За ужин, транспорт, а иногда и квартиру платили промоутеры, так что девушки почти не тратили времени и денег и получали бесплатный доступ к вечеринкам. Особенно модели, ведь считалось, что они настолько красивы, что даже в обычном платье будут круче всех.
Девятнадцатилетняя Ханна утверждала, что на сборы ей требуется пять минут, а все потому, что она не парилась о своей прическе, а в клуб надевала ту же одежду, что носила днем на кастинги. Двадцативосьмилетняя Джейн старалась чуть сильнее, но только потому, что не была моделью, к тому же Энрико недавно посмеялся над ней, так как она была в одном и том же платье в четверг и в воскресенье. Раз в неделю она тратила где-то семьдесят долларов на новые шмотки, которые она могла купить в Zara, двадцать долларов уходило на маникюр, а на такси около сорока. Так что деньги, которые она экономила на вечеринках и ужинах, превышали сумму, которую она тратила на то, чтобы на них попасть.
Но в своих интервью девушки описывали и другие траты, а еще и эмоциональное расстройство от того, что надо соответствовать иерархии ценности других девушек. Реба, например, сразу отметила люксовые аксессуары, которые носили другие:
– Мне кажется, когда я только начала этим заниматься, мне было очень плохо, потому что ты оглядываешься и видишь кого-то с сумкой за пять косарей. – Спустя время она узнала, что у моделей и других сотрудников модной индустрии есть доступ к разнообразным бесплатным модным штукам. – Получается, что не все могут себе это позволить. Но поначалу я ужасно комплексовала, а потом поняла, что далеко не на всех это производит впечатление, – добавила она.
Еще одной трудной задачей было поддержание своей фигуры в хорошей форме. Ханна и еще одна девятнадцатилетняя модель Джилл часто тусовались с Сампсоном и сопровождали его на вечеринках в Хэмптонсе. Они сидели у бассейна с тридцатилетней Оливией, женой Сампсона, смотрели на себя и тела других девчонок вокруг и просто не могли не сравнивать.
– Блин, я из-за этого чувствую себя жирной, – говорила Джилл.
– А я начинаю жутко стесняться, – соглашалась Оливия.
– Да, я тоже, – говорила Ханна, – но в то же самое время я думаю, ну не может быть все так плохо, я же тут с ними. – Они рассмеялись, а потом она продолжила: – Эта тусовка одновременно питает и убивает твою уверенность. То есть в один момент ты такая: «Блин, вот это круто!», а потом «Черт, она же худющая», – сказала Ханна, показывая на девушку у бассейна напротив них.
Оливия особенно ощущала давление, ей важно было выглядеть хорошо, чтобы удерживать внимание мужа-промоутера.
– Меня постоянно окружают сексуальные тела. Я просто обязана быть в своей лучшей форме. Не может же он возвращаться домой к жабе. – В этом мире внутренняя красота не котировалась. – Внутренняя красота, что это? Это когда ты косметику ешь, что ли? – сказала она, а девушки рассмеялись.
А мужчины в свою очередь постоянно говорили про внешний вид девушек, про их фигуру и одежду. Да, чаще всего это были комплименты, но иногда это были самые настоящие оскорбления, которые легко могли ранить. Как-то вечером клиент за промоутерским столиком сказал Ребе, что ей неплохо бы сбросить пару килограммов.
– Это было обидно, – рассказывает она. – Фактически он сказал, что предпочитает сиськи на палках, он реально так сказал. Я с ними больше не ходила никуда. Я вообще была в шоке, что он мне такое сказал.
Другой мужчина на ужине в Каннах во время Каннского кинофестиваля сказал Беатрис, которая на тот момент была студенткой художественного колледжа, что та «компенсирует свое отсутствие блондинистой сексуальности тем, что у нее есть индивидуальность».
– А потом он сравнил меня с девушкой, которая сидела напротив и вообще не разговаривала на английском, зато тоже была блондинкой, но, по его мнению, суперсексуальной. И мне стало ужасно обидно за нее, так что мне пришлось облить его шампанским. Не думаю, что он понял, что это не случайность, но мне было приятно.
Вероятно, из-за того, что присутствие девушек в этой индустрии было возможно только благодаря их красоте, мужчины считали, что можно публично ее обсуждать и критиковать[128].
Поддерживать форму тела со временем становилось все труднее, потому что женская красота зависит от молодости, а еще потому что распитие алкоголя и постоянный недосып уничтожают красоту любого тела. Девушки, с которым я общалась, прекрасно понимали, что недолго могут наслаждаться бесплатным пропуском в мир VIP-тусовок. Все модели сталкивались с этой сложностью из-за разрушительных стандартов модной индустрии, которые тоже фиксировались на женской молодости и красоте. Некоторые девушки врали о том, сколько им лет, чтобы обойти этот момент, но здесь могли возникать другие сложности. Так, я брала интервью у одной тридцатилетней девушки, которая постоянно тусовалась с промоутерами. В клубах она всем говорила, что ей двадцать восемь лет. И она так сильно переживала за свой возраст, что заставила меня написать ей расписку о том, что я ни в коем случае не упомяну в своей книге ее имя.
Чтобы иметь пропуск на бесплатные вечеринки, девушкам нужно было следить не только за телами, но и за своими отношениями, особенно с мужчинами. Промоутеры были экономически замотивированы дружить с девушками, но иногда у девушек появлялись взаимные чувства, как было с Ниной и Тиболтом, Джейн и Селией, Норой и Дре. И порой разобраться, насколько настоящими были эти отношения, было невероятно трудно.
– Считаю ли я, что промоутеры – мои друзья? Нет, – вздыхала Реба, которая уже десять лет тусовалась с одними и теми же промоутерами. – Мне кажется, считать их друзьями по-настоящему трудно. Есть определенные вещи, которыми я никогда с ними не поделюсь.
Например, тем, что ей двадцать восемь лет, а еще ее фамилией, она скрывала эту информацию как от промоутеров, так и в соцсетях.
Чтобы справляться с потенциальной фальшивостью этих отношений, Беатрис делала вид, «что она дурочка», это помогало ей умышленно не знать свою ценность для промоутеров вроде Тоби:
– Я стараюсь многое не знать, просто я не хочу думать о том, что вот я выхожу тусоваться с кем-то, кого считаю своим другом, а он за это заработает двадцать пять долларов. Очень странно об этом думать. Ну и мне неприятно знать, что я обязана пойти куда-то, чтобы кто-то не потерял свои деньги.
На самом деле я обнаружила, что девушки и промоутеры редко делали явными свои мотивы, хотя в интервью они спокойно в этом признавались. Большинство девушек не имели ни малейшего понятия о том, сколько зарабатывали промоутеры. Они редко вникали в финансовые вопросы. А еще многие девушки, с которыми я общалась, считали, что промоутеры зарабатывают намного меньше, чем они зарабатывали на самом деле.
Девушки относились с подозрением не только к промоутерам, но и к другим мужчинам, которых они встречали в клубах. Реба считала, что в Нью-Йорке быть привлекательной женщиной это: «Палка о двух концах. Потому что, с одной стороны, ты получаешь много привилегий вроде бесплатного прохода в клубы и так далее, а с другой стороны, к тебе относятся только определенным образом». Она подозревала, что некоторые из мужчин, с которыми она встречалась, были с ней только из-за ее внешности, то есть она была нужна им исключительно для того, чтобы показать ее на мероприятиях и выходах в свет. Бывшая модель Лаура, а теперь дизайнер ювелирных украшений описывала подобных мужчин неприятным словом modelizer – мужчины, встречающиеся только с моделями.
Точно так же двадцатидвухлетняя Элеонор, выпускница факультета мод, очень критично относилась к мужчинам, которых встречала на вечеринках. Она начала тусоваться, когда была первокурсницей в Parsons School of Design. Ее университетские друзья познакомили ее с миром промоутеров, и, хотя она моделью и не была, все же она была худой и красивой, и рост ее был почти сто семьдесят сантиметров.
– Я всегда носила высокие каблуки, – сказала она, указывая на свои десятисантиметровые туфли от Jeffrey Campbell. Она тусовалась почти каждый вечер, пока училась на первом курсе, так что успела познакомиться почти со всеми фейс-контрольщиками, владельцами клубов и ресторанов, а также с рядом возрастных богатых клиентов. Она описывала этих мужчин-клиентов как «милых ребят, которые не были промоутерами, но очень хотели заказать столик в клубе и очень хотели ходить в четырехзвездочные рестораны со мной и моими подружками, а еще хотели за все платить». Теперь она редко куда-то ходит с промоутерами, потому что они стали преградой на ее пути к эксклюзивной ночной жизни.
И хоть Элеанор самостоятельно, без промоутеров, которые на ней могли бы наживаться, тусуется на ночных вечеринках, она все равно затрудняется дать оценку подлинности ее дружбы с обеспеченными мужчинами. Так было с сорокадвухлетним Заком, косметическим дантистом, которого она описывала сначала как «хорошего друга». Зак был красивым и богатым, а еще у него были шикарные связи с рестораторами и владельцами клубов. Элеанор нравилось с ним тусоваться. Он часто угощал ее ужином и напитками, а иногда они просто смотрели спорт по телику в его апартах. У них не было физической связи, но все же их отношения были похожи на сделку, и это беспокоило Элеанор.
– Приходится говорить себе, что все ок, но Заку сорок, а он предпочитает компанию людей, которые его в два раза моложе. Получается что-то не так, понимаешь? Но я его люблю. Он хороший друг. Он обо мне заботится, и все такое. Но при этом я все время думаю: а если бы я не была худой и симпатичной, он бы стал со мной дружить? Вероятно, нет. И эта мысль всегда существует, живет где-то в моей голове.
Правдивость этих мыслей подтвердилась, когда она захотела пригласить несколько своих подруг из Нью-Джерси, которые выглядели самым обычным образом, пойти с ними на ужин, а Зак отказал ей.
– Такое ощущение, что они даже не хотят, чтобы их просто видели в обществе простых, недостаточно симпатичных для них людей, – говорила она, – это мерзко.
И все же Элеанор продолжала тусоваться с Заком и другими богатыми мужчинами, потому что только так она могла позволить себе посещать первоклассные развлекательные заведения.
– Если бы я могла купить все, что мне вздумается, это было бы совсем другое дело. Но я знаю, как это обойти, понимаешь? Я ведь очень люблю тусоваться. Я обожаю ночную жизнь. Я люблю Нью-Йорк и все такое. И я чувствую, что мне невероятно повезло, потому что я нашла людей, которые в большей степени от меня ничего не ждут, ну кроме моего присутствия.
Поддерживать желанность твоего присутствия – значит наряжаться, надевать туфли на высоченных каблуках, сидеть на диете. Девушки ощущали на себе постоянное давление, потому что надо быть привлекательными, они говорили: «Иначе никто не захочет нас вывести».
И все равно Элеонор говорила:
– Я не считаю, что меня вот прям используют. – Она запнулась и добавила: – Ну понятно, что меня используют, но все используют друг друга, так что.
– А ты их используешь? – спросила я.
– Конечно, я же не могу себе позволить поход в четырехзвездочный ресторан. Я не могу даже позволить свой любимый коктейль в любимом клубе.