Был холодный, ясный апрельский день; пушка из Петропавловской крепости отметила полдень холостым по городу.

Уткнув подбородок в грудь, чтобы спастись от яростного ветра, Василий Панов бочком прошмыгнул за массивную деревянную дверь бывшего Главного штаба, но всё-таки впустил струю землистой пыли.

В вестибюле пахло куревом и задержанными. Напротив дежурной части на стене висел цветной плакат, слишком большой для тесноватого помещения левого крыла Штаба. На плакате был изображён мужчина лет пятидесяти с густыми чёрными усами, во френче без петлиц. Он мечтательно смотрел куда-то в сторону, с видом благожелательным и обнадёживающим. Портрет находился в нарисованной восьмиугольной рамке с грамотно скошенными уголками, окаймлённой красными знамёнами. «Да здравствует вождь советского народа – великий Сталин!» – гласила подпись.

На всякий случай под портретом художник нарисовал пояснительную табличку с именем, отчеством и фамилией – «Иосиф Виссарионович СТАЛИН».

Чтобы случайный зритель ни с кем не перепутал.

Вася поднялся в кабинет, который делил с Рянгиным, но Колю не застал. Панов добыл из сейфа оперативное дело и сел за стол.

Он бежал из дома – от скуки к любимой рутине. Официально он числился на больничном, но валяться в кровати обрыдло. Вася перечитал «Трёх мушкетёров» и все книжки про капитана Сорвиголову, которые давно не брал в руки, но молодой организм требовал деятельности. Двигался Вася пока ещё скованно, однако весна разгоралась, и яркое солнце гнало на улицу.

Колодей лёг в госпиталь, а Берг не был строгим начальником и разрешил заниматься нужным делом, на которое частенько не хватало рук – приведением в порядок оперативных документов и допросом задержанных. Это было то самое чистописание, на которое указывал Яков Александрович, но даже с пером и чернильницей опер Панов чувствовал свою полезность.

За время его отсутствия неуловимый бандит совершил ещё одно убийство в Пундоловском лесу.

Вася смотрел в дело и думал об объединяющем факторе.

Кладовщик с завода «Промет» и его жена.

Инженеры с завода «Промет» на следующий день.

Они могли быть просто грибниками, попавшимися в глухом лесу на глаза преступнику.

Колхозники Перовы, убитые на зимней дороге, сильно поодаль – у деревни Большое Калькино. Обнаружены следы обуви большого размера, то есть преступник действовал с соучастником, и это были не школьники.

Какая связь между работниками мотоциклетного завода и крестьянами?

Тут опять в Пундоловском лесу застрелен тем же шариковым боеприпасом замочный мастер. Случайный человек, приехавший из города по вызову. Найдена и допрошена гражданка Хямяляйнен, которая пригласила слесаря для ремонта сундука.

Крестьянка, но какова связь с красной беднотой Перовыми?

Возле трупа Хейфеца обнаружены следы обуви 44-го и 37-го размера. Последние, предположительно по фасону зауженного носка подмётки, – женские. Не следы обуви подростка.

Вася решил, что убивал взрослый мужчина. Перовых – с другим взрослым мужчиной или женщиной, имеющей большую ногу. Хейфеца – с маловероятным подростком или женщиной, обладающей миниатюрными ногами. «Но какая женщина пойдёт участвовать в убийстве? – думал Вася. – С какой целью? Почему раньше её не было? Кто все эти люди?».

Связь не прослеживалась!

Во время обхода участковый не расспросил соседей, кто ещё присутствовал в доме гражданки Хямяляйнен, где работал Хейфец, и саму гражданку Хямяляйнен не спросил.

А ведь принцип «cherchez la femme» мог вывести на путь «cherchez la femme fatale».

Вася спустился в столовую пообедать.

Не то чтобы ему сильно хотелось есть, но от протоколов надо было уйти и подумать. Или поговорить с кем-нибудь. Вася протиснулся к раздаче.

По причине неурожаев прошлые годы выдались голодными по всей стране, и продолжала действовать карточная система, потому что урожай 1934 года ещё не созрел.

Вася взял суп с перловкой. Вроде был бульон, но рассчитывать на цельный мясной продукт не приходилось. Вдобавок получилось ухватить питательное дрожжевое суфле и компот из сухофруктов.

Он отошёл. Держа поднос перед собою, рыскал взором по залу и увидел столик, за которым стоял опер Саймин из недавно образованной Пятой бригады по борьбе с хищениями в организациях и учреждениях государственной торговли, заготорганах и сберкассах, а также по борьбе со спекуляцией, звавшейся в Управлении просто «экономической».

Миша Саймин был ровесником, более склонным к работе с бухгалтерскими книгами, чем к облавам на малинах. Он был усидчив и хорошо считал в уме. С Пановым они мало пересекались, но при встрече дружески здоровались.

– Не помешаю вам, Мишель? – Вася поставил поднос рядом с тарелками Саймина.

– Всегда пожалуйста. – Тот был рад видеть коллегу Панова, который опять прославился в Управлении. – Не спеши, я скоро ухожу. Или поболтаем?

– Времени полно, – Вася маханул над столом швейцарскими часами, Саймин распознал наградные, о которых все было наслышаны.

Под его взглядом Вася почувствовал, что голоден. Он стал заглатывать перловку полными ложками. Он молчал, пока не опорожнил тарелку. Опер экономической бригады молчал из деликатности.

– Как дела?

Когда он отодвинул пустую тарелку, Саймин достал пачку папирос «Сафо» 1-го сорта А за 24 копейки.

«Нормально живёт», – подумал Панов и без зазрения совести раскурился.

– Какие у меня дела? – Панов флегматично выдул дым. – Так… делишки.

– Слышал, ты опять в бандитов стрелял?

– Было дело, – признал Панов. – А ты где был?

– На Лиговке, – сказал Миша Саймин.

– И как там?

– Стрельнули шестерых, – как ни в чём не бывало заявил экономический опер, добавляя себе работу всех оперативных групп на территории, – сам он не любил направлять ствол на живых людей. – Паразиты вконец оборзели. У них там своё королевство, натурально. Задержанных не успевали вывозить.

«С расследованием по мне обойдётся, если все палили в уркаганов», – обрадовался Вася и на всякий случай уточнил:

– Наши стреляли?

– Не-а… почти. Крестинский одного подранил, остальных – патрульно-постовая и участковый. Злые они на бакланьё.

– Лиговские могут. – Вася предпочёл не уточнять, о ком идёт речь.

«Жиганы, – решил он, – не нужны».

– А тебя, – в свою очередь спросил Миша, – сильно зацепило?

– Ерунда, – ответил Вася. – Когда по рукаву щёлкнуло, я сначала подумал, что пробило насквозь, только на взводе ничего не чувствую, а посмотрели – синяк. Рубашку порвало. По рёбрам скользнуло, но там ерунда.

На самом деле было наоборот, а чувства обманули.

– А что с Яков Санычем? – по-приятельски спросил Миша.

Но приятелей в Управлении у Панова не было. Были только товарищи. Однако же общество одних товарищей было предпочтительнее, чем общество других. Не столько безопаснее, сколько приятнее.

Вася отчерпнул ложечкой суфле и сказал:

– Как всегда, лёг на профилактику.

– Нам бы всем поберечься, – рассудил экономический опер.

– Куда там… – молвил оперативник убойной бригады. – Жить бы.

– Всё у нас впереди…

Саймин отпил свой компот и молвил:

– Знаешь, как это чудесно – выискивать связи? Распутывать запутанные коммерческие схемы? Разматывать весь их гадючий клубок? – Глаза его сощурились. – Я их всех урою. И найду. Найду и урою. – Саймин жадно откусил чёрный хлеб, не думая о том, что только что сказал.

Они стояли друг напротив друга. Вася отправлял в рот нажористое суфле. В столовой пахло дрожжами.

– В прозрачности движения экономических средств заключается вся суть социализма, – провозгласил Саймин. – Ты хоть понимаешь основу?

– Где мне? Я по убою… – осторожно молвил Панов, чувствуя, как Саймина заносит.

Миша продолжил речь с философским жаром; серые глаза его стали совсем мечтательными, бледное лицо застыло:

– Мы доработаем до конца, вот увидишь! В конце концов, мы сделаем экономические преступления попросту невозможными. В государстве не останется места для наличных денег и валютных ценностей. Задача органов внутренних дел – путём контроля над частником сузить горизонты экономики. Всё меньше и меньше торговых операций. Всё меньше и меньше предпринимательской инициативы. С каждым годом всё меньше денег. Отказ от денег – вопрос гражданской самодисциплины и самоограничения. Каждый советский гражданин должен осознать меры своих потребностей и доложить о них в контролирующие органы. И когда потребности граждан будут определены и учтены, станет возможно разработать план производства товаров широкого потребления, которые могут отпускаться без денег. И тогда наступит коммунизм.

«Саймина расстреляют, – грустно подумал Вася. – Слишком глубоко смотрит и слишком открыто выражается. Система таких отторгает. Однажды о нём доложат на комсомольском собрании. А заявленный им процесс продолжится и углубится, не встречая наших нареканий».

Слушая его и думая о своём, Вася черпал полными ложками остатки воздушного суфле и запивал большими глотками сладкого компота.

– Краснобай ты, Мишаня, – хмыкнул он.

– Я так люблю барыг, – признался опер Саймин, – что превосходно их понимаю и с удовольствием приземляю.

– Нравится тебе? – спросил Вася.

– Нравится.

– Вот и мне нравится. – Вася почувствовал, как дрожжевое суфле вступило в кооперацию со сладким компотом и подняло революцию. – Махну-ка я на толчок. Стрельну очередями.