Небольшая территория; немногочисленное население.

Хотя люди знают о машинах и инструментах, они не используют их.

Хотя люди знают о дальних землях, они ценят свою жизнь и не уходят далеко.

Хотя у них есть корабли и повозки, они не ездят на них.

Хотя у них есть оружие и доспехи, они не воюют.

Они возвращаются в те времена, когда узелки на веревках были единственной помощью, в которой нуждалась память.

Еда – вкусная, одежда – красивая, дома – надежные, обычаи – радостные.

Собаки лают и петухи кричат одинаково по обе стороны границы,

Однако жители соседних государств никогда не встречаются на протяжении всей жизни.

Без вмешательства

Многое из того, что Лао-цзы говорит о правительствах и лидерах, носит нелестный характер (по крайней мере, в тех случаях, когда он оценивает их действия).

Это не способствовало принятию даосизма могущественными и амбициозными людьми. Что может быть для них более неприятным, чем философия, утверждающая, что бо́льшая часть правительства не нужна и контрпродуктивна, что войн и завоеваний следует избегать любой ценой, что нужно всегда относиться с подозрением к идеологиям, великим идеям, грандиозным проектам, которые обещают изменить мир?

Правда, уместно спросить: каким образом можно улучшить жизнь населения, если вмешательства правительства следует избегать любой ценой?

Чжуан-цзы не отвечает на этот вопрос прямо, а рассказывает историю:

Один друг спросил Лао-цзы:

– Можно ли усовершенствовать общество без вмешательства властей?

– Когда пытаешься подтолкнуть или направить сердца людей, нужно соблюдать осторожность, – ответил тот. – Такова наша природа – сопротивляться, когда нами пытаются управлять, и соглашаться, когда нам потакают. Мы – пленники своих страстей. Мы горим, словно огонь, когда возбуждены, твердеем, как лед, когда подавлены; мы глубже бездны, когда неподвижны, и быстрее мчащихся облаков, когда находимся в движении. Нет ничего более необузданного, чем человеческое сердце.

Оглянись вокруг: штабелями сложены тела казненных, а тюрьмы переполнены. А конфуцианцы и моисты по-прежнему дебатируют, обличают, становятся в позу и борются за власть на фоне кандалов и стражников. Можно ли представить себе более бесстыдную картину? А что, если и все великие философии мудрецов – это лишь засовы на дверях тюрьмы, а все идеи о благожелательности и пристойности – это звенья кандалов?

Возможно, в мире мог бы наконец наступить мир, если бы мы только могли покончить с поклонением мудрецам и отказаться от всех «умных» идей.