Поместье Варг умирало.

Не быстро, не героически — не так, как умирают солдаты на поле боя, сжимая в руках знамя. Оно умирало медленно, мучительно, по-стариковски: с проседающими балками, осыпающейся штукатуркой и запахом сырости, который не могли вытравить никакие травы. Я знала этот запах с детства — он въелся в стены задолго до того, как я унаследовала титул. Задолго до того, как дядя слег с лихорадкой и уже не поднялся. Задолго до того, как я осталась одна.

Я проснулась от холода.

Октябрь в приграничье — это не золотая осень с кленовыми листьями и уютным дымком из труб. Октябрь в приграничье — это серое небо, моросящий дождь и ветер, который завывает в щелях рассохшихся рам, как голодный пес. Я лежала под тремя одеялами, натянув их до подбородка, и смотрела, как изо рта вырывается пар.

— Твою ж…

Я резко села, сбрасывая одеяла. В комнате было темно — свеча, которую я забыла задуть перед сном, давно догорела, оставив только лужицу воска на прикроватном столике. Я поежилась, нащупала босыми ногами стоптанные шерстяные тапки и подошла к окну.

За окном был туман. Густой, белесый, почти осязаемый. Он клубился над землей, заползая в овраги, окутывая стволы старых яблонь, которые тянули к небу скрюченные ветви, похожие на пальцы нищенки. Сад был заброшен еще при дяде, и с тех пор никто не ухаживал за деревьями. Яблоки падали на землю и гнили, удобряя почву для будущего урожая, который никто не соберет.

Я прислонилась лбом к холодному стеклу.

В дальнем конце сада, за покосившейся оградой, темнели поля. Мои поля. Мои, но одновременно уже не мои. Шесть акров пахотной земли, которую мой прадед получил за службу короне, а мой дед засеивал пшеницей и ячменем. Сейчас на этих полях рос только чертополох, да и тот какой-то чахлый.

Я отвернулась от окна, подошла к умывальнику и плеснула в лицо ледяной водой. Помогло. Мысли прояснились, хотя общая картина от этого яснее не стала, а, наоборот, сделалась еще мрачнее, как если бы кто-то взял и старательно обвел углем все трещины в моей жизни.

Вчерашний побег с таможни казался полузабытым кошмаром. Я помнила его урывками: дым, крики, колючие кусты, раздирающие плащ, долгая дорога в обход по оврагам, чтобы не оставить следов. Поместье встретило меня тишиной и темнотой. Я забралась в постель, не раздеваясь, и провалилась в сон, больше похожий на обморок.

А сегодня наступило сегодня. И вместе с ним — последствия.

Я натянула шерстяное платье (темно-зеленое, поношенное, с заплаткой на локте), заколола волосы костяным гребнем и спустилась вниз.

Кухня поместья Варг когда-то была сердцем дома. Огромная печь, сложенная из красного кирпича, занимала целую стену. Над печью висели пучки сушеных трав, источавших тонкий аромат мяты, шалфея и еще чего-то, кажется, полыни. Массивный дубовый стол, за которым когда-то собиралась вся семья, теперь был пуст, если не считать кружки с отбитой ручкой и тарелки с засохшими хлебными корками.

За столом сидела Уна.

Уна была моей единственной служанкой, и, по совместительству, моим единственным другом. Ей было далеко за пятьдесят, но выглядела она старше: лицо изрезано морщинами, руки были узловатые, с набухшими венами, спина сгорблена годами работы на чужих кухнях. Она служила в поместье еще при моем дяде, а до того — при моем деде. И, похоже, твердо решила пережить здесь всех Варгов до единого.

— Доброе утро, госпожа, — сказала она, не поднимая головы.

Перед ней лежала стопка бумаг, и она перебирала их с таким видом, словно это были не счета и долговые расписки, а змеи, которые могут укусить в любой момент.

— Доброе, — буркнула я, наливая себе чай.

Чай был жидкий, заварку экономили уже вторую неделю. Я сделала глоток, поморщилась и села напротив Уны.

— Что у нас плохого?

— Всё.

— А хорошего?

— Хорошего нет. — Уна подняла на меня выцветшие голубые глаза. — Совсем нет. Я тут подсчитала, пока вы спали. Нам конец, госпожа.

Я отставила кружку и приготовилась слушать. Уна подсчитывала плохие новости с той же методичностью, с какой другие служанки пересчитывают столовое серебро. Медленно, тщательно, не пропуская ни одной детали.

— Кредит в Торговой гильдии, — начала она, загибая палец. — Триста золотых. Просрочка — четыре месяца. Я уж не говорю про проценты, которые капают каждую неделю.

Я молча кивнула. Триста золотых — это была сумма, которую дядя взял на ремонт крыши за три года до смерти. Крышу починили. Дядя умер. Кредит остался.

— Долг перед деревенским старостой за прошлогодние семена. Пятьдесят золотых. Он грозится подать в суд.

Еще кивок. Я помнила этот долг. Семена не взошли — то ли из-за погоды, то ли из-за истощенной почвы, то ли из-за того, что я не смогла активировать родовую магию земли так, как это делали мои предки. Я вообще много чего не могла из того, что могли они.

— Налог на землю за текущий год. Сто двадцать золотых. Срок уплаты — через три недели. Если не уплатим — пеня. Если не уплатим с пеней — конфискация.

— Я знаю, Уна.

— Тогда вы знаете, что мы на дне. — Она развела руками, и бумаги разлетелись по столу. — Простите, госпожа, но я не волшебница. Из воздуха деньги не сделаю. Даже если продадим всё, что осталось в доме, а осталось немного, то не наберем и половины.

Я смотрела на разбросанные бумаги. Счета, расписки, уведомления. Моя жизнь, сведенная к столбцам цифр. Итоговая сумма, которой у меня никогда не будет.

— Есть еще кое-что, — сказала Уна, и по ее тону я поняла, что вот оно, то самое хорошее, которое она приберегла напоследок.

— Говори.

— Вчера, пока вас не было, приходил гонец из уездного управления. Оставил вот это.

Она протянула мне конверт из плотной желтоватой бумаги с сургучной печатью. Я взяла его, перевернула и похолодела.

Печать была не человеческая. На сургуче оттиснут герб Степного Ханства: скрещенные копья на фоне восходящего солнца. Охряный воск и черный шнурок.

Я сломала печать и вытащила письмо.

«Уважаемая госпожа Варг,

В связи с просроченной задолженностью перед Торговой Гильдией и неуплатой земельного налога, уездное управление совместно с Администрацией Степного Ханства настоящим уведомляет вас о начале процедуры принудительного взыскания. Поместье Варг и прилегающие земли подлежат изъятию в пользу кредиторов в срок до первого ноября текущего года.

Однако, принимая во внимание ваше дворянское происхождение и стратегическое расположение поместья в приграничной зоне, вам предлагается альтернативный вариант урегулирования задолженности…»

Я оторвалась от письма и перевела дух. Альтернативный вариант — это хорошо. Альтернативный вариант — это шанс. Может быть, рассрочка? Может быть, отсрочка? Может быть, они согласятся подождать до следующего урожая?

Я продолжила читать и с каждой строчкой мои надежды таяли, как утренний туман за окном.

«…Государственная программа "Культурная интеграция", утвержденная совместным указом Его Величества короля Альрика III и Высокого Совета Степного Ханства, предоставляет дворянам приграничных земель право на сохранение родового имущества при условии заключения межрасового матримониального союза с представителем оркской администрации соответствующего уровня.

В вашем случае, госпожа Варг, предлагается рассмотреть кандидатуру налогового инспектора или иного должностного лица среднего звена, назначенного Степным Ханством для курирования данного сектора.

В случае вашего согласия все долговые обязательства аннулируются, а поместье получает статус "интегрированной территории" с соответствующими налоговыми льготами на период в десять лет.

В случае отказа — процедура взыскания будет продолжена в установленном порядке.

С уважением,

Канцелярия уездного управления,

Отдел межрасовых отношений»

Я дочитала, аккуратно положила письмо на стол и несколько секунд сидела неподвижно, глядя в стену. На стене висел выцветший гобелен с гербом рода Варг: серебряный колос на зеленом поле, перевитый девизной лентой. «Корнями — в землю, сердцем — в небо». Красивые слова. Никогда не понимала, что они значат, но звучало гордо.

— Госпожа, — позвала Уна. — Что там?

Я не ответила. Я перечитывала письмо, на этот раз медленно, вдумчиво, пытаясь найти хоть какую-то зацепку. Должен быть другой выход. Должен быть.

«Межрасовый матримониальный союз». Господи боже. Они это серьезно? Они хотят, чтобы я вышла замуж за орка? За налогового инспектора?

Перед моим мысленным взором возник образ: огромный клыкастый детина в кожаном переднике сидит за моим столом, чавкает, разбрасывает объедки и требует, чтобы я родила ему пятерых орчат. Или сколько там у них бывает? Десять? Двадцать?

Я тряхнула головой, отгоняя видение.

Нет. Нет, нет и еще раз нет.

Я — Арьяна Варг. Последняя из рода, пусть даже род давно растерял былое величие и позолоту. Мои предки сражались с орками на границе, а не заключали с ними брачные союзы! Мой прадед получил это поместье за доблесть в Пограничной войне. Он убил дюжину орков — собственноручно, мечом, в честном бою. И теперь его правнучка должна пойти под венец с одним из них, потому что не смогла вовремя заплатить налоги?

— Госпожа! — повторила Уна громче.

— Они предлагают мне замуж за орка, — сказала я вслух.

Повисла пауза. Долгая, тяжелая, словно само поместье затаило дыхание, вслушиваясь в наш разговор.

— И что вы ответите? — осторожно спросила Уна.

Я подняла на нее взгляд.

— Ты серьезно спрашиваешь?

— Я серьезно, госпожа. — Она смотрела на меня без тени улыбки. — Выбора у нас нет. Либо это, либо через три недели мы собираем вещи и уходим. И куда? В город? На что? Кому мы там нужны без денег, без связей, без профессии? Вы благородная, да, но благородных без гроша за душой в городе пруд пруди. А я старая, меня даже в служанки никто не возьмет.

Я молчала. Она была права и от этого становилось только горше.

— Я лучше с голоду помру, — сказала я наконец, — чем пущу в этот дом клыкастого.

— Красиво звучит, — согласилась Уна. — Надгробная надпись будет что надо. «Здесь лежит Арьяна Варг, которая предпочла голодную смерть браку с орком». Трогательно.

Я бросила на нее яростный взгляд, но она и бровью не повела. Уна вообще редко реагировала на мои вспышки — за столько лет привыкла.

— Вы поймите, госпожа, — продолжала она, пододвигая ко мне кружку с остывшим чаем. — Я не говорю, что это хорошо. Я не говорю, что это правильно. Я говорю, что это единственный выход. А когда выход один, выбирать не из чего.

— Всегда есть другой выход.

— И какой же? Поджечь еще один таможенный пост? Сбежать в степь? Ограбить караван?

Я открыла рот, чтобы возразить, и закрыла. Крыть было нечем.

— Орки — это орки, — тихо сказала я после паузы. — Ты сама знаешь, какие они. Дикие, грубые, жестокие. Они едят сырое мясо. Они спят на шкурах. Они… они пахнут, Уна!

— От вас вчера тоже пахло, — невозмутимо заметила служанка. — Серой и дымом. Но я же не стала вас выгонять.

— Это другое!

— Конечно, другое. — Она вздохнула и принялась собирать разбросанные бумаги в аккуратную стопку. — Всегда другое, когда касается нас. А когда касается кого-то еще, то сразу дикие, грубые, жестокие. Может, они и не такие уж страшные. Я слышала, у них даже книги есть. И законы. И суды. Не всё же им мечами махать.

— Суды у них, — проворчала я, но уже без прежнего огня. — Законы. А сама говорила, что орки никогда не берут взяток. Ненормальные они, вот что я скажу. Нормальный человек всегда понимает, что к чему, а эти со своей честностью…

Договорить я не успела.

Входная дверь — тяжелая, дубовая, обитая железными полосами — содрогнулась от удара. Я вздрогнула и переглянулась с Уной. В такое время гости — всегда плохой знак.

— Кого там принесло? — пробормотала я, поднимаясь.

— Может, не открывать?

— А смысл? Если кредиторы, то дверь выломают. Если староста — тем более. Если орки… — Я осеклась. — Лучше открыть.

Я одернула платье, поправила выбившуюся прядь волос и пошла в прихожую. Каблуки стоптанных сапог стучали по каменному полу гулко и одиноко — как шаги в пустом склепе.

Дверь я открыла сама. Уна стояла за моей спиной, на всякий случай сжимая в руке тяжелую поварешку. Верный друг с поварешкой против целого мира.

На пороге стоял он.

Старший следователь Торговой Гильдии Степи, Грраш. Собственной персоной.

Я замерла. Буквально замерла — ноги приросли к полу, сердце пропустило удар. Он выглядел точно так же, как вчера, разве что сюртук был не черный, а темно-серый, и вместо стилета в руке он держал объемистую папку, перевязанную кожаным шнурком.

— Доброе утро, госпожа Варг, — произнес он, и его голос звучал до отвращения спокойно. — Надеюсь, вы хорошо спали.

Я открыла рот. Закрыла. Снова открыла.

— Как вы… — начала я, но он перебил меня тем же тоном вежливым, холодным и не допускающим возражений:

— Вы сбежали с таможенного поста, оставив после себя горящий груз и административное правонарушение. Найти вас не составило труда: поместье Варг — единственное дворянское владение в радиусе пятидесяти миль. Вы ожидали, что я не приду?

— Я ожидала, что вы придете с солдатами, — сказала я, обретая дар речи. — С отрядом. С наручниками. С ордером на арест.

— С ордером? — Он чуть склонил голову, словно пробуя слово на вкус. — У меня нет ордера на арест. У меня ордер на аудит.

— Что?

— Аудит, — повторил он, и в его голосе мне почудилось что-то похожее на удовольствие. — Полная проверка финансово-хозяйственной деятельности поместья Варг за последние три года. Инвентаризация имущества, оценка земли, сверка налоговых деклараций.

Я смотрела на него, не веря своим ушам.

— Вы не арестовываете меня?

— Зачем? — Он поправил очки. — Вы нужны мне здесь. Как владелец поместья. Как лицо, ответственное за ведение документации. Как… как ценный информационный ресурс.

— Информационный ресурс, — повторила я деревянным голосом.

— Именно. Могу я войти? Или предпочитаете, чтобы мы беседовали на пороге? Второй вариант, должен заметить, противоречит протоколу. Согласно статье двенадцатой Инструкции о проведении выездных проверок, аудит должен осуществляться в помещении проверяемого лица.

Я стояла и смотрела на него. На его очки. На его безупречно отглаженный сюртук. На его папку. На его лицо, такое спокойное, бесстрастное, с холодными серыми глазами, которые смотрели на меня с выражением, которое я не могла расшифровать.

И вдруг меня разобрал смех.

Это был истерический смех — невеселый, нервный, на грани слез. Я стояла на пороге собственного умирающего дома, передо мной возвышался орк с папкой бухгалтерских документов, а у меня в кармане лежало письмо, предлагавшее мне замужество как единственный способ спастись. И этот орк собирался проверять мою отчетность. Мою! У которой последняя приходно-расходная книга была заполнена три года назад, да и то карандашом, на полях старого фолианта по фитосанитарным нормам.

— Проходите, — сказала я, отсмеявшись и вытирая глаза. — Чувствуйте себя как дома. Только прошу учесть: если вы найдете здесь хоть один документ в порядке, я съем свои сапоги.

Орк перешагнул через порог и в прихожей сразу стало тесно. Не потому, что он был огромным (хотя он и был), а потому, что от него исходила какая-то давящая энергия, как от грозовой тучи, готовой разразиться молнией. Он двигался аккуратно, почти изящно, стараясь ничего не задеть, но всё равно казалось, что стены раздвигаются, давая ему пройти.

Уна, увидев гостя, побледнела и отступила в тень кухни, прижимая поварешку к груди.

— Уна, — сказала я, оборачиваясь к ней, — это старший следователь Торговой Гильдии. Он здесь с аудитом. Приготовь, пожалуйста, что-нибудь перекусить.

— У нас ничего нет, — прошептала Уна, но, поймав мой взгляд, кивнула и исчезла на кухне.

Я повернулась к орку. Он стоял посреди прихожей и осматривался — внимательно, методично, как оценщик на аукционе. Его взгляд скользил по облупившимся стенам, по выцветшим гобеленам, по трещинам в потолке. Я вдруг остро осознала, какой разрухой веет от каждой детали этого дома, и мне стало стыдно. А потом — злость. Стыд и злость смешались внутри в ядовитый коктейль.

— Ищете что-то конкретное? — спросила я, скрещивая руки на груди.

— Нет, — ответил он. — Просто составляю первое впечатление.

— И какое же?

— Удовлетворительное. — Он помолчал. — Для здания, построенного восемьдесят лет назад и не видевшего капитального ремонта последние двадцать. Стены стоят. Крыша, судя по звуку дождя, пока не протекает. Уже неплохо.

Я хмыкнула. Не думала, что орк может разбираться в архитектуре. Хотя, судя по тому, как он говорил размеренно, ровно, без единого лишнего слова, он вообще много в чем разбирался. И это пугало.

— Пройдемте в гостиную, — сказала я. — Там хотя бы камин есть.

В гостиной было холодно — я не топила камин уже неделю, экономя дрова. Запах сырости здесь чувствовался острее, смешиваясь с ароматом старой мебельной политуры и пыли. Я указала гостю на кресло с протертой обивкой, а сама опустилась на диван, поджав под себя ноги.

Орк сел аккуратно, но всё равно кресло жалобно скрипнуло под его весом. Он положил папку на колени, развязал шнурок и извлек на свет кипу бумаг.

— Прежде чем мы начнем, — сказал он, — хочу прояснить одну вещь.

— Я вся внимание.

— Вчерашний инцидент на таможне. Поджог, побег, уничтожение контрабандного груза. Согласно протоколу, я обязан составить рапорт и передать его в уездное управление, что повлечет за собой открытие уголовного дела.

Я сглотнула. Вот оно. Сейчас он скажет, что всё это — просто прелюдия, что на самом деле он пришел арестовать меня, и тогда прощай, поместье, прощай, свобода, прощайте, глупые мечты о спасении.

— Однако, — продолжил он, и я задержала дыхание, — я этого не сделал.

— Почему? — выдохнула я.

— Потому что уголовное дело — это долго, бюрократично и, откровенно говоря, невыгодно. Вы сядете в тюрьму, поместье отойдет кредиторам, а я потеряю доступ к информации, которая может оказаться полезной для моего основного расследования.

— Какого расследования?

— Расследования деятельности нелегального картеля, занимающегося контрабандой запрещенных магических удобрений. — Он посмотрел на меня поверх очков. — Ваш вчерашний груз. «Ускоритель роста-5». Где вы его взяли?

Я молчала. В голове крутились мысли — быстрые, лихорадочные, как белки в колесе. Он не арестовывает меня. Ему нужна информация. Это шанс, такой крошечный, но шанс.

— Если я вам расскажу, — медленно проговорила я, — что я получу взамен?

— Ничего, — ответил он. — Кроме моего… расположения.

— Расположения? — Я усмехнулась. — Звучит так, будто вы делаете мне предложение.

Он даже бровью не повел.

— Я не делаю вам предложение, госпожа Варг. Я предлагаю вам сделку. Вы сотрудничаете со следствием, а я закрываю глаза на ваши прошлые правонарушения. По крайней мере, на те, которые не связаны с основным делом.

— И сколько их?

— Четыре эпизода контрабанды за последние два года. Мелких. Два предупреждения. Одно условное наказание. — Он перечислял это всё так же бесстрастно, как утром на таможне, и от этой бесстрастности у меня мурашки бежали по коже. — Судя по состоянию поместья, контрабанда была для вас не развлечением, а вынужденной мерой. Я не вижу смысла усугублять ваше положение.

— Как благородно, — сказала я, не скрывая иронии.

— Как рационально, — поправил он.

Мы смотрели друг на друга. Серые глаза против зеленых. Холодный расчет против отчаянной бравады. За окном шумел дождь, и где-то наверху, под самой крышей, завывал ветер, так жалобно, словно само поместье оплакивало свою судьбу.

И вдруг я поймала себя на мысли, что сижу и разглядываю его лицо — это странное, почти человеческое лицо с резкими чертами и внимательными глазами. Подпиленные клыки. Очки в тонкой оправе. Безупречная чистота воротничка. От него пахло сандалом и старой бумагой, и почему-то этот запах не раздражал, а, наоборот, успокаивал, как запах библиотеки, в которой ты провела всё детство.

— Хорошо, — сказала я наконец. — Я расскажу вам о поставщике. Но с условием.

— Слушаю.

— Вы дадите мне отсрочку. Неделю. Может быть, две. Я должна разобраться с долгами и решить вопрос с поместьем, и, если вы прямо сейчас начнете здесь копаться в бумагах, меня просто вышвырнут на улицу до того, как я успею что-то предпринять.

Он задумался. Я видела, как в его глазах бегают цифры — плюсы и минусы, выгоды и риски. Он действительно думал об этом именно так — математически, просчитывая варианты, как шахматист за доской.

— Две недели, — сказал он. — У вас есть две недели. Я приостановлю активную фазу аудита до этого срока. Но жить я буду здесь.

— Что?!

— В поместье, — повторил он, словно разговаривал с ребенком. — Согласно процедуре, проверяющий должен находиться на объекте до завершения проверки. Это исключает возможность уничтожения улик.

— Каких улик? — Я всплеснула руками. — У меня нет улик! У меня даже нормальной еды нет! Где вы собираетесь спать?

— Мне подойдет любая комната с запирающейся дверью и окном, выходящим на восток. Предпочтительно — не смежная с вашей спальней.

Я открыла рот, чтобы возразить, но слова застряли в горле. Он сидел передо мной — огромный, невозмутимый, с папкой на коленях и очками на носу, — и говорил о смежных спальнях таким тоном, каким говорят о расположении войск перед битвой. И я вдруг осознала, что у меня нет выбора. Опять нет выбора.

— Уна, — сказала я, оборачиваясь к двери, за которой маячила служанка. — Готовь комнату на втором этаже. У нас гость.

— Надолго? — донесся испуганный шепот.

Я посмотрела на орка. Он сидел всё так же неподвижно, но уголок его рта — бледного, твердо очерченного — чуть заметно дернулся. То ли усмешка, то ли нервный тик.

— На две недели, — сказала я. — Или пока смерть не разлучит нас. Что наступит раньше.

И когда я это произнесла, то еще не знала, насколько пророческими окажутся эти слова. И уж тем более не знала, что где-то в недрах его папки, среди гербовых бланков и налоговых ведомостей, лежит копия того самого письма — с сургучной печатью и предложением «культурной интеграции». И что на этой копии уже стоит его подпись — аккуратная, каллиграфическая, выведенная черными чернилами.

«На рассмотрение. Перспективный актив. Старший следователь Торговой Гильдии Степи, Грраш».