Хейфец пошёл к Кротовым искать кубышку и засыпался.

Отчаянно ему не давали покоя слова Зелёного о припрятанных ценностях. Они жгли душу Хейфеца серной кислотой. Средства в валюте и золоте лежали без дела, ненужные и легкодоступные, только руку протяни. Хейфец даже знал, куда протянуть, – в подпол.

Он старался отговорить себя, обращаясь к блатной порядочности. Честный вор должен был сначала посоветоваться с подельниками, и только если они откажутся – сработать без них.

Постепенно Хейфец обратился к другой линии рассуждения. Он начал убеждать себя, что разругался с подельниками в пух и прах, что порвал с ними по общему соглашению, а потому кидка не будет. Контраргументы смотрелись логично, так что долго стараться не пришлось. Добросовестно поспорив сам с собой, Хейфец себя уговорил!

Он знал, где живут богатые терпилы и как открывать их замки.

Но без разведки Зелёного что старый слесарь в расписании советских служащих понимал?

Он залез в дом, и соседи вызвали милицию.

Хейфеца привезли в околоток, допросили и отпустили под подписку о невыезде. И хотя его взяли с поличным, дознавателю было не до него. Милиция сбивалась с ног, а у старого слесаря усматривалось только покушение на кражу. Его обещали вызвать повесткой и нагнали на волю.

Измученный, усталый и опозоренный Хейфец притащился к своему другу на Охту, чтобы поплакаться в жилетку. Пили у него в дворницкой на Конторской улице. Бухарин был чуть старше Хейфеца и повидал жизнь со всех сторон, а она гоняла его в хвост и в гриву по всей стране. Чудом уцелев, Фрол Капитонович пристроился дворником при ЖАКТе и носа не показывал в большой мир, которым наелся досыта. Он мёл двор, сгребал снег, стерёг дровяники от расхищения и продавал певчих птиц, которых ловил сетками в Уткинском лесу и на Большеохтинском кладбище. В дворницкой было тесновато от плетёных из лозы клеток, зато мило и не уныло.

Они приютились возле печурки. На столе стояла чекушка, купленная по пути слесарем. Бедный гость горевал за стаканом, а хозяин, юркий и седой, в овчинной безрукавке и обрезанных по щиколотку старых валенках, изучал его въедливым взором бывшего филера харьковской охранки.

– Попался вон как твой щегол в клетку…

– Это кенар, – поправил образованный дворник-птицелов. – Он с Канарских островов к нам прилетел. А я его цап!

– То-то же – цап. И меня вместе с ними. Все мы сегодня чижики…

Он плеснул ещё. Выпили за его свободу.

– Попал я, Фрол Капитоныч.

– Зачем ты вернулся на старое место? – более укоряя, чем вопрошая, пробухтел дворник.

– Черти меня понесли. А всё этот Зелёный со своими заманухами, – частил Хейфец, и лицо у него было сердитое и алчное. – Состоятельные кроты! Дом – ларец! Не счесть алмазов пламенных в пещерах… Денег подымем.

– Но ведь поднял же.

– Поднял, да мало. Мы тогда лажанулись. Стали лантухи хватать, а надо было матрасы потрошить и в подполе искать нычку. Зелёный говорил, что она там зарыта. Вот и соблазнил, змей поганый. Гадюка подколодная.

Горечь и ненависть душили его.

– А ты не сдал подельников своих? – с некоторым умыслом поинтересовался Бухарин.

– Что я, дурак? Мне бы сразу рецидив пришили, да ещё по групповому делу. Тогда бы точно не выпустили. Сейчас у меня неоконченное, дадут условно. Только на работу сообщат, суки.

– Боишься, выгонят?

– Пускай увольняют, – нервно ответил слесарь. – Я в другой артели пристроюсь. С моей квалификацией меня где угодно возьмут. Не пропаду, хрен им в грызло!

– Значит, не знают о твоих соучастниках, – задумчиво произнёс Фрол Капитонович. – То есть и для них это будет новость. Сходи-ка ты к ним, Исак Давыдыч, порадуй друзей.

– Таких друзей только в тёмный музей! – Хейфец саданул водку залпом.

Дворник отпил очень умеренно. Аккуратно поставил стакан на тряпочку. Легонько выдохнул, глядя в стол, перевёл взгляд на приятеля.

– А что они за люди? – вкрадчиво осведомился Фрол Капитонович. – Где ты с ними познакомился? Что вообще о них слышал?

Хейфец не хотел говорить о своих молодых подельниках, но дворник-птицелов был настойчив.

* * *

Мать ушла гулять с Дениской и потрещать со всеми соседками. Шаболдин для приличия перекинулся с кентом парой слов и удалился, чтобы не влезть в лишнее и не попасть потом в непонятное. Осталась Маша, и её было не прогнать. Ей хотелось послушать, аж сгорала от нетерпения. А Лабуткину сделалось плевать на секреты. После ледохода он стал относиться к Маше с какой-то снисходительной, слегка отстранённой, но ещё более тёплой любовью. Пылкости стало меньше, а привязанности больше. Он объявил, что жена в деле, и при ней можно говорить.

Зелёный распинался посреди кухни как умалишённый. Было видно, что ему очень страшно.

– Не везёт нам с тобой, – сказал грустно Лабуткин.

– Со мной? – встрепенулся Зелёный. – Чего это сразу со мной? С марамоем старым нам не повезло, а со мной всё в порядке. С нами всеми всё путём.

«Так в порядке, что скоро опять к Герасимову пойду гильзы снаряжать, – подумал Лабуткин. – Чёткий у тебя путь – подельников отстреливать».

Конфузную тишину нарушила Маша.

– Что притихли, пацанчики? Как выбираться будете?

– Как? – огрызнулся Лабуткин.

– Каком, Саша! Как ты раньше делал. Я не глухая. Я всё слышала, что Шаболда тебе наговорил. Если старый пень угрожает, убей его, как всех остальных. Он свой век прожил и сейчас нашу жизнь заедать начнёт. Зелёный, не будь тряпкой, скажи что-нибудь.

– Ну, да… – промямлил Зелёный, подавленный её напором. – Надо с Хейфецем порешать.

Маша развернулась к мужу.

– А ты что молчишь?

– Что тут говорить… – буркнул тот. – Надо. Только где? Он в городе хребтину гнёт. Постоянно крутится среди людей. К нему не подберёшься.

– Не совсем так, – начал Зелёный. – Не всегда.

Маша ткнула руки в боки.

– Ну?! Договаривай, раз начал. Я за вас, мужиков, должна думать? Какие же вы все рохли.

* * *

В замочную артель, где трудился Хейфец, можно было позвонить и вызвать мастера на дом.

11 апреля он отправился чинить замок, как «самая важная мастер», на чём женский голос с чухонским акцентом настаивал по телефону.

Большая финская деревня Хирвости стояла на пятом километре Колтушского шоссе, неподалёку от Пороховых. Хейфецу случалось выбираться подальше, и это было ему на руку. За выезд заказчики платили дополнительно. Он взял чемоданчик с инструментом и отправился в путь.

Дело было прибыльное. Чухонка-молочница хотела починить замок на сундуке, который ей приспичило запирать. Знать, нашлось что хранить, – она платила щедро. Замок от старости прикипел коррозией и встал камнем. Дело было простое, но муторное. Пока снял, пока разобрал, пока вычистил и шлифанул нулёвкой, смазал, собрал, проверил ключ, – солнце покатилось к закату.

Всё это время в доме крутилась молодая кругленькая бабёнка, бойкая на язык и смазливая. Русская, Машей звать – видать, соседка или подружка, кто этих баб разберёт? Когда хозяйка рассчиталась с мастером, девка тоже засобиралась.

– Пошли вместе? – предложила она, и Хейфец не стал возражать – вместе веселей.

Стоял ранний весенний вечер последнего рабочего дня шестидневки. Хейфец шагал как молодой, удивляясь себе и поглядывая на Машу, с которой полдня перекидывался шуточками.

Она явно ему благоволила.

Душа слесаря пела!

«Что, если её уговорить? – думал Исаак Давидович. – Шмара, как есть, шалашовка деревенская. Пару червонцев дам – и срастётся».

Все горести были позабыты. Впереди маячило настоящее приключение!

– Погуляем, Маша?

Невинный и вполне понятный рабоче-крестьянскому классу вопрос нашёл у спутницы уместный ответ:

– За деньги, Исаак Давыдович, иначе мне стеснительно.

«Стеснительно в средствах живётся», – правильно понял видавший виды слесарь и для приличия уточнил:

– Почём любовь?

– Тридцатка, – быстро ответила Маша, и это убедило его в чистоте её намерений – цена была чуть выше средней, но девка выглядела молодо, едва за двадцать.

Деньги у Хейфеца водились – Зелёный максал по мере реализации, а прямо сейчас в кошельке лежали заработанные у чухонки червонцы.

– Куда пойдём?

– Да в лесок, – стрельнула глазками Маша на Пундоловскую рощу.

– Сыро, – усомнился Хейфец.

– Наше дело молодое – я тебе отсосу, а потом стоя дам.

И слесарь согласился.

Они отошли в лес, но далеко углубиться в мокрые заросли Хейфецу помешал негромкий металлический щелчок.

Исаак Давидович обернулся. Позади стоял – совсем близко – Лабуткин и целился ему в голову из блестящего револьвера.

– Что, старый козёл, допрыгался?

Старый слесарь замер со спущенными штанами и потом, мелко переступая, развернулся.

Лабуткин некоторое время молча взирал на него сверху вниз, а на губах играла брезгливая усмешка.

– Отойди, Маша, – сказал он.

Хейфец всё понял. Он не испугался.

– Что смотришь как солдат на вошь? – напоследок огрызнулся слесарь. – Не нравлюсь?

– Краше в гроб кладут, – процедил высокомерно Лабуткин.

– Краше возле параши. Смотри, сам там не окажись, – продолжал ерепениться Хейфец.

Со стороны могло показаться, что он ещё на что-то надеется. Например, затянуть разговор, а потом бывший подельник раздумает его убивать. Они как-нибудь договорятся, помирятся и, может быть, даже покурят вместе. А тот неловкий факт, что застал подельника со спущенными штанами, можно обратить в шутку.

На секунду так показалось.

Лабуткин выстрелил ему в лоб.

Хейфец грузно повалился навзничь, даже не вякнув.

Маша стояла и смотрела, даже не моргнув.

Лабуткин сунул в карман револьвер. Подошёл, снимая с плеч лямки. Поставил короб на землю. Нагнулся, выдернул из пиджака убитого кошелёк, проверил насчёт часов, не нашёл. Выудил из другого кармана пачку папирос.

– О, шикарно! Пока вас ждал, все свои скурил.

Взвесил за ручку чемоданчик с инструментами.

– Козырная вещь. – В голосе его звучало неподдельное уважение к уникальному набору старого мастера.

Отложил чемоданчик в сторону и принялся стаскивать с трупа валенки.

– Зачем? – удивилась жена.

– На память, – пропыхтел Лабуткин. – Я всегда что-нибудь себе оставляю. Пусть легавые думают, будто за чуни убитые да пару рваных из лопатника какой-то чёрт помойный человека жизни лишил.

– Я заметила.

– Что тогда спрашиваешь? – одной рукой осиливать обувь с пятки было тяжело, но Лабуткин справился.

Он откинул в сторону второй валенок и выпрямился, отдуваясь.

– Прятать не будешь? – кивнула на покойника Маша.

– Я их никогда не прячу. Слишком много чести, – гордо ответил Лабуткин.

На самом деле ему было не справиться. Трупы Алексея и Алевтины с трудом оттащил Зелёный, по снегу и недалеко, исключительно чтобы не отсвечивали на самой дороге.

Маша поняла по-своему.

– Тогда и штаны, – приказала она. – Штаны тоже заберём.

Лабуткин малость обалдел.

– Зачем?

– Мне на память. Со старого козла хоть шерсти клок.

* * *

При обыске штаны нашли в сарае Лабуткиных. Их опознали и подтвердили происхождение подсудимые лица.