стоять будет.
– Стало быть, к девице ты не прикасался?
– Отчего же? К руке коснулся, а она тёплая, только бедняжка не дышала.
– Как догадался, что она мёртвая?
– Мил-человек, я что, в жизни мёртвых не видал? – вопросом на вопрос ответил старик.
– Хорошо. Значит, ты за полицией побежал. А никого по дороге не встретил? Или, может, кто впереди шёл, когда ты девицу заметил?
– Не, никого… Хотя постой-ка, а ведь верно. Саженях в пятидесяти, ну, от места, где я покойницу нашёл, – стена. Так вот, кто-то за угол сворачивал. Мне почудилось, что в монашеском одеянии. А точно ли, не знаю.
– Стало быть, в тёмном платье?
– Ну да. Может, и не монах вовсе. Я что подумал: если монастырь рядом, то монах это был, наверняка, – старик пожал плечами, – а оно вона как может быть… Неужто смертоубивца я видел? – Старик перекрестился. – Свят, свят, свят. Сколько я на свете народу повидал, но, чтобы так, за понюшку табаку… Эх, что за жизнь пошла! Вот ране, в мои годы…
– Стало быть, ты видел человека в тёмном платье? – перебил собеседника Шереметевский.
– Точно так, в чёрном, длинном, почти до пят.
– На голове что у него было?
– Не помню я, господин начальник, не помню, – старик прижал руки к груди. – Если бы ране знать, так глаза б напряг, а так… Не помню.
– Лошади рядом не было?
– Лошади? – изумился вопросу свидетель, и снова нахмурился, вспоминая. – Не, не было.
– Точно помнишь?
– Господин начальник, я что, не запомнил бы, если бы она там была? Чай, в здравой я ещё памяти.
– Ладно уж. Если что вспомнишь, так меня найдёшь. – Шереметевский тяжело вздохнул и поднялся со скамьи. – Благодарю за помощь.
– Ежели бы знать, что это убивец был, так я народ бы крикнул, а так… – Старик снова перекрестился. – Упокой, Господи, душу несчастной убиенной…
– Таким образом, ехать в Череповец нет нужды – всё равно Кипиченков не вспомнит, кому продавал эти поделки, – докладывал Роман Сергеевич Шереметевскому. – У него лавка в Александро-Невской лавре.
– Понятно. Получается, крестик самый обычный, ничем не отличимый от своих собратьев. Но вот кольцо, – Леонид Алексеевич положил золотое изделие на стол, – я думаю, сделано на заказ. Такие вещицы, – покачал головой, – не делаются на потребу обывателей. Я, конечно, не ювелирных дел мастер, но мне кажется, что и огранка не простая, и камень какой-то чудной.
– Леонид Алексеевич, можно, я его возьму и снова получу консультацию у моего мастера? – Гурский улыбнулся.
– Бери. Вижу, нашли общий язык?
– Ну, не то чтобы… – постарался увильнуть от прямого ответа, но не стал, просто умолк.
– Ладно, поезжай.
– Что-то вы, молодой человек, ко мне зачастили, – мастер золотых и серебряных дел встретил Гурского с улыбкой на лице.
– Простите, но тут возник ещё один вопрос.
Хозяин молчал и ждал, когда посетитель продолжит.
– Вот, – Гурский положил кольцо на стол перед хозяином.
– Вы с каждым найденным изделием ко мне пгиходить будете, господин надзигатель первого газгяда сыскной полиции Санкт-Петегбугга?
– Простите, но здесь очень уж необычный случай.
– Ваше счастье, любезный, что у меня сегодня хогошее настроение и хочется пгодлить удовольствие от моей габоты. Так что вы хотели бы знать об этом? – и он кивнул на кольцо, хотя к нему не прикоснулся.
– Что вы можете о нём сказать?
Мастер так и не прикоснулся к изделию, принесённому Гурским, но осмотрел кольцо со всех сторон, наклоняясь то вправо, то влево. Потом поднял взгляд на полицейского.
– И что вы хотите?
– Узнать как можно больше об этом изделии, а ещё лучше – о том, кто его изготовил.
– Даже так?
– Именно.
– Вы, любезный, всё-таки наглец, – хозяин говорил беззлобно и даже с некоторым сочувствием.
– Простите за назойливость, но уж такова моя служба.
– Понимаю вас, молодой человек, но и вы поймите стагого мастега. Я уже отвык от потгясений, они так вгедно отгажаются на моём желудке.
– Простите, но…
Хозяин отмахнулся, нахмурился и, поднеся к глазу небольшой цилиндр с линзами, зажал его между век. Потом цокнул языком, покачал головой и снова посмотрел на кольцо. Долго его вертел, пока наконец не отложил в сторону цилиндр и пододвинул кольцо ближе к краю стола.
Гурский вопросительно смотрел на мастера.
– Эта вещица, в отличие от той, что вы мне показывали ганыпе, очень даже ничего. Здесь не только камень довольно-таки недугно огганён, но и золото. – Мастер снова взял в руку цилиндр с линзами, но не стал вставлять в глаз, а только взглянул сквозь него. – Золото самой высокой чистоты…
– Как вы это поняли? – перебил хозяина Гурский, но тут же пожалел о своей несдержанности.
– Молодой человек, по-вашему, я ученик или человек, согок лет имеющий дело с газной чистоты дгагоценными металлами? Я же не ставлю под сомнение ваше умение заниматься сыскным делом? А всё потому, что вижу, что вы не пегвый год гоняетесь, и, видимо, довольно успешно, за жуликами, вогами и убийцами. Об этом говогит то, что вас послали гасследовать столь сложное дело, не так ли?
– Так.
– Так почему, – мастер поднялся с кресла и оперся ладонями о столешницу, – вы ставите под сомнение мой опыт?
– Простите, если я ненароком задел ваши чувства, но я исхожу из соображений, что мог неправильно вас услышать. В таком случае у меня сложится неверное впечатление от ваших слов, и дознание может пойти не в том направлении. Простите, но я руководствуюсь тем соображением, что лучше лишний раз спросить, чем потом заблудиться.
Мастер засмеялся тихим, почти неслышным смехом, лишь мелко затряслись плечи.
– Вот уж напог! Даже наш местный пгедводитель двогянства господин Буткевич – и тот почему-то гобеет пегедо мною, а вы… – и снова мелко затряслись плечи. – Вы в столице все такие?
– Какие?
– Никого и ничего не боитесь?
– Почему вы думаете, что я не боюсь? Хотя верно, надоело. Мы ловим жуликов и воров, а потом одна записка или устное указание, – Гурский указал пальцем вверх, – и этот вор или жулик оказывается на свободе, а нам, честно выполняющим свою службу, приходится бледнеть и просить прощения. – Что-то вдруг на Романа Сергеевича нашло, и он начал жаловаться совсем незнакомому человеку, которого видел второй раз в жизни. – Хотя и он, и мы знаем, что его на каторге надо держать. А… – Он махнул рукой.
Воцарилась неожиданная пауза, которую первым нарушил золотых и серебряных дел мастер и продолжал, словно ничего и не случилось минуту назад:
– Могу сказать точно, что к колечку гуку пгиложил всё тот же Фома Кипиченков. Хоть он и погядочная сволочь, но дело своё знает, особенно когда надо сделать что-нибудь эдакое. Но камень… – и умолк, снова рассматривая кольцо.
– Что с камнем?
– Фома не занимается огганкой, насколько мне известно. У него нет ни станков, ни… умения.
– А кто мог… огранить?
– Вот это мне неизвестно. А камень довольно-таки интегесный. Называется аквамагин. Видите, какой насыщенный синий цвет? Вот они и ценятся из-за него. А чем бледнее, тем менее догогой. И огганка выполнена очень хогошо.
– А можно изготовить десять подобных?
– Почему бы и нет? Если есть из чего, то вполне. Но дополню, что в нашей губегнии нет ни одного огганщика. Если хотите его найти, то только в столице, либо за гганицей.