Лабуткин вернулся со смены, но спать не ложился – не хотелось. Солнечный апрельский день звал к активности, а выспаться можно ночью. Он слонялся по дому, не зная, чем себя занять. Он не знал, как смотреть на Машу после всего случившегося. Несколько дней они играли в молчанку, при матери делая вид, будто ничего не случилось. Потом он ушёл на работу. А вот теперь деваться было некуда.

– Вы бы пошли, Мария Степановна, погуляли с внуком, – Маша энергично выпроводила свекровь, а та беспрекословно подчинилась.

Стало видно, кто в доме хозяйка. Пока он был на работе, роли сменились сами собой.

Когда мать с Дениской выкатились со двора, Маша как бы невзначай поинтересовалась:

– Лабуткин, ты чего такой неприкаянный?

– Чего ты докопалась, Лабуткина? – буркнул он. – Тебе делать нехрен?

Лабуткина видела перемены в муже. С осени, когда в лесу начали находить застреленных людей, Александр стал меняться. Она не могла понять, в чём причина, и это злило её, но от расспросов муж уклонялся. Маша заметила, что он стал сильнее. И глаза у него начали отливать стальным блеском, как у пережившего зиму голубя. Теперь она понимала, почему. Ведь, убив человека, как бы возвышаешься над ним, чувствуешь превосходство. Маша чувствовала своё превосходство, обдурив матёрого взломщика. А теперь и дома силу почувствовала.

– Сашок, – промурлыкала Маша. – Почему меня Зелёный сторонится?

– А что, он тебя тискать должен?

– Нет, – Маша вздохнула. – Он какой-то странный стал. Заговаривала с ним, а он отмалчивается. Скажет скользкую любезность по своему обыкновению, и уходит. Вы не поссорились?

– Да всё путём. Странный? Не замечал, – озадачился Лабуткин, начиная подозревать, что в его присутствии Зелёный крепится и бодрится из страха, а без него ведёт себя совсем иначе по той же самой причине.

Оказавшись глубоко в курсе дела, Маша более не возмущалась. Своё несогласие стала выражать вкрадчиво. Рассудительно объясняла свою позицию, указывала на слабые места и убеждала действовать иначе. Не препятствуя, а только поддерживая и направляя в иное русло. В своё.

Зелёный с Лабуткиным не могли не признать, как ловко она обошла все препятствия, встававшие у Хейфеца на пути к могиле. И выманила, и подманила, и заманила. Мужскими руками проржавевшего до костей слесаря было бы не взять.

– Что дальше делать будете? Из Зелёного слова не вытянешь.

– Ничего не делать, – пожал плечами Лабуткин. – Будем сидеть тише воды, ниже травы. Со временем кипешь уляжется.

– А зарабатывать как?

– Башли есть, на жизнь хватит. Летом свинью зарежем. Не пропадём.

– Шутишь, Лабуткин? А одеваться на что?

– Говорю же, есть червонцы. Нечего выкобениваться, как вошь на гребёнке. Будем шиковать – фининспектор заинтересуется. Оно нам надо?

– Ты не вздумай бросать! – прикрикнула Маша и тут же взмолилась: – С Зелёным только не разбегайся. Вы же не задумали завязать, а, Лабуткин?

– Да мы не разлей вода! – горячо заверил Лабуткин, который сам уже начал сомневаться; Зелёный после череды убийств и неудачных знакомств мог захотеть если не завязать, то как следует отсидеться. Деньги за это время кончатся. – Потом что-нибудь придумаем.

– Или давайте я сама придумаю за вас, – предложила Маша. – У меня это хорошо получается.

– У тебя голова – как Дом Советов, – Лабуткин хмыкнул и, сделав таким образом шаг назад, успокоился.

– Я серьёзно.

Он кивнул.

Сдача позиций без боя насторожила Лабуткину, а Лабуткин не хотел конфликтовать.

– У нас больше не будет секретов? – строго спросила Маша.

– Нет.

– Что «нет»?

– Да, – спокойно подтвердил он. – Не будет.

– Ты мне расскажешь, что случилось с теми пятерыми, с «Промета»? – утверждаясь в новом качестве, потребовала она.

«Будь что будет», – Лабуткин вздохнул.

– Пошли на крыльцо покурим, – он хотел видеть всех, кто может его слышать. – Здесь не просечь, кто греет ухи в сенях или под окном.

Они долго сидели на ступеньках, а Лабуткин, зыркая по сторонам, негромко говорил.

Маша прижалась к нему и внимательно слушала, не пугаясь, не удивляясь и не перебивая.

Она чувствовала себя превосходно!