Ночь опустилась на поместье Варг, как старое ватное одеяло — тяжелая, глухая, беззвездная. Осенний ветер, весь день терзавший голые ветви яблонь, наконец утих, и теперь тишина стояла такая, что я слышала, как потрескивают балки под крышей, остывая после дневного тепла, как шуршат мыши за обшивкой стен, как мерно капает вода из прохудившегося желоба где-то снаружи.

Спать не хотелось.

Я лежала в постели уже третий час, считала овец, считала долги, считала дни до конца фиктивной помолвки — ничего не помогало. Мысли крутились в голове, как белка в колесе, и все они были об одном. О ком? О Грраше.

После ярмарочного скандала прошло три дня. Кузнец Борг, к счастью, отделался легким сотрясением и жесточайшим похмельем, а когда протрезвел, был так пристыжен, что лично пришел в поместье извиняться. Я приняла извинения, но сковороду на видное место повесила — для напоминания. Грраш, разумеется, заметил и одобрил.

— Психологическое давление, — сказал он. — Эффективный инструмент. Согласно параграфу…

— Идите к демонам со своими параграфами, — ласково ответила я.

Он улыбнулся. Я уже почти привыкла к этой улыбке. Почти.

Но сейчас, в три часа ночи, лежа в темноте с открытыми глазами, я прокручивала в голове не улыбку. Я прокручивала его взгляд — тот самый, в проулке, когда он сказал: «Вы перевернули все мои расчеты». И его голос — низкий, спокойный, но с какой-то новой ноткой, которой я раньше не слышала. И то, как он стоял рядом, и запах сандала, и тепло…

Я села на кровати и сбросила одеяло. Хватит. Если я не могу уснуть, нет смысла валяться в постели и мучить себя бессмысленными мыслями. Спущусь в библиотеку, возьму какую-нибудь скучную книгу — по фитосанитарным нормам или по истории землепользования в приграничье — и через полчаса буду спать как младенец.

Библиотека поместья Варг была моей гордостью и моим проклятием. Гордостью, потому что собрание книг, начатое еще моим прадедом, насчитывало почти три сотни томов. Проклятием, потому что книги требовали ухода: их нужно было перекладывать от сырости, протирать от пыли, проверять на жучков. А еще, потому что я никак не могла заставить себя их продать, даже когда нечего было есть. Книги для Варгов всегда были чем-то большим, чем просто имущество. Они были памятью. Душой рода.

Я накинула старый шерстяной халат, нащупала ногами стоптанные тапки и выскользнула в коридор. Половицы скрипнули под ногами, но я знала, куда наступать, чтобы не шуметь — этот навык я отточила еще в детстве, когда тайком бегала на кухню за сладким.

В коридоре было темно и только тусклый лунный свет сочился сквозь пыльное окно в торце. Я шла босиком, держа тапки в руке, и чувствовала босыми ступнями холод старого дерева. Запах сырости здесь был сильнее — штукатурка на стенах пошла трещинами, и в них скапливалась влага. Надо бы заделать до зимы. Надо бы много чего сделать до зимы, но денег на это нет и, скорее всего, не будет. Если только…

Я отогнала мысли о деньгах. Не сейчас. Сейчас главное книга.

Дверь в библиотеку была приоткрыта.

Я остановилась. В щели между косяком и дверным полотном пробивался свет — теплый, дрожащий, явно свечной. Уна никогда не заходила в библиотеку по ночам. Да и вообще редко туда заходила — говорила, что от книжной пыли у нее закладывает нос.

Значит, там был он.

Я осторожно, на цыпочках, приблизилась к двери и заглянула в щель.

Библиотека поместья Варг была небольшой, но уютной — низкий потолок с деревянными балками, стеллажи до самого верха, заставленные книгами в кожаных переплетах, старое кресло с протертой обивкой, маленький столик у окна. Сейчас комната была освещена тремя свечами, расставленными по углам, и от этого казалась теплой и какой-то… интимной.

Грраш сидел в кресле у окна. Он был без сюртука — в одной рубашке, белой, с расстегнутым воротом. Рукава закатаны до локтей, обнажая предплечья — мускулистые, покрытые тонкой сеткой шрамов. Очки лежали на столике рядом с подсвечником. В руках он держал книгу — большую, старую, в темно-коричневом переплете с выцветшим тиснением.

И он читал. Вслух.

Я замерла. Его голос — тот самый, который я привыкла слышать сухим и официальным, — звучал совершенно иначе. Он был низким, глубоким, вибрирующим где-то на грани слышимости. Он произносил слова на незнакомом языке — гортанном, резком, но в то же время певучем, похожем на степной ветер, гуляющий в ковыле. Я не понимала ни слова, но звук этого голоса проникал прямо в грудь, отдавался где-то в солнечном сплетении, заставлял сердце биться чаще.

«Да что со мной такое?» — пронеслось в голове, но я не могла оторваться. Стояла как зачарованная, вцепившись пальцами в дверной косяк, и слушала.

Он читал долго. Несколько минут — а может, и больше, я потеряла счет времени. Его голос то взлетал, то опускался почти до шепота, и в нем слышались интонации, которых я никогда не ожидала от сухого канцелярского работника. Страсть. Печаль. Нежность. Словно он сам был не следователем, а кем-то другим — воином, поэтом, любовником, — тем, кто жил до того, как очки и сюртук заменили ему доспехи.

Наконец он замолчал. Я услышала, как закрылась книга, как скрипнуло кресло, как он встал. Я отпрянула от двери, надеясь скрыться в темноте коридора, но было поздно.

— Госпожа Варг, — произнес он, и его голос снова стал обычным, ровным, спокойным. — Входите. Я знаю, что вы здесь.

Я замерла на полушаге. Попалась. Как девчонка, подслушивающая под дверью. Вот позор-то.

Я толкнула дверь и вошла, стараясь сохранить остатки достоинства.

— Я не подслушивала, — сказала я с порога. — Просто шла мимо. Случайно.

— Конечно. — Он стоял у стеллажа, ставя книгу на место. — И случайно простояли под дверью последние десять минут. Я слышал ваше дыхание.

— У меня был насморк.

— Насморк не вызывает учащенного сердцебиения. А я слышал и его.

Я открыла рот, чтобы возразить, и закрыла. Стыдно-то как. Я чувствовала, как заливаюсь краской от корней волос до кончиков пальцев, и радовалась, что в библиотеке полутьма и он вряд ли это заметит.

— Что вы читали? — спросила я, меняя тему. — Я не поняла ни слова. Это оркский?

— Старостепной. Диалект моего клана. — Он провел пальцами по корешку книги. — Это эпическая поэма. «Сказание о Цветке и Ветре». Ей больше трехсот лет.

— О чем она?

Он помолчал, и на мгновение мне показалось, что он не ответит. Что это слишком личное. Но он ответил.

— О любви. О воине, который полюбил женщину из враждебного племени. И о том, как он прошел через степь, через войну, через смерть, чтобы быть с ней.

Я смотрела на него. Без очков, с расстегнутым воротом, со следами усталости на лице — он выглядел иначе. Моложе? Беззащитнее? Я не могла подобрать слово. Но это был не тот Грраш, который зачитывал мне параграфы за обедом. Это был кто-то другой. Кто-то, кого я еще не знала.

— Я думала, оркские сказания — о битвах, — тихо сказала я. — О героях. О подвигах.

— В основном да. — Он обернулся ко мне. — Но не все. У моего народа есть и другие истории. Их редко рассказывают чужакам.

— Почему?

— Потому что война научила нас прятать слабость. А любовь — это слабость. Так нас учили.

Он произнес это просто, без горечи, но от этих слов у меня что-то сжалось внутри.

— Я не считаю, что любовь — это слабость, — сказала я, и мой голос прозвучал хрипло. — По-моему, это самая большая сила, которая есть.

— Возможно. — Он чуть склонил голову, разглядывая меня с тем самым внимательным, изучающим выражением, от которого я всегда терялась. — Но сила не всегда приносит счастье. Иногда она приносит только боль.

Мы помолчали. Свечи на столике оплывали воском, и свет их колебался от сквозняка, просачивающегося сквозь старые рамы. Тени на стенах дрожали и переплетались.

— Хотите выпить? — вдруг спросил он.

— Что?

— У меня есть бутылка степной браги. Хорошая. Из запасов. Я взял ее с собой… на всякий случай.

— Вы возите с собой бутылку браги на случай допроса?

— На случай бессонницы. — Он чуть улыбнулся. — Я тоже плохо сплю. Особенно в чужих домах.

Я подумала всего секунду. Но решение уже было принято.

— Давайте.

Он кивнул и вышел. Я осталась в библиотеке, стоя посреди комнаты, обхватив себя за плечи. Внутри всё дрожало то ли от холода, то ли от напряжения, то ли от чего-то еще, чему я не могла дать название.

Он вернулся быстро с бутылкой в одной руке и двумя грубыми глиняными кружками в другой. Мы устроились на полу у книжного шкафа, прислонившись спинами к стеллажам. Грраш разлил брагу — густую, темно-золотистую, пахнущую медом, травами и чем-то еще, терпким и пряным.

— За что пьем? — спросила я, принимая кружку.

— За бессонницу, — сказал он. — Она сводит вместе странных людей.

Я фыркнула и отхлебнула. Брага оказалась крепче, чем я ожидала — она обожгла горло и провалилась в желудок горячим комком. Я закашлялась, а Грраш смотрел на меня с легкой улыбкой.

— Осторожнее, — сказал он. — Это не ваш травяной чай.

— Я заметила, — просипела я, вытирая слезы. — Сколько градусов?

— Пятьдесят. Может, чуть больше.

— И вы пьете это… для сна?

— Это помогает расслабиться. А расслабление способствует сну.

— Логично.

Мы выпили еще. Тепло растекалось по телу, развязывая язык и прогоняя остатки неловкости. Я смотрела на Грраша — на его профиль в полутьме, на то, как он держит кружку длинными пальцами, на то, как свет свечей играет на его лице.

— Можно вопрос? — спросила я.

— Задавайте.

— Почему вы ушли с военной службы?

Он долго молчал, глядя в темноту за окном. Я уже решила, что он не ответит, когда он заговорил — тихо, размеренно, словно читая вслух страницу из какой-то невидимой книги.

— Я был хорошим воином. Очень хорошим. Мой отец гордился мной. И мой клан гордился. Я прошел три кампании на южной границе, а потом — Пограничную войну. Я убивал людей. Много людей. Я был быстр, силен и беспощаден. Меня называли Кровавым Клыком.

Я вздрогнула. Это имя я слышала. Его шепотом передавали ветераны, вернувшиеся с границы. Говорили, что Кровавый Клык вырезал целый отряд королевской пехоты в ущелье Трех Холмов. Говорили, что он не оставлял пленных.

— Это были вы? — спросила я.

— Да. — Он не отрывал взгляда от окна. — Ущелье Трех Холмов. Двадцать три человека. Я помню каждого. Помню их лица. Помню, как они кричали. Помню запах крови на снегу.

Я молчала. Внутри росло что-то тяжелое — не страх, нет. Скорее горе. Горе за тех двадцать три человека, за их семьи, за него самого.

— После той битвы, — продолжал он, — меня наградили. Дали звание, земли, уважение клана. А я не мог спать. Каждую ночь видел их лица. И однажды утром я снял доспехи, повесил меч на стену и ушел в канцелярию. Попросил дать мне другую работу. Мне дали из уважения к прошлым заслугам.

— И вы стали следователем.

— Да. Я решил, что лучше защищать закон, чем нарушать его. Что лучше оставлять шрамы на бумаге, чем на телах. — Он наконец повернулся ко мне. — Я устал убивать. Это всё, что я могу сказать.

Он замолчал. Я слышала его дыхание — ровное, спокойное, но внутри у него явно бушевала буря. Я знала это чувство. Я сама так жила годами.

— А я устала терять, — сказала я, и слова вырвались сами собой. — Отца. Мать. Дядю. Поместье почти потеряла. Я всю жизнь теряю людей, которых люблю. Иногда мне кажется, что проще не любить вообще. Так безопаснее.

Он посмотрел на меня. Его глаза были темными в полутьме — почти черными, — и в них читалось что-то, что я не могла назвать. Понимание? Сострадание? Или, может быть, то же самое чувство, которое грызло меня изнутри.

— Это неправильный выбор, — сказал он тихо. — Не любить. Потому что тогда ты теряешь не только других. Ты теряешь себя.

— Вы говорите как философ.

— Я говорю как тот, кто слишком поздно это понял.

Мы замолчали. Тишина в библиотеке была густой, осязаемой. Я слышала, как бьется мое сердце — громко, часто, словно готовое выпрыгнуть из груди. Я смотрела на Грраша, он смотрел на меня. Он сидел близко — ближе, чем когда-либо раньше. Я чувствовала тепло его тела, запах сандала и степной браги, видела каждую черточку его лица.

И что-то между нами изменилось. Что-то, чему я еще не могла дать имя, но что уже не было ни фикцией, ни игрой, ни притворством.

Он протянул руку и осторожно, почти невесомо, коснулся пряди волос, выбившейся из-под моего платка.

— У вас волосы пахнут мятой, — сказал он. — Я заметил это еще на таможне.

— Это шампунь, — прошептала я. — Уна варит. С травами.

— Хороший шампунь.

— Спасибо.

Мое сердце колотилось так, что, казалось, сейчас выпрыгнет из груди. Его пальцы всё еще касались моих волос, и это прикосновение было легче пуха, но я чувствовала его всей кожей. Он наклонился чуть ближе. Я не отодвинулась.

— Арьяна, — произнес он, и мое имя в его устах прозвучало как-то по-новому. Мягко. Тепло. Совсем не так, как раньше.

— Грраш…

Он склонился ко мне. Я видела его лицо совсем близко — серые глаза, темные ресницы, шрам над бровью, подпиленные клыки, которые уже не казались пугающими. Я чувствовала его дыхание на своих губах — теплое, пахнущее брагой и мятой. И я знала, знала наверняка, что сейчас он меня поцелует.

И я хотела этого.

Я закрыла глаза.

Грохот разорвал ночь, как удар грома. Яркая вспышка озарила окно библиотеки, и через секунду весь дом содрогнулся от взрывной волны. Где-то зазвенело разбитое стекло. Книги посыпались с полок. Я вскрикнула и отшатнулась, закрывая лицо руками.

Грраш вскочил мгновенно. Всего секунду назад он был расслабленным, почти уязвимым, а теперь передо мной стоял воин — собранный, напряженный, готовый к бою.

— Что это?! — выдохнула я.

— Восточное поле, — сказал он, глядя в окно. Его лицо окаменело. — Взрыв. Магический. Кто-то подорвал ваши посевы.

— Что?!

Он уже натягивал сюртук — быстро, без суеты, словно делал это сотни раз.

— Оставайтесь здесь.

— Нет!

Я вскочила и схватила его за руку. Он обернулся — и на мгновение в его взгляде мелькнуло то самое выражение, которое я видела минуту назад. Теплое. Живое.

— Это опасно, — сказал он.

— Плевать. Это мое поле. Мое поместье. Я иду с вами.

Он помедлил долю секунды. Потом кивнул.

— Держитесь рядом. И ни во что не вмешивайтесь. У них могут быть сообщники.

— У кого — «у них»?

Но он уже не слушал. Он шагнул в коридор, и я побежала за ним, на ходу завязывая халат и пытаясь понять, что случилось.

Взрыв. На восточном поле. Там, где я когда-то пыталась что-то вырастить. Там, где Грраш брал пробы почвы. Там, где мы стояли в первый день его аудита.

Совпадение?

Нет. Я больше не верила в совпадения.

На лестнице я догнала Грраша и схватила его за локоть.

— Это связано с вашим расследованием? С картелем?

— Возможно, — бросил он на ходу. — Это предупреждение. Или диверсия. Или и то, и другое.

— Предупреждение о чем?

— О том, что мы подобрались слишком близко.

Мы выбежали на крыльцо. Ночной воздух был холодным, но от восточного поля тянуло жаром — там, в темноте, полыхало пламя, озаряя небо оранжевыми отсветами. Запах гари уже достиг поместья — едкий, удушливый, с примесью чего-то химического.

— «Ускоритель роста», — сказала я, чувствуя, как холодеет внутри. — Это он горит. Я узнаю этот запах.

— Да, — сказал Грраш, и в его голосе прозвучала мрачная удовлетворенность. — Кто-то очень не хочет, чтобы я нашел то, что ищу.

Он повернулся ко мне. Свет пожара отражался в его глазах, и они казались не серыми, а золотыми — как у хищника, вышедшего на охоту.

— Вы обещали держаться рядом, — сказал он.

— Я помню.

— Тогда идем.

И мы побежали в ночь — туда, где горело мое поле, мои надежды и, возможно, последний шанс на спасение поместья. А позади, в опустевшей библиотеке, догорали свечи, и на полу стояли две кружки с недопитой брагой, и книга оркского эпоса всё еще хранила тепло его пальцев.