Если вы думаете, что самое сложное в фиктивной помолвке с орком — это притворяться влюбленной, то вы глубоко заблуждаетесь. Самое сложное — это совместные трапезы.

До появления Грраша я ела на кухне. Это было удобно: плита рядом, кастрюли под рукой, Уна под боком. Можно было сидеть в старой шерстяной шали, поставив локти на стол, и макать хлеб в похлебку, никого не стесняясь. Но теперь, когда в доме поселился следователь Степной Торговой Гильдии, всё изменилось. Уна и та взбунтовалась.

— Госпожа, — заявила она на пятый день нашего вынужденного сожительства, — так больше нельзя. Вы едите как крестьянка.

— Я и есть почти крестьянка, — возразила я, доедая остатки вчерашней каши прямо из кастрюли. — С поправкой на титул и отсутствие денег.

— Вы дворянка, — отрезала Уна, вырывая у меня кастрюлю. — И теперь вы невеста. Пусть и фиктивная. Если вы будете чавкать над миской, как поросенок, слуги начнут перешептываться. А слухи, знаете ли, доходят до уездного управления быстрее, чем налоговая повестка.

Я вздохнула и признала ее правоту. Уна вообще часто бывала права. Это была одна из самых раздражающих ее черт.

Так в поместье Варг вернулась традиция парадных обедов.

Первый званый обед должен был состояться в пятницу. Уна готовилась к нему как к военной операции: достала из сундуков фамильное серебро (то немногое, что не ушло с молотка), накрахмалила скатерть до состояния фанеры и три часа колдовала над плитой. К полудню по дому расползался такой запах, что даже мой желудок, привыкший к скудной диете, начал подавать признаки жизни.

Я стояла в столовой и смотрела на сервированный стол. Скатерть — белая, в синюю клетку, с вышитыми по краям колосьями. Фамильное серебро — ложки с вензелями Варгов, потемневшие от времени, но старательно начищенные. Фарфоровые тарелки с трещинками, но всё еще элегантные. В центре стола — супница, источающая пар и аромат куриного бульона с клецками.

— Уна, — сказала я тихо, — это великолепно.

— Я знаю, — ответила она, поправляя салфетки. — И не дай вам бог испортить впечатление. Вы должны показать этому орку, что Варги не какие-нибудь голодранцы. Что мы умеем принимать гостей. Пусть даже эти гости — с клыками и в очках.

— С клыками и в очках, — повторила я и невольно улыбнулась. — Звучит как название плохого романа.

— Вот именно. Поэтому ведите себя достойно. Спина прямая, локти убрать, салфетка на коленях. И никаких разговоров о контрабанде за столом.

— А о погоде можно?

— О погоде — желательно.

В этот момент дверь открылась, и вошел Грраш. Он только что вернулся с полей — на его сапогах еще блестела утренняя роса, а к подошвам прилипли травинки. В руках — неизменная папка, из которой торчали какие-то графики. Остановившись на пороге, он обвел столовую взглядом и замер.

— Что-то не так? — спросила я.

— Всё так. Просто… — Он помедлил, подбирая слова. — Я не ожидал, что вы будете сервировать стол с такой тщательностью. Это производит впечатление.

— Это называется «цивилизованный обед», — сказала я с легкой гордостью. — Вы, кажется, любите всё цивилизованное?

— Люблю. — Он осторожно положил папку на свободный стул. — Но я также люблю эффективность. Надеюсь, это не займет много времени. У меня график.

— Ваш график, — сказала я, усаживаясь, — подождет.

Грраш сел напротив. Он двигался аккуратно, стараясь не задеть стол, похоже, уже понял, что старая мебель Варгов не рассчитана на оркскую комплекцию. Стул под ним жалобно скрипнул, но выдержал. Я мысленно похвалила покойного дядю за то, что тот покупал мебель из дуба.

Уна внесла супницу и торжественно водрузила ее в центр стола. Потом вручила Гррашу ложку. Он взял ее — осторожно, двумя пальцами, словно это было не столовое серебро, а какой-то хрупкий магический артефакт. Я наблюдала за ним с возрастающим беспокойством.

— Вы когда-нибудь пользовались ложкой? — спросила я.

— Разумеется. Я ознакомился с инструкцией.

— С инструкцией по использованию ложки?

— С руководством по человеческому столовому этикету. Глава третья, раздел «Суповые приборы». Там подробно описано, как держать ложку, под каким углом зачерпывать жидкость и как подносить ко рту, не проливая.

Я открыла рот. Закрыла. Снова открыла.

— Вы читали инструкцию по супу?

— Это стандартная подготовка, — ответил он с достоинством. — Я не люблю быть неподготовленным.

— Ну хорошо, — сказала я, наливая ему суп. — Показывайте, чему вы научились.

Он взял ложку. Взял правильно, я вынуждена была это признать. Три пальца на ручке, большой и указательный сверху, средний для поддержки. Именно так, как показывала моя гувернантка много лет назад. Я даже немного расслабилась, может быть, не всё так и плохо.

А потом он начал есть.

Первое, что я заметила, так это звук. Громкий, металлический. Ложка стучала о зубы с каждым глотком. Не о зубы вообще, а о клыки. Пусть даже подпиленные, они всё равно были длиннее человеческих, и ложка застревала между ними с неприятным звяканьем.

Второе, что я заметила, так это скорость. Грраш ел так, словно за ним гналась стая волков. Ложка мелькала в воздухе, ныряла в тарелку и взмывала обратно с такой скоростью, что капли бульона разлетались по накрахмаленной скатерти.

Третье — это хватка. Где-то на середине тарелки его пальцы, видимо, забыли про инструкцию. Хватка усилилась, костяшки побелели, и ложка начала гнуться.

— Грраш, — сказала я осторожно, — вы не могли бы есть немного… медленнее?

— Медленнее? — Он поднял на меня взгляд, не переставая зачерпывать суп. — Зачем?

— Затем, что вы разбрызгиваете бульон по всей скатерти. И ваша ложка… она изгибается.

Он посмотрел на ложку. Ложка действительно изогнулась — ручка приняла форму буквы «S», а черпало смотрело куда-то вбок. Грраш нахмурился.

— Это ненадежный инструмент, — сказал он. — У нас в Степи едят из мисок. Деревянных. Они не гнутся.

— У нас тоже едят из мисок, — сказала я. — Но сегодня особый случай. Пожалуйста, просто… аккуратнее.

— Я стараюсь.

Он предпринял еще одну попытку, на этот раз медленнее. Ложка, слава богам, больше не гнулась. Но теперь возникла другая проблема: он держал ее так, словно это был хирургический инструмент. Каждое движение — выверенное, механическое, лишенное какой-либо естественности. Выглядело это так, словно за столом сидит не живой орк, а глиняный голем, которого зачаровали повторять движения из учебника этикета. Он зачерпывал суп под углом ровно в сорок пять градусов (как, наверное, было написано в инструкции), подносил ко рту строго горизонтально и вливал в рот, не касаясь губ.

Я смотрела на это зрелище, и внутри меня боролись два чувства: ужас перед погромом, который он учиняет над сервировкой, и смех, который подкатывал к горлу, как пузырьки в шампанском.

— Может, попробуете вилку? — предложила я, когда с супом было покончено. — Уна приготовила запеченную курицу.

— Вилку? — Он посмотрел на прибор, лежащий слева от тарелки. — В инструкции был раздел о вилках. Глава четвертая, кажется. Но я не дочитал. Там было слишком много подпунктов.

— Ничего страшного. Это просто. Берете вилку, накалываете кусок мяса, подносите ко рту.

— Понял.

Он взял вилку. В его пальцах она выглядела как зубочистка. Он подцепил кусок курицы — осторожно, словно обезвреживал бомбу, — поднес ко рту и…

Хруст.

Вилка переломилась пополам. Зубцы остались в курице. А ручка в его пальцах.

Я закрыла глаза и досчитала до десяти. Открыла. Он всё еще сидел с обломком вилки в руке и смотрел на него с выражением искреннего научного интереса.

— Серебро, — сказал он задумчиво. — Мягкий металл. Не рассчитан на оркскую силу сжатия. Вам следовало предупредить.

— Я не знала, что вы будете сжимать вилку, как вражеское горло! — взорвалась я. — Это столовый прибор, а не оружие!

— Любой предмет может быть оружием при правильном использовании.

— Но вилка — не оружие!

— А зря. — Он отложил обломки в сторону. — У вилки есть острые зубцы. Ими можно наносить колющие удары. В Степи был случай, когда один купец…

— Я не хочу слышать про купца! — Я вскочила и уперла руки в бока. — Я хочу, чтобы вы нормально поели! Без инструкций! Без оружия! Просто взяли и съели то, что приготовила Уна!

Он посмотрел на меня. Потом на курицу. Потом на сломанную вилку. Потом снова на меня.

— Вы разрешаете мне есть руками?

— Да! — Я всплеснула руками. — Ешьте руками! Как все нормальные…

Я осеклась. Слово «орки» уже вертелось на языке, но в последний момент я его проглотила. Поздно. Он всё понял.

— Как все нормальные орки, — закончил он за меня. В его голосе не было обиды, а только холодная, спокойная констатация факта. — Вы это хотели сказать.

— Я не…

— Ничего. Я понимаю. — Он отодвинул тарелку и положил руки на стол. — Вы выросли в культуре, где орки воспринимаются как дикари. Это естественно. Но позвольте мне прояснить одну вещь, госпожа Варг.

Я молчала, чувствуя, как горят щеки.

— Столовые приборы, — продолжал он, — это маркер цивилизации. Не путайте меня с варваром только потому, что ваши вилки сделаны из дешевого серебра и ломаются при минимальном давлении. Я изучаю ваш этикет. Я трачу время на ваши правила. Я даже научился улыбаться, хотя это вызывает у меня лицевые спазмы. И всё для того, чтобы соответствовать. Чтобы не пугать ваших соседей. Чтобы ваша фиктивная помолвка выглядела убедительно.

Он замолчал. В столовой повисла тишина, и в этой тишине я вдруг услышала, как тикают старые напольные часы в углу.

— Простите, — сказала я тихо. — Я не должна была.

— Не должны были. Но сказали. Я принимаю ваши извинения.

Он взял кусок курицы руками. Аккуратно, даже руками он ел аккуратнее, чем я ожидала. Отрывал маленькие кусочки, отправлял в рот, прожевывал. Ни чавканья, ни брызг. Я смотрела на него и думала о том, какая же я всё-таки дура.

— Расскажите мне про Степь, — попросила я, чтобы нарушить неловкое молчание. — Как у вас принято есть?

Он поднял на меня взгляд.

— По-разному. В городах — примерно так же, как у вас. Приборы, салфетки, все дела. Степная аристократия перенимает человеческие обычаи. Говорят, это модно.

— А в деревнях?

— В деревнях едят из общих мисок. Руками или деревянными ложками. Там нет серебра — слишком дорого. Зато есть уважение к еде. Пищу не выбрасывают. Съедают всё до последней крошки.

— Даже кости?

— Кости отдают собакам. Или перемалывают в муку. Или варят из них бульон. У нас говорят: «Всё, что дает земля, должно вернуться в землю, но только после того, как накормит живущих».

Я слушала, и перед моим мысленным взором вставала картина: бескрайняя степь, залитая закатным солнцем. Юрты, дым костров, люди, сидящие вокруг огня. И орки — не дикари, не чудовища, а просто люди. Другие, но люди.

— А что вы едите на праздники? — спросила я.

— На праздники? — Он на мгновение задумался. — Есть одно блюдо. «Тарка» называется. Это целый баран, запеченный в глине с травами и кореньями. Его готовят сутки. А потом разбивают глиняную корку, и все едят руками, прямо от туши. Это… вкусно.

— Звучит как что-то невероятное.

— Так и есть. — Его глаза на мгновение затуманились, наверное, воспоминаниями. — Последний раз я ел «тарку» пять лет назад. На свадьбе моего брата. С тех пор, только полевые пайки и сухие завтраки в канцелярии.

Я вдруг остро, до боли в груди, почувствовала, что ему не хватает дома. Что он — один, среди чужих людей, в чужой стране, где даже вилки ломаются в его пальцах. И он старается. Изо всех сил старается быть «цивилизованным». И никто не говорит ему спасибо.

— Знаете, что, — сказала я, пододвигая к нему блюдо с курицей, — ешьте руками. Серьезно. К демонам этикет. Уна, принеси еще курицы!

— Госпожа! — донесся из кухни возмущенный голос. — Вы же обещали!

— Обещания меняются! — крикнула я в ответ. — У нас сегодня — день Степи. Никаких вилок, никаких салфеток. Только руки и хорошая еда.

Грраш смотрел на меня с выражением, которое я не могла расшифровать. Что-то среднее между удивлением и благодарностью.

— Вы серьезно?

— Абсолютно. Ешьте. Пока горячее.

Он улыбнулся, той самой улыбкой, от которой у меня внутри переворачивался мир. И взял курицу обеими руками.

Остаток обеда прошел на удивление мирно. Я сама, наплевав на Унины протесты, тоже перешла на руки. Мы ели и разговаривали: о Степи, о границе, о смешных случаях из его следовательской практики. Грраш рассказывал удивительно увлекательно — сухо, лаконично, но с тем особым юмором, который я уже начинала узнавать. О том, как один контрабандист пытался выдать партию запрещенных зелий за детское питание. О том, как другой спрятал нелегальные артефакты в чучеле медведя, и оно ожило. О том, как третий, самый наглый, пытался дать взятку лично ему, Гррашу, и предложил в качестве взятки редкую книгу по бухгалтерскому учету.

— И что вы сделали? — спросила я, давясь смехом.

— Взял книгу. — Он пожал плечами. — Она действительно была редкой. А контрабандиста сдал властям. Согласно протоколу, взятка является вещественным доказательством и подлежит конфискации. Книга до сих пор у меня. Очень полезное издание.

— То есть вы взяли взятку и не отпустили преступника?

— Я не брал взятку. Я изъял вещественное доказательство. Это разные вещи.

— И после этого вы говорите, что орки честные?

— Я честен в рамках закона, — сказал он, и в его глазах заплясали чертики. — Закон не запрещает изымать книги.

Я смеялась так, что у меня заболел живот. Уна, выглянувшая из кухни, покачала головой и скрылась обратно, что-то бормоча о «безнадежно испорченном воспитании».

К концу обеда я почти забыла, что он орк. Почти забыла, что он следователь. Почти забыла, что наша помолвка — фикция. Он был просто… Гррашем. Кем-то, с кем можно смеяться, разговаривать, есть курицу руками и не думать о завтрашнем дне.

А потом случилось то, что вошло в хроники поместья Варг как «Инцидент с керамикой».

На десерт Уна приготовила яблочный пирог. Настоящий, с корицей, с медом, с хрустящей корочкой. Я поставила его на стол прямо в форме — старой глиняной посудине, которой пользовалась еще моя бабушка. Глина была обожжена до темно-коричневого цвета и покрыта глазурью с растительным орнаментом.

— Это фамильная форма для выпечки, — сказала я с гордостью. — Ей больше ста лет.

— Выглядит впечатляюще, — сказал Грраш, разглядывая посудину.

— Попробуйте пирог. Уна — гений кулинарии.

Он взял нож. Я уже хотела предупредить его насчет силы сжатия, но он сам спохватился и взял нож двумя пальцами, как пинцет. Отрезал кусок пирога — медленно, осторожно, словно проводил хирургическую операцию. Положил на тарелку. Откусил.

— Вкусно, — сказал он. — Очень.

— Я же говорила!

Он съел еще кусок. Потом еще. Потом задумчиво посмотрел на форму, в которой оставалось примерно полпирога.

— А форма действительно старая? — спросил он.

— Очень старая. Фамильная ценность.

— Из обожженной глины?

— Да. А что?

Он кивнул. И на моих глазах взял форму обеими руками, поднес ко рту и откусил от нее кусок.

Я замерла. Буквально — замерла с открытым ртом, не в силах произнести ни звука. Грраш тем временем прожевал откушенный край формы, проглотил и удовлетворенно кивнул.

— Керамика, — сказал он. — Богата минералами. Кальций, магний, немного железа. Полезно для костей.

— Вы… — просипела я. — Вы только что съели мою тарелку.

— Форму. — Он откусил еще кусок. Хруст керамики на его зубах звучал как гравий под сапогами. — Но да. Я съедаю тарелки. Точнее, те из них, что сделаны из натуральных материалов. В Степи это обычная практика.

— В Степи едят тарелки?!

— Не все. Только бедняки. Или те, кто вырос в деревне. — Он прожевал и снова кивнул. — Я вырос в деревне. У нас каждая миска шла в пищу после того, как из нее съедали основное блюдо. Это экономно. И полезно. Как я уже сказал, минералы.

Я смотрела, как исчезает в его пасти моя фамильная форма для выпечки — та самая, которой сто лет, которую моя бабушка передала моей матери, а та — мне. Я должна была кричать. Должна была возмущаться. Должна была вырвать остатки формы из его рук.

Вместо этого я расхохоталась.

Это был тот самый смех — неконтролируемый, на грани истерики, когда ты уже не понимаешь, плакать тебе или веселиться. Я смеялась, сложившись пополам, уронив голову на стол, и по моим щекам текли слезы. Грраш перестал жевать и уставился на меня с выражением полнейшего недоумения.

— Я что-то сделал не так?

— Нет! — простонала я сквозь смех. — Нет! Вы всё сделали… правильно! О господи, вы съели мою тарелку…

— Форму для выпечки, — поправил он.

— Форму! Вы съели мою форму! Которой сто лет!

— Она была очень вкусная. — Он посмотрел на остатки формы в своих руках. — Пирог тоже. И керамика. Хотите кусочек?

Он протянул мне обломок. Я посмотрела на обломок. На его лицо — серьезное, но с проблеском чего-то похожего на озорство в глубине глаз. И поняла, что он меня разыгрывает. Не весь обед, конечно, — тарелку он действительно съел, — но сейчас он точно надо мной смеялся.

— Вы невозможны, — сказала я, всё еще всхлипывая от смеха.

— Я знаю. — Он улыбнулся. — Но вы сами сказали: «ешьте как нормальный орк». Я ем.

— Я имела в виду — руками! А не керамику!

— Руками — это скучно. Керамика добавляет текстурного разнообразия.

И я снова расхохоталась. На этот раз — вместе с ним, потому что он тоже издал странный горловой звук, который, как я уже знала, означал смех.

Из кухни выглянула Уна. Увидела меня, рыдающую от смеха над столом. Увидела Грраша с обломками фамильной формы в руках. Увидела крошки керамики на скатерти. И молча ушла обратно, даже не спросив, что случилось. Наверное, за эти дни она уже привыкла к тому, что в доме Варгов нормальности не осталось вовсе.

Когда я наконец отсмеялась и вытерла слезы, Грраш аккуратно сложил оставшиеся осколки на край стола.

— Я возмещу ущерб, — сказал он. — Куплю вам новую форму. Или несколько. Или целый сервиз.

— Не надо, — сказала я, всё еще улыбаясь. — Это была старая вещь. Может, пришло время для чего-то нового.

— Как скажете. — Он помолчал. — Но должен заметить, что это был лучший обед за последние пять лет.

— Потому что вы съели тарелку?

— Потому что вы смеялись.

Я опустила глаза. На скатерти темнели пятна от бульона, валялись хлебные крошки и маленькие кусочки керамики. Все правила этикета были нарушены. Уна, наверное, меня убьет. Но почему-то сейчас, в этот самый момент, мне было абсолютно всё равно.

— Знаете, что, — сказала я. — У нас в Степи говорят…

— В Степи? — Он поднял бровь.

— Ну, теперь это и моя степь тоже. Так вот, у нас говорят: «Лучший обед — тот, после которого остается только посуда».

— А после нашего не осталось и посуды, — заметил он.

— Именно. Значит, это был идеальный обед.

Он кивнул — серьезно, торжественно, словно я произнесла какую-то глубокую философскую истину. А потом улыбнулся. Без подготовки, без напоминания, без инструкции. Просто улыбнулся — широко, открыто, с тем самым теплом, от которого у меня перехватывало дыхание.

И я вдруг подумала, что, может быть, бабушкина форма была не такой уж большой потерей.

В конце концов, посуда — это всего лишь посуда. А хороший обед с хорошим… с хорошим кем? С хорошим орком? С хорошим следователем? С хорошим другом?

Я еще не знала ответа на этот вопрос. Но, кажется, начинала его искать.