Когда Леон сообщил мне о том, что хочет отвезти меня туда, где я ещё не бывала — я совершенно не подумала о том, что этим местом будет самолёт. Но не просто самолёт. А его сердце, голова и душа. Кабина пилотов. Место, в котором принимаются трудные решения, способные сохранить множество жизней. Место, в котором недопустимы ошибки. И место, в котором невозможно ничего изменить, если что-то пошло не так.

Увидев всё это изнутри, я почувствовала не просто восторг. А нечто большее. Что-то, о чём я не смела даже мечтать.

Кабина пилотов была больше, чем я представляла, хотя основное её пространство занимали кнопки и рычаги управления. Всё вокруг светилось, мигало. И я вспомнила слова отца: «самолёт — это не железная машина, а живой организм. И от умения найти с ним общий язык — зависит вся твоя жизнь». Раньше я не придавала этим словам большого значения. Сейчас они по-настоящему обрели смысл.

Леон дал мне несколько минут — насладиться зрелищем, посидеть в кресле первого пилота и почувствовать себя командиром. А потом я пересела в кресло позади него, пристегнула ремни и замерла в ожидании первого в своей жизни полёта не в качестве обычного пассажира.

Отец занял место слева, Леон — справа. И я внутренне задрожала — нервы натянулись как струна. Одно дело сидеть в салоне в ожидании взлёта. И совсем другое — быть участником этого процесса. Да ещё и зная о проблемах со здоровьем папы!

Двигатели завелись с гулким рёвом, и живот сжался от волнения. Взлётная полоса медленно поползла под нами.

— Борт четыре-два-два, разрешаю выруливание на полосу два-семь, — раздался голос диспетчера.

— Четыре-два-два, подтверждаем выруливание на полосу два-семь, — отозвался Леон. Его руки уверенно держали сайдстик, а я, как завороженная, наблюдала за ним и за каждым его движением. Здесь он был совершенно другим — сосредоточенным, уверенным. Почти величественным. Это был не тот Леон, которого я знала. И даже не тот, который в тишине своей комнаты делился со мной своей тайной, рассказывая о проекте. Здесь он был пилотом. И я почувствовала некий укол совести — я настаивала на том, чтобы он занимался тем, чем хочет. А сейчас отчаянно не хотела, чтобы он бросал то, что умеет.

— Контроль скорости, — услышала я голос папы.

— Скорость в пределах нормы, — Леон не отводил взгляда от приборной панели.

Самолёт плавно разгонялся, шасси стучали по неровностям полосы. Каждое движение, каждая вибрация отдавались внутри меня приятными ощущениями. А сердце колотилось так громко, что я была уверена — его слышат все вокруг.

— Скорость сто восемьдесят, — доложил Леон.

— Точка принятия решения.

— Отрыв, — легко произнёс Леон и отвёл сайдстик на себя.

И в этот момент мир словно перевернулся — живот подскочил к горлу, земля стала стремительно удаляться, а облака становились всё ближе и ближе.

— Шасси убрать, — скомандовал Марк.

— Шасси убраны, — Леон щёлкнул переключателем, и я услышала характерный звук прячущихся колёс.

Самолёт продолжал набирать высоту — в кабине было шумно, двигатели ревели. Город внизу превращался в игрушечный макет, дороги в тонкие нити, разрезающие его на квадраты и прямоугольники. А машины и дома стали крошечными точками, постепенно исчезая из вида.

Я не раз летала на самолётах, но такой свободной и маленькой не чувствовала себя никогда.

— Борт четыре-два-два, подтвердите набор высоты на двенадцать тысяч футов, — снова раздался голос из диспетчерской.

— Четыре-два-два, — отозвался Леон, — подтверждаем набор высоты.

И я увидела, как на его лице появилась лёгкая улыбка. Я раньше не видела, чтобы он улыбался так — без сарказма, без вызова. Просто… счастливо.

— Как ощущения? — спросил он, поворачиваясь ко мне. Самолёт уже набрал нужную высоту, и на смену рукам Леона пришёл автопилот.

— Невероятно, — выдохнула я. — Я даже не знаю, какими словами это описать…

— Не нужно описывать, — он посмотрел на меня так, что по спине пробежала мелкая дрожь. — Просто чувствуй.

И я чувствовала. Только кажется не то, о чём говорил Леон.

Я чувствовала его взгляд, который несколько секунд назад скользил по моему лицу. Чувствовала, как бьётся сердце каждый раз, когда он улыбается.

Смотреть на мир из кабины пилота — это тоже особенное чувство. То, которое не каждому дано испытать. Ты не просто смотришь в иллюминатор… Ты будто управляешь небом. Летишь. Паришь над облаками, проблемами…

Я задумалась о том, почему Леон так отчаянно желал бросить это дело. Как можно бросить эту свободу и променять её на что-то ещё?

Я наблюдала за тем, как слаженно работали Марк и Леон — как единый организм. Смотрела на их движения и в какой-то момент обратила внимание на странное поведение Леона.

Он крутил головой, часто моргая. Несколько раз тёр глаза и снова моргал.

— Леон, всё в порядке? — тихо спросила я.

— Да, всё в норме, — отмахнулся он, но в голосе я уловила напряжение.

Я пристально наблюдала за ним ещё несколько минут — его движения стали медленнее. Взгляд — рассеянным. Он снова часто моргал, словно пытаясь сфокусироваться.

— Леон, — я коснулась его плеча. — Что-то не так?

Он молчал, уставившись в одну точку, и с каждой секундой мне становилось всё страшнее.

— Марк, — медленно проговорил Леон, — у меня что-то со зрением. Оно мутнеет.

Отец среагировал мгновенно.

— Возвращаемся в аэропорт. Управление возьму на себя.

Мир вокруг меня замедлился. Я смотрела попеременно то на сосредоточенное лицо отца, то на Леона, который был бледным. Его руки дрожали. С ним точно что-то было не так. Случилось что-то серьёзное.

— Леон, — мягко позвала я, стараясь не подавать виду, что нервничаю. — Что ты видишь?

— Вижу всё, но порой контуры расплываются. Как будто смотришь сквозь туман.

Я почувствовала, как сжалось от страха сердце. Не за себя, не за полёт. За него.

— Леон, скажи мне, когда ты последний раз нормально спал? — внезапно спросил его отец. — И спал ли вообще?

— Когда-то спал, — кивнул Леон. — Но плохо.

— Ты же знаешь регламент?

— Знаю, — буркнул Леон.

— Без справки от окулиста путь на борт самолёта теперь тебе закрыт.

— Отец! — возмущённо воскликнула я. — Как ты можешь сейчас говорить об этом?

— Не вмешивайся в наши дела, Каролина, — отрезал отец. — Пилот несёт ответственность не только за свою жизнь. Но и за чужие жизни. Я не имею права подвергать опасности ни себя, ни Леона. Ни уж тем более пассажиров.

В глубине души я понимала — отец прав. Но сейчас мне хотелось бунтовать. Вместо того, чтобы посочувствовать… Он был строг, даже немного груб. И слишком холоден.

Или мне так казалось только лишь потому, что в дела вмешались чувства?

Мы вернулись в аэропорт раньше времени, и вышли из самолёта, каждый храня своё молчание. Лишь покинув здание аэропорта, отец строго посмотрел на нас обоих:

— Понимаю. Вы оба сейчас расстроены и считаете, что против вас весь мир. Но прошу вас услышать голос разума. Или хотя бы мой голос — Леон, тебе в любом случае нужно сходить к врачу.

Отец немного помолчал и обернулся ко мне:

— А тебе, Каролина, проконтролировать его поход. Или, по крайней мере, заставить его это сделать.

С этими словами он развернулся, оставляя нас наедине.

Холодный ветер трепал мои волосы. От переживаний я не сразу поняла, насколько замёрзла. Зато заметил Леон.

— Ты дрожишь, — тихо произнёс он, накидывая мне на плечи куртку. — Почему ты так легко одета?

— Потому что куртка осталась в кабине самолёта, — так же тихо ответила я. — Я слишком переживала, чтобы вспомнить о такой мелочи.

Его куртка была тёплой и пахла мятой и табаком. И этот запах показался мне сейчас самым родным и уютным.

— Переживала? С тобой в кабине был лучший пилот и его ученик. Даже с мутным зрением я бы сумел посадить этот самолёт.

— Я переживала не за самолёт, Леон. А за тебя.

Он выдохнул и притянул меня к себе, а я уткнулась в его грудь, слушая ритмичное биение его сердца.

— Не бойся, — прошептал он, обнимая меня крепче. — Всё в порядке. Стресс и усталость часто дают о себе знать такими проблемами.

— Обещаешь, что сходишь к врачу? — попросила я.

— Обещаю, — отозвался он. — Завтра же. С самого утра.

— Договорились, — я поёжилась. — А сейчас я хочу лишь одного.

— Поскорее добраться до машины, чтобы согреться?

— Поскорее добраться до твоих губ и поцеловать тебя, Леон Нойманн.

И едва ли его дыхание коснулось щеки, а губы коснулись моих, я почувствовала, что уже согреваюсь. Одним его присутствием в моей жизни.