Суббота в приграничье — базарный день.

Эту истину я усвоила еще в детстве, когда мы с отцом ездили в Сухие Камни за мукой и солью. Теперь отец лежал на фамильном кладбище под старым вязом, мука стоила втрое дороже, а соль была на вес серебра. Но традиция осталась: каждую субботу деревня оживала, наполняясь шумом, гамом и запахами, от которых у непривычного человека кружилась голова.

Я стояла у ворот поместья и куталась в плащ. Утро выдалось холодное, по-настоящему осеннее — с колючим ветром, который забирался под одежду и кусал за щеки. Небо было затянуто низкими облаками, похожими на грязную вату, но дождя пока не было, и это уже можно было считать хорошей приметой.

— Вы уверены, что хотите пойти? — спросила я, оборачиваясь к Гррашу.

Он стоял рядом, как всегда, в безупречно отглаженном сюртуке, начищенных сапогах и при очках. На плече у него висела большая плетеная корзина, которую Уна вручила ему со словами: «Раз уж вы здесь живете, будьте полезны». Грраш не возражал. Он вообще редко возражал, когда дело касалось практической пользы.

— Я должен идти, — ответил он. — Согласно протоколу интеграции, совместные появления в общественных местах укрепляют доверие населения.

— К демонам протокол, — сказала я. — Я спрашиваю: вы уверены? Базар — это не трактир. Там будет много людей. Очень много. И не все из них будут рады вас видеть.

— Я осознаю риски. — Он поправил очки, и стекла блеснули в тусклом утреннем свете. — Но я также осознаю, что у вас заканчивается мука, соль и, кажется, чай. Если я не пойду, вы потащите корзину сами. Это нерационально.

— Нерационально, — повторила я, качая головой. — Ну да, конечно. Тогда идемте. Только, ради всего святого, не ешьте посуду у торговцев.

— Это зависит от качества керамики.

— Грраш!

— Я пошутил. — Он чуть заметно улыбнулся. — Учусь. Согласно вашему совету.

Я вздохнула, и первая шагнула на дорогу. В спину мне дул ветер, под ногами хлюпала грязь, а настроение было странным, что-то среднее между тревогой и предвкушением. Тревогой, потому что я знала жителей Сухих Камней и знала, как они реагируют на всё необычное. Предвкушением, потому что, несмотря ни на что, ярмарка есть ярмарка. Даже в самые мрачные времена она оставалась для меня праздником.

Дорога до деревни заняла около часа. Мы шли через пустошь, по разбитой колее, вдоль которой тянулись голые кусты и пожухлая трава. Грраш шагал рядом, и я слышала, как хлюпает грязь под его сапогами. Корзина мерно покачивалась в такт шагам. Мы почти не разговаривали, но молчание было не неловким, а скорее задумчивым. Каждый думал о своем.

По крайней мере, я думала. О том, что уже почти неделя прошла с того злополучного визита к писарю. О том, что слухи о нашей помолвке не утихли, а, наоборот, разрослись, как снежный ком. О том, что Грраш до сих пор не нашел никаких следов «Ускорителя» на моих полях, но всё еще не снял блокиратор с моей руки. И о том, что я больше не вздрагиваю, когда вижу его за завтраком.

Привычка — страшная вещь. Ко всему привыкаешь.

Ярмарка встретила нас шумом за полмили до околицы. Сначала — отдаленный гул голосов, похожий на жужжание пчелиного улья. Потом — отдельные крики зазывал, ржание лошадей, скрип тележных колес. А когда мы вышли на главную улицу, меня накрыло волной запахов: свежий хлеб, копченая рыба, пряности, навоз, сено, дешевое пиво и что-то сладкое, кажется, медовые пряники.

Я невольно улыбнулась. Вот он, базар. Единственное место в уезде, где можно было забыть о долгах, налогах и оркских следователях. Ирония заключалась в том, что именно оркский следователь стоял сейчас рядом со мной.

— Здесь… оживленно, — заметил Грраш, оглядывая толпу.

— Это мягко сказано, — хмыкнула я. — Держитесь рядом. И, пожалуйста, улыбайтесь. Но не слишком широко. И без клыков.

— Без клыков — это сложно. Они у меня есть.

— Тогда просто не показывайте их.

— Постараюсь.

Мы двинулись вдоль рядов. Я шла первой, прокладывая путь сквозь толпу, Грраш следовал за мной, возвышаясь над головами, как маяк. Люди расступались перед ним — кто с любопытством, кто с опаской. Кое-кто уже узнавал «следователя-жениха» и принимался перешептываться. Я ловила обрывки фраз: «…та самая Варг…», «…орк, говорят, у нее живет…», «…а он ничего, высокий…», «…да ты на клыки посмотри!..».

Я стискивала зубы и шла дальше.

У лотка с мукой мы остановились. Торговец — круглолицый мужик в фартуке, перепачканном белой пылью, — заметил Грраша и побледнел, но быстро взял себя в руки.

— Госпожа Варг! — воскликнул он с преувеличенным радушием. — Давненько вас не было! А это, стало быть, ваш…

— Жених, — сказала я ровным тоном. — Старший следователь Грраш. Он помогает мне с покупками.

— П-приятно познакомиться, — выдавил торговец, косясь на Грраша. — Мука нынче хорошая, свежая. Почем берете?

— По обычной цене, — сказала я. — Два медяка за фунт.

— Для вас — полтора, — сказал торговец, не сводя глаз с Грраша. — Из уважения.

Я хмыкнула. Надо же, какая щедрость. Интересно, это уважение ко мне или страх перед моим спутником?

Дальше мы двинулись к лотку с солью. Там повторилась та же сцена: продавец нервничал, косился на орка, но цену сбросил. У лотка с чаем — то же самое. К тому моменту, когда мы дошли до овощных рядов, корзина была уже наполовину полна, а я сэкономила почти пять медяков.

— Вы приносите удачу, — заметила я, обращаясь к Гррашу. — С вами все дают скидки. Надо чаще вас брать на базар.

— Это не удача, — ответил он. — Это страх. Они боятся, что я их съем.

— Ну, после случая с керамикой я бы их поняла.

Он снова улыбнулся, той самой, новой улыбкой, которая уже не вызывала дрожи, а казалась почти… милой. Я поймала себя на мысли, что мне нравится эта улыбка. И тут же одернула себя.

Не время. Не место. Не тот человек.

Мы подошли к лотку с яблоками. Я выбрала несколько штук — для Уны, для пирогов, для Ветки. Пока я расплачивалась, краем глаза заметила, что вокруг нас собирается народ. Не так чтобы толпа, но человек десять-двенадцать — достаточно, чтобы вызвать у меня беспокойство. Они стояли поодаль и переговаривались вполголоса, поглядывая на Грраша.

— Кажется, мы привлекаем внимание, — тихо сказал он.

— Вы привлекаете внимание. Я — просто довесок.

— Вы недооцениваете себя.

Я удивленно взглянула на него, но он уже отвернулся, рассматривая лоток с сушеными травами.

И в этот момент из толпы выступил кузнец.

Звали его Борг. Здоровенный мужик с бычьей шеей, красным лицом и кулаками размером с пивные кружки. В деревне его знали как отличного мастера, но скверного пьяницу. Сейчас он был пьян — я поняла это по нетвердой походке, по мутным глазам и по запаху перегара, который достиг меня раньше, чем он сам.

— Эй! — гаркнул он, останавливаясь в трех шагах от нас. — Это что тут такое? Это что за чудище по нашей ярмарке разгуливает?

Толпа притихла. Я почувствовала, как напрягся Грраш — почти незаметно, но я уже научилась улавливать эти микроскопические изменения в его позе. Легкий разворот плеч. Чуть сдвинутая назад нога. Рука, невольно сжавшаяся в кулак.

— Борг, — сказала я, стараясь сохранить спокойствие. — Иди проспись. Ты пьян.

— Я пьян?! — Он захохотал, и смех его был неприятным, лающим. — Может, и пьян! А ты продажная девка! Орка в дом привела! Род свой опозорила!

Я стиснула зубы. Слова ударили хлестко, как пощечина. Краем глаза я видела, как переглядываются зеваки. Кто-то ухмылялся. Кто-то прятал глаза. Кто-то качал головой.

— Борг, — сказала я тихо, — уйди. По-хорошему.

— По-хорошему? — Он пьяно ухмыльнулся и шагнул ближе. — А если не уйду — что? Твой клыкастый защитит? Пусть попробует! Я таких в Пограничную войну знаешь сколько перебил? Да я…

Он не договорил. Наклонился, зачерпнул ладонью ком грязи с дороги и швырнул в Грраша. Ком ударился о его сюртук, оставив на безупречной серой ткани мерзкое бурое пятно.

Мир замер.

Я смотрела на это пятно — на грязь, стекающую по рукаву, на капли, упавшие на начищенные сапоги. На лицо Грраша — спокойное, бесстрастное, только желваки заходили под скулами. Он не двигался. Он смотрел на кузнеца сверху вниз, и в этом взгляде не было ни гнева, ни обиды. Только холодная, спокойная констатация факта. Так смотрят на препятствие, которое нужно обойти.

— Вы закончили? — спросил он ровным голосом.

— Что? — Кузнец замер с поднятой для нового броска рукой.

— Я спросил, закончили ли вы. Если да, то мы продолжим покупки. Если нет — я подожду.

— Ах ты… — Кузнец побагровел еще сильнее, на шее вздулись вены. — Ты издеваешься? Ты, оркская морда, думаешь, что ты здесь главный? Что ты можешь ходить по нашей деревне, ухмыляться и…

Он снова швырнул грязь. На этот раз ком попал в лицо — прямо по очкам, по переносице, по щеке. Грраш даже не моргнул. Он стоял, как скала, только грязь медленно сползала по его лицу, оставляя грязные дорожки на коже.

И что-то во мне щелкнуло.

Не знаю, что именно. Может быть, этот его взгляд — спокойный, принимающий. Может быть, то, как он не ответил на оскорбления. Может быть, воспоминание о том, как он учился улыбаться перед зеркалом, чтобы не пугать людей. Или о том, как он съел мою тарелку, и мы смеялись. Или о том, как он сказал: «Вы — единственный человек, который не пытается убежать».

Не знаю.

Но моя рука сама потянулась к лотку. Лоток был заставлен кухонной утварью — кастрюли, горшки, сковороды. Я выбрала самую тяжелую — чугунную, с деревянной ручкой, — и взвесила в ладони.

— Арьяна? — начал Грраш, заметив мое движение.

Но я уже не слушала.

Я шагнула вперед, размахнулась и со всей дури врезала кузнецу по голове.

Звук получился отменный — глубокий, утробный, с металлическим отзвуком. Борг пошатнулся, его глаза закатились, и он рухнул на землю, как подкошенный. Сковорода осталась у меня в руках — чуть погнутая, но всё еще пригодная для готовки.

Толпа ахнула.

Я стояла над поверженным кузнецом, тяжело дыша, и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Сковорода в моей руке подрагивала. Капюшон слетел с головы, волосы растрепались. Я оглядела людей, окруживших нас, и увидела их лица — изумленные, испуганные, любопытные.

— Это мой жених! — выкрикнула я, и голос разнесся над площадью, перекрывая шум ярмарки. — Только я имею право доводить его до ручки! Понятно?!

Тишина стояла такая, что было слышно, как ветер шелестит соломой на крышах. Потом откуда-то из задних рядов раздался смешок. За ним — еще один. И еще. Толпа ожила, зашумела, но теперь в этом шуме слышалось что-то другое — не враждебность, а скорее удивленное одобрение.

— Вот это баба! — выкрикнул кто-то.

— Ну, Варг! Ну дает!

— Кузнеца с одного удара! Сковородой!

Я медленно опустила сковороду. Руки всё еще дрожали. Я повернулась к Гррашу — и замерла.

Он смотрел на меня. И в его глазах было что-то совершенно новое — выражение, которого я никогда раньше не видела. Не холодное любопытство, не вежливое равнодушие, не профессиональный интерес. Что-то другое, глубокое, почти обжигающее.

Он не улыбался. Но взгляд — серый, пристальный, с расширенными зрачками — говорил больше, чем тысяча улыбок.

— Госпожа Варг, — произнес он негромко, и в его голосе прозвучала странная, незнакомая интонация. — Вы только что ударили человека сковородой. Ради меня.

— Я ударила его, потому что он был пьяным идиотом, — возразила я, чувствуя, как горят щеки. — При чем здесь вы?

— При том, что вы сказали. — Он снял очки и начал протирать их носовым платком, не сводя с меня глаз. — Вы сказали: «Это мой жених». Вы заступились за меня. Сковородой.

— Это просто подвернулась под руку! Я не планировала!

— Значит, это была импровизация. — Он водрузил очки обратно, и теперь его лицо было чистым, если не считать следа от грязи на щеке. — Тем более впечатляет.

Я не нашлась, что ответить. Просто стояла и смотрела, как он подходит к лежащему кузнецу, наклоняется, проверяет пульс. Движения были быстрыми, профессиональными.

— Жив, — констатировал он. — Сотрясение, возможно, легкое. Но жить будет. У вас хороший удар.

— Спасибо. Я практиковалась.

— На ком?

— На дяде. Когда он не платил по счетам.

Он издал тот самый горловой звук, который означал смех. Потом выпрямился, повернулся к толпе и громко, отчетливо произнес:

— Уважаемые жители Сухих Камней! Прошу прощения за инцидент. Моя невеста немного вспыльчива. Но у нее доброе сердце и очень тяжелая сковорода. Прошу учесть это на будущее.

Толпа снова засмеялась. Кто-то захлопал. Я стояла, сжимая сковороду, и чувствовала, как закипает внутри истерический смех пополам с ужасом. Что я наделала? Я ударила кузнеца! На глазах у всей деревни! Сковородой!

— Пойдемте, — сказал Грраш, беря меня под руку. — Пока он не очнулся и не потребовал компенсации.

— Компенсации? — Я позволила увести себя с места происшествия. — Какой компенсации?

— За моральный ущерб. И за физический. И за испорченную репутацию. Вы ударили его публично. Это унизительно.

— Он первый начал!

— Он кидался грязью. Это несоразмерный ответ.

— А сковорода — соразмерный?

— Вполне. — Он посмотрел на меня сверху вниз. — Грязь смывается. Репутация восстанавливается. А сотрясение мозга — это надолго. Я бы сказал, что вы победили с разгромным счетом.

Я невольно улыбнулась. Дрожь в руках постепенно утихала. Мы шли по боковой улочке, подальше от главной площади, и я слышала, как за спиной постепенно затихает шум ярмарки.

— Я не должна была этого делать, — сказала я наконец. — Это было глупо. Теперь у меня будут проблемы с деревенским советом. Или с уездным управлением. Или…

— Никаких проблем не будет, — перебил он. — Я прослежу.

— Вы? Почему?

— Потому что вы заступились за меня. — Он остановился и повернулся ко мне. — И потому что, согласно статье двадцать седьмой Положения о межрасовых отношениях, любое лицо, препятствующее «культурной интеграции» путем публичных оскорблений, подлежит административной ответственности. Кузнец оскорбил вас и меня. Он препятствовал интеграции. Вы нанесли превентивный удар. В рамках закона.

Я уставилась на него.

— Вы сейчас это придумали?

— Нет. Статья реально существует. Я читал ее вчера. Готовился.

— Вы готовились к тому, что нас будут оскорблять на ярмарке?

— Я готовлюсь ко всему. — Он помолчал. — Но я не ожидал, что вы возьмете сковороду.

— Я тоже не ожидала, — призналась я.

Мы стояли в узком проулке между двумя домами. С одной стороны — глухая стена сарая, с другой — плетень, увитый голыми ветвями. Пахло сеном и осенью. Грраш стоял напротив меня, и его серые глаза смотрели прямо в мои.

— Зачем вы это сделали? — спросил он.

— Я уже сказала: он был пьяным идиотом.

— Это причина. Но не мотив. — Он чуть склонил голову. — Почему вы заступились за меня? Я орк. Я следователь. Я — тот, кого вы должны ненавидеть. Ваш прадед воевал с моим народом. Ваш дед убивал орков. А вы ударили человека сковородой, чтобы защитить меня. Почему?

Я молчала. Потому что не знала ответа. Потому что ответ был где-то глубоко внутри, запутанный в клубок противоречивых чувств, которые я отказывалась распутывать.

— Потому что вы — мой жених, — сказала я наконец. — Фиктивный. Временный. Но жених. И никто не имеет права кидаться в вас грязью. Кроме меня.

— Кроме вас?

— Ну да. — Я пожала плечами, пытаясь скрыть смущение за напускной небрежностью. — Это моя привилегия. Захочу — обругаю. Захочу — сковородой ударю. Но только я. Никто другой.

Он смотрел на меня долгим, изучающим взглядом. Потом снял очки, протер их и снова водрузил на нос.

— Знаете, госпожа Варг, — сказал он негромко, — за тридцать два года моей жизни меня никто не защищал сковородой. Это новый опыт. Я ценю.

— Не за что, — пробормотала я, отводя глаза.

— Нет, есть за что. — Он шагнул ближе. — Вы первый человек за пределами Степи, который увидел во мне не врага. Не чудовище. Не объект для насмешек. А кого-то, кто стоит того, чтобы его защищать.

— Я просто…

— Не перебивайте. Я редко говорю такие вещи.

Я замолчала. Он стоял совсем близко — достаточно, чтобы я чувствовала тепло, исходящее от его тела, и запах сандала, смешанный с запахом уличной грязи.

— Когда я покинул Степь, — продолжал он, — я знал, что здесь меня не ждут. Знал, что люди будут бояться, ненавидеть, презирать. Я был готов к этому. Я думал, что это плата за мир. За то, чтобы мои братья больше не умирали на границе. Но я не был готов к тому, что одна человеческая женщина с дурным характером и тяжелой сковородой перевернет все мои расчеты.

— Какие расчеты? — прошептала я.

— Расчеты вероятностей. Оценку рисков. Анализ…

— Грраш.

Он замолчал. Мы стояли в этом узком проулке, и где-то далеко шумела ярмарка, кричали торговцы, ржали лошади, а здесь, между стеной сарая и плетнем, было тихо и странно спокойно.

— Спасибо, — сказал он просто.

И улыбнулся. Без инструкции. Без напоминания. Без подготовки. Просто улыбнулся и в этот раз улыбка была грустной, почти уязвимой. Так улыбаются люди, которые долго шли в одиночку и вдруг поняли, что кто-то идет рядом.

— Не за что, — сказала я. — Но, если вы еще раз съедите мою посуду, сковорода прилетит и в вас.

— Обещаю есть только керамику, одобренную вами.

— Договорились.

И мы пошли обратно — туда, где шумела ярмарка, продавали муку и соль, сплетничали кумушки и лежал на земле оглушенный кузнец, которому еще только предстояло осознать, что его побила женщина со сковородой.

Я шла и думала: что-то изменилось. Что-то неуловимое, тонкое, как трещинка на старом фарфоре. Я больше не воспринимала Грраша как врага. Как захватчика. Как проблему, от которой нужно избавиться.

Он был кем-то другим.

Кем?

Я еще не знала. Но, кажется, очень скоро узнаю.