Прошло три дня с того самого вечера в трактире, а я всё еще не могла привыкнуть к мысли, что теперь я — «невеста» оркского следователя.

Эта мысль настигала меня в самые неожиданные моменты. За утренним чаем. При взгляде в зеркало. Когда я спускалась в погреб за картошкой и натыкалась на аккуратно расставленные вдоль стены мешки с уликами, которые Грраш методично собирал по всему поместью. «Для сравнительного анализа», — пояснил он, когда я спросила, зачем ему понадобились образцы почвы с моего огорода.

Впрочем, должна признать, жить с ним было… терпимо. Почти.

Он вставал рано, еще до рассвета. Я слышала, как скрипят половицы на втором этаже, как льется вода в умывальнике, как он спускается по лестнице — размеренно, без суеты, словно отсчитывая ступени. К тому моменту, когда я выползала к завтраку, он уже успевал проверить все поля, составить график замеров магического фона и накормить мою старую кобылу Ветку, которая неожиданно прониклась к нему симпатией и теперь ходила за ним хвостом, как собачонка.

— Вы подкупили мою лошадь, — сказала я как-то утром, глядя в окно на эту идиллическую картину.

— Я предложил ей яблоко, — ответил Грраш, не отрываясь от своих бумаг. — Это не подкуп. Это рациональное распределение ресурсов.

— Яблоко? — Я подняла бровь. — В октябре? Где вы взяли яблоко?

— Нашел в саду. Под деревом. Оно было перезрелым и частично подгнившим, но лошадь не возражала.

— Вы скормили моей лошади гнилое яблоко?!

— Я скормил вашей лошади органический продукт с высоким содержанием клетчатки, — поправил он, поднимая на меня взгляд поверх очков. — Она осталась довольна. В отличие от некоторых присутствующих.

Я хмыкнула и отвернулась, пряча улыбку. Вот что меня больше всего раздражало в этом орке, так это то, что он был неуязвим для моих нападок. Я пыталась его задеть, уколоть, вывести из себя, а он просто отвечал мне той же вежливой сухостью, но с таким непробиваемым спокойствием, что вся моя ярость разбивалась о него, как волны о скалу. Иногда мне казалось, что ему даже нравится эта словесная игра. Что он получает удовольствие, глядя, как я кипячусь и пытаюсь найти брешь в его броне.

Но по-настоящему проблема обнаружилась не за завтраком, а несколько дней спустя, когда в поместье начали захаживать соседи.

До «помолвки» соседи обходили мое поместье стороной. Кому охота связываться с нищей ведьмой, у которой вот-вот отберут землю? Но теперь, когда прошел слух о «культурной интеграции», всё изменилось. Любопытство пересилило страх. Сначала заглянула жена кузнеца, якобы за рецептом мази от ревматизма. Потом мельник с супругой — «просто проезжали мимо». Потом еще кто-то, и еще, и вскоре я поняла: деревня хочет посмотреть на жениха.

И вот тут-то начались настоящие сложности.

Первой ласточкой стала госпожа Тисса, вдова аптекаря, дама лет шестидесяти, с острым носом, еще более острым языком и способностью появляться в самый неподходящий момент. Она заявилась в четверг, ближе к полудню, когда я как раз пыталась объяснить Гррашу, что не стоит зачитывать вслух параграфы Торгового уложения за обедом.

— Можно я просто поем? — спросила я, отодвигая тарелку. — Без параграфов?

— Параграфы способствуют пищеварению, — ответил он, переворачивая страницу. — Согласно исследованию Степного Института Физиологии, умственная активность во время приема пищи улучшает усвояемость на двенадцать процентов.

— Я не хочу усваивать пищу на двенадцать процентов лучше. Я хочу есть в тишине.

— Тишина — это неэффективное использование времени.

Я уже открыла рот, чтобы ответить что-нибудь резкое, когда в дверь постучали. Уна пошла открывать и через минуту в столовую вплыла госпожа Тисса, благоухая лавандой и любопытством.

— Арьяна, дорогая! — Она раскинула руки, словно мы были лучшими подругами, хотя до этого момента она называла меня не иначе как «эта девица Варг». — Я так рада тебя видеть! А это, должно быть, твой суженый?

Грраш поднялся из-за стола. Весь его вид — от безупречно отглаженного сюртука до аккуратно подпиленных клыков — выражал готовность к социальному взаимодействию. Но я-то уже знала, что скрывается за этим фасадом.

— Старший следователь Торговой Гильдии Степи, Грраш, — представился он с вежливым полупоклоном. — Рад знакомству.

И улыбнулся.

Я в ужасе зажмурилась.

Когда я снова открыла глаза, госпожа Тисса стояла, прижав руку к груди, и была белее мела. Ее губы дрожали. В глазах застыл страх пополам с изумлением.

— Ох, — выдохнула она. — Какой… э-э… выразительный молодой человек. Очень… выразительный.

Я перевела взгляд на Грраша. Он всё еще улыбался, а вернее, делал то, что считал улыбкой. Его губы растянулись в стороны, обнажая оба ряда подпиленных клыков. Глаза при этом оставались совершенно неподвижными, холодными, оценивающими. Выглядело это так, словно он собирается откусить кому-то голову, но еще не решил, кому именно.

— Спасибо, — сказал он. — Я практикуюсь.

— В чем? — прошептала госпожа Тисса.

— В выражении дружелюбия. Согласно протоколу межрасового общения, параграф сорок седьмой, пункт «б», представитель нечеловеческой расы должен демонстрировать мимические сигналы, понятные человеческому окружению. Я изучаю.

— Изучаете, — слабым голосом повторила вдова.

— Да. Улыбка — это универсальный маркер неагрессивных намерений. Я тренируюсь перед зеркалом. Ежедневно. По пятнадцать минут.

Госпожа Тисса попятилась к двери.

— Что ж… это очень… похвально. Очень. Мне, пожалуй, пора. Арьяна, дорогая, я зайду в другой раз. Когда у тебя будет… меньше дел.

Она исчезла быстрее, чем я успела сказать «до свидания». Дверь захлопнулась, и в столовой воцарилась тишина.

Я медленно повернулась к Гррашу. Он всё еще стоял с этой жуткой улыбкой на лице и смотрел на дверь с выражением искреннего недоумения.

— Вы можете перестать? — спросила я.

— Что перестать?

— Улыбаться.

Он послушно опустил уголки губ. Лицо вернулось к своему обычному спокойно-нейтральному выражению.

— Она ушла, — констатировал он. — Я сделал что-то не так?

Я медленно опустилась на стул и закрыла лицо руками.

— Вы… — начала я и замолчала, потому что меня душил смех. — Вы…

— Я следую протоколу.

— Ваш протокол, — сказала я, отнимая руки от лица и всё еще давясь смехом, — создан для того, чтобы пугать людей до смерти. Вы не улыбались. Вы показывали оскал.

— Оскал? — Он нахмурился. — Но я обнажил зубы. Это стандартная процедура.

— У людей обнажение зубов означает агрессию, — объяснила я, отсмеявшись. — Если только это не легкая улыбка. Легкая. Понимаете? Без клыков. Без напряжения. Просто чуть-чуть приподнять уголки губ. Вот так.

Я продемонстрировала. Он смотрел на меня с таким вниманием, словно я объясняла ему устройство сложного магического механизма.

— Уголки губ вверх, — повторил он. — Без клыков. Без напряжения.

— Именно.

— Я буду тренироваться.

— Да уж пожалуйста. Иначе к концу недели от нас сбежит вся деревня.

Он кивнул — серьезно, деловито, словно получил важное служебное задание. И отправился наверх, в свою комнату, где, как я подозревала, стояло то самое зеркало, перед которым он тренировался ежедневно по пятнадцать минут.

Вечером того же дня я сидела в гостиной (всё еще полуразрушенной после нашей магической дуэли) и штопала старую шаль. Грраш сидел напротив, в кресле, с неизменной папкой на коленях, и писал. Свет масляной лампы падал на его лицо, смягчая резкие черты, и я вдруг поймала себя на том, что разглядываю его — не как врага, не как захватчика, а просто как… человека? Орка? Кого-то, кто сидит в моей гостиной и пишет отчет, и это кажется почти нормальным.

— Вы сегодня не тренировались, — сказала я, отрывая нитку. — Перед зеркалом.

— Тренировался, — ответил он, не поднимая головы. — Утром. Результаты неудовлетворительные.

— Почему?

— Потому что я не вижу разницы между улыбкой и оскалом. Для меня это одно и то же.

— Тогда попробуйте не перед зеркалом, — предложила я, откладывая шитье. — Попробуйте на мне.

Он поднял голову. В его глазах мелькнуло что-то, может быть, любопытство. Может быть, настороженность.

— На вас?

— Да. Смотрите на меня и улыбайтесь. Если я отшатнусь, значит, оскал. Если нет, то улыбка.

Он помедлил. Потом отложил ручку и бумаги, снял очки, аккуратно сложил их на подлокотник кресла и повернулся ко мне всем корпусом.

— Хорошо, — сказал он. — Приступим.

Я пожалела о своем предложении уже через секунду. Когда он смотрел на меня вот так — прямо, без стеклянной преграды, — его взгляд был слишком интенсивным. Слишком… голым. Я чувствовала себя бабочкой, приколотой к листу бумаги.

— Начинайте, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Он начал.

Первая попытка — тот самый оскал, от которого утром сбежала госпожа Тисса. Я вздрогнула и выставила вперед руку.

— Стоп. Это оскал.

— Ясно. — Он вернулся к нейтральному выражению. — Попробую иначе.

При второй попытки он почти не разомкнул губ, только чуть-чуть приподнял уголки. Получилось что-то среднее между ироничной усмешкой и гримасой боли.

— Уже лучше, — сказала я. — Но вы похожи на человека, у которого болит зуб.

— У меня не болят зубы.

— Я знаю. Но выглядит именно так. Попробуйте расслабить челюсть.

Третья попытка. Четвертая. Пятая. Я считала их машинально, наблюдая, как его лицо меняется от жуткого оскала до почти-улыбки, которая всё равно была какой-то неправильной, механической, как у куклы.

— Может, вам нужно думать о чем-то приятном? — предложила я. — Когда люди улыбаются, они обычно думают о чем-то, что их радует.

— О чем-то приятном, — повторил он. — Например?

— Не знаю. О вкусной еде. О хорошей книге. О… о любви. О женщине.

Он посмотрел на меня и в его взгляде мелькнуло что-то такое, отчего у меня перехватило дыхание. Всего на миг, но этого хватило, чтобы по спине пробежал холодок, а щеки залило жаром.

— О женщине, — сказал он задумчиво. — Хорошо. Я попробую.

И он улыбнулся.

Это была не та жуткая гримаса, которую он демонстрировал утром. И не механическая полуулыбка. Это была настоящая улыбка, сдержанная, чуть кривоватая, но живая. Его глаза потеплели, морщинки в уголках обозначились резче, и я вдруг поняла, что он красив. По-настоящему красив, не как человек, не как орк, а просто… как он сам. Как Грраш.

— Получилось, — выдохнула я. — Вот так. Именно так.

— Правда? — Он склонил голову, и улыбка стала чуть шире. — Я думал о вас.

Тишина рухнула, как молот. Я смотрела на него — на его улыбку, на его глаза без очков, на его лицо, которое вдруг стало совершенно другим, — и не могла произнести ни слова. Внутри что-то дрожало тонко, испуганно, словно натянутая до предела струна.

— Это была шутка, — добавил он через мгновение, и улыбка исчезла. — Я пошутил. Согласно параграфу пятьдесят второму Инструкции о межрасовом общении, юмор способствует снятию напряжения.

— Вы… — Я сглотнула. — Вы пошутили.

— Да. Удачно?

Я не ответила. Просто встала, пробормотала что-то про поздний час и почти бегом поднялась в свою комнату. Заперла дверь, прислонилась к ней спиной и стояла так несколько минут, пытаясь унять бешеное сердцебиение.

«Я думал о вас».

Дурак. Какой же дурак.

И почему от этих слов, сказанных в шутку, мне так тепло?

На следующее утро я решила, что тренировки нужно продолжить, но уже в практических условиях.

— Сегодня мы идем в деревню, — объявила я за завтраком. — Рынок, лавки, прогулка по главной улице. Люди должны видеть нас вместе. И вы должны улыбаться. Много.

Грраш поднял бровь.

— Много — это сколько? В минутах?

— Не в минутах. В ситуациях. Когда кто-то с вами здоровается, то улыбайтесь. Когда кто-то говорит комплимент — улыбайтесь. Когда ребенок машет рукой — улыбайтесь.

— А когда кто-то пытается меня ударить?

— Тогда не улыбаетесь. Тогда можно оскал.

— Понял.

Я не была уверена, что он действительно понял. Но выбора не было — в конце концов, мы должны были играть влюбленную пару, а влюбленная пара, в которой один из партнеров скалится на прохожих, вызывает подозрения.

Деревня встретила нас настороженным любопытством. Слух о «жуткой улыбке следователя» уже разошелся, и теперь каждый второй прохожий косился на Грраша с опаской, ожидая, что он вот-вот кинется на кого-нибудь. Я шагала рядом, чувствуя себя укротительницей дикого зверя.

— Доброе утро, госпожа Варг! — Трактирщик высунулся из дверей своего заведения. — И вам, господин следователь, доброе утро!

Грраш повернулся к нему. Я затаила дыхание.

И он улыбнулся.

Не оскалился, а именно улыбнулся. Сдержанно, вежливо, с легким наклоном головы. Трактирщик, ожидавший чего-то более… кровожадного, удивленно заморгал, но улыбнулся в ответ.

— Доброе, — сказал Грраш. — Прекрасная погода.

— Д-да, — пролепетал трактирщик. — Осень нынче теплая.

Мы двинулись дальше. Я не могла сдержать улыбку — на этот раз гордую.

— У вас получилось, — шепнула я, когда мы отошли на достаточное расстояние. — Я же говорила! Практика и всё получится.

— Я думал о вас, — сказал он.

Я споткнулась на ровном месте.

— Что?!

— Это помогает, — пояснил он, даже не глядя в мою сторону. — Ваш вчерашний совет. Я думаю о вас, и улыбка получается естественной. Это логично: вы единственный человек в моем нынешнем окружении, который не пытается убежать при виде меня. Вы вызываете… положительные ассоциации.

— Положительные ассоциации, — повторила я деревянным голосом.

— Да. И еще вы постоянно спорите со мной. Это забавно.

— Забавно?!

— Тише. На нас смотрят.

Я огляделась. Действительно, у лавки зеленщика стояла компания кумушек, которые с живым интересом наблюдали за нашим передвижением. Я взяла себя в руки, нацепила на лицо светскую улыбку и взяла Грраша под руку.

Он не отстранился. Его рука была теплой и твердой, и я почувствовала, как под тканью сюртука перекатываются мышцы. Воин, вспомнила я. Он был воином. Может быть, очень хорошим.

— Вы дрожите, — заметил он негромко.

— Холодно.

— Температура воздуха десять градусов выше нуля. Это не холодно для человека вашей комплекции.

— Я мерзлявая, — отрезала я. — И вообще, вы обещали улыбаться, а не анализировать мою комплекцию.

— Я могу делать и то, и другое. Я многозадачный.

Я фыркнула. Он улыбнулся, той самой, новой улыбкой, от которой у меня внутри что-то переворачивалось. Кумушки у лавки зашептались громче.

— Кажется, они одобряют, — заметил Грраш.

— Кажется.

— Хотите, я им помашу?

— Не надо.

— Почему?

— Потому что, если вы им помашете, они могут решить, что это какой-то оркский боевой жест, и разбегутся.

— Логично.

Мы прошли через всю деревню от трактира до мельницы и обратно. По дороге Грраш улыбнулся еще несколько раз: мельнику, детям, игравшим у колодца, старой знахарке, которая вышла на крыльцо подышать воздухом. И каждый раз у него получалось. Не идеально — пару раз выходил всё тот же механический оскал, — но в целом прогресс был очевиден.

— Вы делаете успехи, — сказала я, когда мы вернулись к воротам поместья. — Еще неделя и станете самым обаятельным орком в уезде.

— Это входит в мои планы, — ответил он серьезно. — Обаяние — полезный инструмент. Согласно…

— Нет, — перебила я. — Только не параграф. Умоляю.

Он замолчал. Потом посмотрел на меня и улыбнулся. Без подготовки, без напоминания, без «я думаю о вас». Просто улыбнулся — легко, почти незаметно, одними уголками губ.

И от этой улыбки у меня замерло сердце.

— Хорошо, — сказал он. — Без параграфов.

Вечером того же дня я спустилась в кухню и застала Уну, которая сидела за столом и смотрела в одну точку с таким выражением, словно увидела привидение.

— Что случилось? — спросила я, наливая себе чай.

— Ваш жених, — сказала Уна.

— Ну? Что он опять натворил?

— Ничего. — Она покачала головой. — В том-то и дело, что ничего. Я поднималась к нему в комнату, простыни поменять. А он стоял перед зеркалом. И улыбался. Сам себе.

Я поперхнулась чаем.

— И?

— И это было… — Уна замялась, подбирая слово. — Жутковато. Но в то же время… мило. Он так старался, госпожа! Стоял перед зеркалом и говорил: «Уголки губ вверх. Без напряжения. Думай о положительных ассоциациях». А потом улыбнулся и у него почти получилось. Почти как у человека.

Я молчала, пряча улыбку в кружке с чаем.

— А потом, — продолжала Уна, — он меня заметил. В зеркале. И спросил: «Как вам моя улыбка? Искренне ли она выглядит?». И я…

— Что ты?

— Я потеряла сознание, — призналась Уна с глубочайшим стыдом. — Прямо там. На пороге. Грохнулась в обморок.

Я представила эту картину: Уна, падающая на пол с кипой свежих простыней, и Грраш, стоящий над ней с выражением вежливого недоумения на лице. И не выдержала расхохоталась в голос, согнувшись пополам, уронив голову на сложенные руки.

— Ой, не могу, — простонала я сквозь смех. — Уна, прости… прости, я не должна смеяться… но это же… это просто…

— Смейтесь, госпожа, — мрачно сказала Уна. — Смейтесь. А я теперь до конца жизни буду помнить, как меня до обморока довел орк, который хотел выглядеть дружелюбным.

— А он? Что он сделал?

— Когда я очнулась, он сидел рядом и обмахивал меня полотенцем. И спрашивал, с тем же самым выражением, не нужна ли мне медицинская помощь. И знаете, что самое страшное?

— Что?

— Он был искренен. По-настоящему искренен. Ему действительно было не всё равно.

Я перестала смеяться. Подняла голову и посмотрела на Уну.

— Правда?

— Правда, госпожа. — Она вздохнула. — И это… это сбивает с толку. Я всю жизнь боялась орков. Мой отец воевал с ними. Мой брат погиб на границе. А этот стоит перед зеркалом и учится улыбаться, чтобы не пугать соседей. Разве так бывает?

Я не ответила. Потому что сама не знала ответа.

В ту ночь я долго не могла уснуть. Лежала в постели, смотрела в темный потолок и думала о том, как меняется мир. Мой прадед убивал орков. Мой дед их ненавидел. А мой отец их боялся. А я… я учу одного из них улыбаться. И у меня почему-то теплеет на сердце, когда у него получается.

Где-то наверху скрипнула половица. Грраш еще не спал, наверное, писал свои бесконечные отчеты. Или стоял перед зеркалом, тренируя улыбку. Или просто сидел у окна и смотрел на звезды так же, как я сейчас смотрела в потолок.

«Я думаю о вас и улыбка получается естественной».

Я натянула одеяло до подбородка и закрыла глаза. Завтра будет новый день. Новые тренировки. Новые соседские визиты. Новые улыбки.

И, может быть, новые открытия — о нем, о себе, о странном и неожиданном мире, в котором орк может быть нежным, а ведьма — счастливой.