Разжигающий вражду всегда оставляет после себя горький осадок.
Каков же выход?
Тот, кто познал Дао, будет соблюдать свою часть договора, но не будет выполнять ту часть, которая входит в обязанности других.
Тот, кто наполнен Дэ, сосредоточивается на создании доверия.
Тот, кто лишен Дэ, сосредоточивается на взыскании того, что ему должны.
Путь небес не знает фаворитов; он всегда придерживается доброты.
Не беспокойтесь, Лао-цзы еще не все сказал. Поскольку я начал эту книгу не со введения, имеет смысл и заканчивать ее не послесловием. Все-таки «Книга Дэ» не всегда следовала за «Книгой Дао», так почему же послесловие обязательно должно быть в конце?
Вы, видимо, уже заметили, что чем ближе конец книги, тем меньше в ней становится моих комментариев. Это отражение процесса перевода.
Люди часто заблуждаются, считая, что перевод заключается в передаче содержания текста, написанного на одном языке, например классическом китайском, на другой, например современный английский.
Интересные книги написаны не абстрактными, безликими высказываниями (графолектами), подгоняющими бесчисленные голоса под общепринятый код, а глубоко личными, единственными в своем роде выражениями (идиолектами), уникальными для каждого автора и каждого языка. Мелвилл написал «Моби Дика» не на английском языке XIX века, а на своем собственном, с идиосинкразическими отсылками, звуковыми шаблонами, грамматическими структурами, тропами, солеными метафорами, морскими песнями, будоражащими воображение отступлениями. Эмили Дикинсон тоже сочиняла стихи не по безжизненной стандартной грамматике, а вкладывала в каждое тире, каждую паузу для дыхания, каждую заглавную букву танец пчелы и аромат клевера, свое неповторимое видение и жизненный опыт.
То же самое можно сказать и о Лао-цзы, который писал не на классическом китайском, а на своем собственном языке – с четким ритмом, структурой, интонацией, визуальными каламбурами, избытком идеофонов и склонностью к парадоксам, которые различимы даже после тысячелетий правок, редактирований и переписываний с ошибками.
Хороший переводчик должен осознать существенную уникальность исходного идиолекта, а затем создать новый язык, столь же уникальный, чтобы донести его до новой аудитории. «Дао Дэ Цзин» переводится не с классического китайского, а с языка Лао-цзы на новый язык, придуманный переводчиком по следам, оставленным автором.
Это изобретение начинается с неуверенности и сомнений, с вопросов, протестов, возражений. Что автор имеет в виду, когда говорит: «Тот, кто не вступает в соперничество, не допускает ошибок»? Значит ли это, что мы навсегда должны отказаться от любой борьбы? Как можно утверждать, что свирепые звери не причинят вреда младенцам? Что, черт возьми, означают «соломенные собачки»?
Представленные мною пояснения – это мой способ разобраться в подобных вопросах. Чтобы создать новый язык, необходимо найти новые слова, привести примеры новых выражений, поэкспериментировать с новыми стилями. Писатель должен освоить этот язык и научить ему читателя. (Если вы технически подкованы, то данный процесс похож на то, как программист пишет функции для библиотеки, которая неизбежно появляется вместе с новой программой. Ведь бо́льшая часть работы по созданию любой программы заключается в изобретении уникального языка новых функций, подходящих для ее реализации.)
Но со временем, по мере того как переводчик создает язык для выражения идей, которые когда-то были неудобными и новыми, на место сомнений приходит понимание, на место имитации – импровизация, а широкий и открытый путь Дао заменяет ленивые и бесцельные блуждания скептического ума вокруг да около.
Каждый хороший перевод должен проходить через переводчика, как когда-то «Потерянный рай» проходил через сознание Мильтона. То, что начинается как попытка обосновать, объяснить, определить, заканчивается добровольным подчинением, гармоничным усилием говорить вместе с автором, а не за него.
Потребность объяснить, представить контекст, расставить указатели наиболее сильно ощущается в начале перевода. Это помогает и писателю, и читателю освоить новый язык и найти собственный путь.
Но чем дальше, тем яснее становится, что мне (да и читателю тоже) все меньше и меньше нужны отступления. Язык Лао-цзы, или язык, придуманный мною для его передачи, берет верх, как и должно быть.
Не могу не отметить еще одну причину, по которой в последней части книги стало меньше моих заметок.
Одно из последствий изучения «Дао Дэ Цзин», которого я не ожидал, – обнаружение глубокого недоверия автора к языку. Известно, что Платон не доверял письменному слову, но недоверие, которое испытывал к слову Лао-цзы, еще глубже. Он не любит умные аргументы и напыщенные абстрактные понятия, которые пытаются взволновать душу, типа благожелательности, патриотизма, справедливости, веры, морали. Еще хуже Лао-цзы относится к тем, кто продолжает служить этим абстракциям. У него красивый слог, но он невысокого мнения о тех, кто считает, что писать красиво – это то же самое, что писать правду.
Меня преследовала притча Чжуан-цзы о глупом правителе, который принимает слова мудрецов за истину, в то время как это не более чем мертвые следы, оставленные улетевшим драконом, или тени, отбрасываемые парящей птицей Пэн.
Чем больше я вчитывался в текст Лао-цзы, тем меньше мне хотелось писать.
Хотя я прекрасно понимаю, что слова – это отнюдь не то же самое, что мудрость, но не могу не любить слова Лао-цзы. Эта любовь – часть моей природы, моя связь с потоком энергии, вырабатываемой движениями мехов между небом и землей.
В поисках утешения я снова и снова возвращаюсь к его словам:
Каков же выход?
Путь небес не знает фаворитов; он всегда придерживается доброты.
Небо и земля не человеколюбивы. Вот почему мы обязаны быть еще добрее друг к другу. Это единственный путь.