Утро началось с солнца.

Впервые за много дней тучи расступились, и над поместьем Варг засияло чистое, умытое дождями небо — бледно-голубое, по-осеннему прозрачное. Капли воды на голых ветвях яблонь сверкали, как россыпь драгоценных камней. От земли поднимался легкий пар, и воздух был напоен запахом мокрой листвы, сырой земли и чего-то еще — неуловимо свежего, обещающего перемены.

Я стояла на крыльце, кутаясь в шаль, и смотрела, как Грраш седлает Ветку. Вернее, пытается седлать. Моя старая кобыла, похоже, окончательно прониклась к нему симпатией и теперь всячески мешала процессу: тыкалась мордой в его плечо, фыркала, переступала с ноги на ногу и вообще вела себя как кокетливая девица на ярмарке.

— Ветка, прекрати, — сказала я строго. — Ты позоришь нас обеих.

Ветка покосилась на меня и демонстративно положила голову на плечо Гррашу. Он, нисколько не смущаясь, почесал ее за ухом.

— Она хорошая лошадь, — заметил он. — Просто нуждается во внимании.

— Она нуждается в дисциплине. Как и некоторые присутствующие.

— Я дисциплинирован. Согласно уставу.

— Я не о вас. Я о лошади.

— А. — Он чуть улыбнулся и снова занялся подпругой.

Я смотрела на эту картину, как огромный орк в безупречно отглаженном сюртуке, с серьезным лицом поправляющий седло на старой пегой кобыле, и чувствовала, как внутри разливается странное, незнакомое тепло. Мы прожили под одной крышей почти три недели. Три недели — достаточный срок, чтобы возненавидеть человека. Или, наоборот, привыкнуть к нему так, что уже не представляешь жизни без его утреннего «Доброе утро, госпожа Варг, согласно прогнозу погоды, сегодня ожидаются осадки» и вечернего скрипа половиц на втором этаже.

— Куда вы собрались? — спросила я.

— В деревню. Нужно отправить рапорт в уездное управление. И заодно проверить, не появлялся ли кто-нибудь подозрительный в окрестностях.

— Хотите, я поеду с вами?

— Не сегодня. — Он затянул последнюю пряжку и выпрямился. — Вы нужны здесь. Если Ратмир пришлет кого-то еще, кто-то должен быть в поместье.

— Уна здесь.

— Уна вооружена поварешкой. А вы магией земли. Разница существенная.

Я хмыкнула. Спорить не хотелось. После вчерашнего разговора в подвале я чувствовала себя выжатой, как лимон. Слишком много тайн, слишком много страхов, слишком много всего. Хотелось просто посидеть в тишине, выпить чаю и сделать вид, что мир за пределами поместья не существует.

— Ладно, — сказала я. — Только возвращайтесь до темноты. И будьте осторожны.

— Я всегда осторожен.

— Знаю. Именно это меня и пугает.

Он посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом, но ничего не сказал. Потом легко, одним движением взлетел в седло (Ветка даже не шелохнулась, предательница) и взял поводья.

— К обеду вернусь.

— Жду.

Он тронул лошадь и поехал по дороге в сторону деревни. Я стояла на крыльце и смотрела ему вслед, пока его фигура не скрылась за поворотом. Утреннее солнце золотило его плечи, и на мгновение он показался мне не следователем, не орком, не врагом, а просто всадником, уезжающим по делам. Обычным. Почти родным.

Я тряхнула головой, отгоняя дурацкие мысли, и вернулась в дом.

Утро прошло тихо. Я позавтракала, позанималась оркским правом (параграф сто тридцать шестой, подпункты с первого по пятнадцатый, и да помогут мне боги), помогла Уне перебрать крупу. В полдень выглянуло солнце, и я решила выйти во двор и подышать свежим воздухом, проверить, не натворил ли чего дождь на западном поле.

Двор был пуст и тих. Только ветер шелестел в голых ветвях яблонь да где-то вдалеке перекликались птицы. Я прошлась по дорожке, вдыхая запах мокрой земли, и остановилась у ворот. Отсюда открывался вид на дорогу, ту самую, по которой уехал Грраш.

И тут я услышала стук копыт.

Он возвращался. Я узнала бы стук копыт Ветки из тысячи — у нее была особенная походка, чуть припадающая на левую переднюю ногу. Я улыбнулась и шагнула к воротам, чтобы встретить его.

Ветка показалась из-за поворота. Она шла рысью, и что-то в ее беге мне не понравилось. Слишком нервно. Слишком быстро.

А потом я увидела Грраша.

Он сидел в седле прямо, как всегда, но его левый рукав был разрезан. Не просто порван, а именно разрезан, ровной линией, словно бритвой. И на белой ткани расплывалось алое пятно.

Кровь.

— Грраш!

Я бросилась к воротам. Он натянул поводья, останавливая Ветку, и посмотрел на меня сверху вниз. Его лицо было слишком спокойным. Только желваки на скулах выдавали напряжение.

— Всё в порядке, — сказал он. — Царапина.

— Царапина?! — Я схватила Ветку под уздцы и вгляделась в его рукав. Кровь продолжала сочиться, пропитывая ткань. — Это не царапина! Это арбалетный болт! Я видела такие раны!

— Да. Арбалетный болт. — Он спешился так легко, словно ничего не случилось, и привязал Ветку к столбу. — Стреляли из леса. Один выстрел. Мимо.

— Мимо?! А это тогда что?!

— Задело по касательной. Кость не задета. Мышца тоже. Через два дня заживет.

Я открыла рот, чтобы закричать на него, но вместо этого просто схватила за здоровую руку и потащила в дом.

— Быстро! В гостиную! Снимите сюртук! Уна! Уна, неси бинты!

— Не нужно бинтов, — начал он, но я так на него посмотрела, что он замолчал.

В гостиной я усадила его на диван и принялась стаскивать сюртук. Он не сопротивлялся, а просто сидел и смотрел на меня с тем самым выражением, которое я не могла расшифровать. Уна прибежала с коробкой бинтов и каким-то снадобьем. Я разрезала рукав рубашки до самого плеча и осмотрела рану.

Это действительно была касательная. Длинная царапина вдоль предплечья, неглубокая, но кровоточащая. Края раны были ровными — болт прошел по касательной, не задев ничего важного. Если бы стрелок взял на палец левее…

Меня затрясло.

Я молча начала обрабатывать рану. Руки дрожали, но я старалась, чтобы он этого не заметил. Снадобье жгло кожу, бинты ложились неровно, но я продолжала методично и упрямо, словно от того, насколько хорошо я перевяжу эту дурацкую царапину, зависело что-то важное.

— Вы хорошо обращаетесь с ранами, — заметил Грраш.

— Приходилось. Дядя часто болел. И сама… попадала в переделки. — Я затянула бинт и отстранилась. — Всё. Теперь рассказывайте.

— Что рассказывать?

— Как это случилось! Вы сказали, что «из леса». Какой лес? Где?

— Роща у старой мельницы. Я возвращался из деревни, когда услышал щелчок тетивы. Успел пригнуться. Болт прошел над плечом и задел руку.

— И вы не попытались догнать стрелка?

— Он был в лесу. Я — на лошади. Преследовать всадником пешего по лесу — нерационально. К тому же, — он помедлил, — у него могло быть еще оружие. Или сообщники.

Я смотрела на него и не верила своим ушам. Он говорил об этом так спокойно, словно речь шла о неудачной покупке на рынке!

— И вы просто… уехали?

— Я не просто уехал. Я подобрал болт. — Он полез в карман сюртука и извлек арбалетный болт. Короткий, с граненым наконечником и темным оперением. К наконечнику была привязана свернутая в трубочку бумажка.

— Что это? — спросила я.

— Послание.

Он развернул бумажку. Я заглянула через его плечо и прочитала:

«Уезжай в Степь, клерк, и останешься жив. Это не твоя война. Если не вернешься домой, то доложу начальству, что ты превысил полномочия и вступил в неподобающую связь с объектом расследования. У тебя есть три дня».

Я перечитала записку трижды. Потом еще раз. Буквы прыгали перед глазами, но смысл доходил медленно, как вода сквозь песок.

— «Неподобающая связь», — прочитала я вслух. — Это они о нас? О нашей фиктивной помолвке?

— Очевидно. — Грраш отложил болт и аккуратно свернул записку. — Тот, кто это написал, знает о нашем соглашении. И хочет использовать это как рычаг давления.

— Кто это написал?

— Почерк незнакомый. Но содержание… — Он задумался. — «Доложу начальству». Значит, тот, кто стрелял, либо сам из уездного управления, либо имеет там связи. А фраза «неподобающая связь» — это формулировка из Степного кодекса о служебной этике. Следователю запрещено вступать в личные отношения с фигурантами дела. Даже в фиктивные.

Я смотрела на него. Он сидел на диване с перевязанной рукой, держа в пальцах арбалетный болт, и говорил о служебной этике. Как будто ничего не произошло. Как будто его только что не пытались убить.

— Грраш, — сказала я, и мой голос прозвучал глухо, — вас только что пытались убить. Вы это понимаете?

— Понимаю.

— И вы сидите здесь и анализируете формулировки?!

— Это моя работа.

— К демонам вашу работу! — Я вскочила с дивана и заметалась по гостиной. — Вас подстрелили! Из арбалета! Если бы вы пригнулись на секунду позже, этот болт торчал бы у вас в шее!

— Я не пригнулся на секунду позже. Я пригнулся вовремя. — Он поправил очки. — Я же говорю: у меня хорошая реакция.

Я резко повернулась к нему.

— Вы что, совсем ничего не боитесь?!

— Боюсь. — Он посмотрел мне прямо в глаза. — Но я научился не показывать страх. Это отвлекает.

— Отвлекает от чего?!

— От расчетов.

Я застонала и схватилась за голову. С ним невозможно было разговаривать. С ним невозможно было ссориться. С ним вообще невозможно было иметь дело, потому что он превращал всё в параграфы, в протоколы, в рациональные расчеты. Даже собственную смерть. Даже мои чувства.

— Вы невыносимы, — сказала я, опускаясь на стул. — Вы это знаете?

— Знаю. — Он чуть улыбнулся. — Вы говорите мне это каждый день.

— Потому что это правда! Каждый день я узнаю о вас что-то новое, и каждый раз это что-то еще более безумное, чем предыдущее! Сначала вы едите тарелки. Потом бросаете в меня кнопками. Теперь вы уклоняетесь от арбалетных болтов и спокойно обсуждаете это, как будто речь идет о счете за муку!

— Я не обсуждаю это как счет за муку. Я анализирую улики. — Он поднял болт. — Это улика. Записка тоже является уликой. Даже рана на моей руке — улика. Всё это часть этого дела.

— Дело! — Я снова вскочила. — Дело, дело, дело! Вы только и думаете, что о деле! А о себе вы подумали?! О том, что будет, если они выстрелят еще раз и попадут?!

— Если они выстрелят еще раз, — спокойно ответил он, — я снова пригнусь. Или нет. Это не имеет значения.

— Не имеет значения?! — Я уставилась на него, не веря своим ушам. — Ваша жизнь не имеет значения?!

— Моя жизнь не самое главное. Для меня на первом месте расследование. Если я погибну, то его просто продолжит другой следователь. Но если я уеду сейчас, если я испугаюсь угрозы, — он указал на записку, — то картель победит. А вы останетесь одна. Без защиты. Без союзника. Без шанса.

Я замолчала. В гостиной повисла тишина, и в этой тишине я слышала только свое дыхание — частое, сбивчивое, и его — ровное, спокойное, как всегда.

— Вы идиот, — сказала я наконец.

— Возможно.

— Вы могли умереть. Сегодня. Прямо там, у мельницы. И я бы даже не узнала, пока Ветка не вернулась бы без всадника.

— Ветка не вернулась бы без меня. Она преданная лошадь.

— Да при чем здесь лошадь! — Я почти кричала. — При чем здесь лошадь, Грраш?! Вы не понимаете! Я…

Я осеклась. Слова застряли в горле. Я хотела сказать «я боюсь за вас», но это прозвучало бы слишком лично. Слишком по-настоящему. И не так, как должна говорить фиктивная невеста своему фиктивному жениху.

Но он понял. По его глазам я видела, что он понял.

— Арьяна, — сказал он тихо, и мое имя в его устах прозвучало иначе, чем обычно. Мягче. Теплее. — Вы боитесь за меня?

— Нет! — Я отвернулась. — Я боюсь, что, если вас убьют, мне придется самой заполнять все эти дурацкие параграфы!

— Параграфы не так сложны. Я же вас научил.

— Вы научили меня уклоняться от кнопок! Не от болтов!

— Болты те же кнопки, только крупнее. Принцип тот же.

— Принцип тот же?! — Я снова повернулась к нему, и теперь уже не сдерживала слез. Они катились по щекам горячие, злые, совершенно неуместные. — Вы сидите здесь с дыркой в руке, говорите о принципах, а я… а я…

Я замолчала, потому что он встал. Медленно, несмотря на раненую руку, поднялся с дивана и шагнул ко мне. Очки блеснули в свете камина. Лицо было серьезным.

— А вы? — спросил он.

— А я не хочу, чтобы вас убивали, — выпалила я, глядя ему в глаза. — Я не хочу, чтобы вы уезжали в Степь. Я не хочу, чтобы картель победил. Я не хочу снова остаться одна в этом проклятом поместье. Понятно?!

Он молчал. Долго. Целую вечность.

Потом он снял очки, аккуратно сложил их и убрал в карман. Его серые глаза смотрели на меня без стеклянной преграды, и в них было что-то, от чего у меня перехватило дыхание.

— Простите, — сказал он. — Я не подумал, что вы будете волноваться.

— Не подумали? Серьезно? Вы всё просчитываете, а о том, что я буду волноваться, не подумали?

— Это не входило в расчеты.

— А что входит в ваши расчеты?!

— Вы. — Он шагнул еще ближе. — Вы входите в мои расчеты. Каждое утро. Каждый вечер. Каждую минуту. Я просчитываю риски, оцениваю угрозы, анализирую варианты, и все они связаны с вами. Потому что вы мой актив. Мой союзник. Мой…

Он замолчал, подбирая слово.

— Ваш? — прошептала я.

— Мой человек, — сказал он наконец. — Единственный человек за пределами Степи, который не пытается меня убить. И я не хочу, чтобы с вами что-то случилось. Поэтому я здесь. Поэтому я и не уехал, когда мне угрожали. И именно поэтому я не уеду сейчас.

Мы стояли друг напротив друга. Раненая рука висела на перевязи, которую я сама сделала. На его сюртуке темнело пятно крови. На моих щеках — следы слез. А между нами — какие-то полшага. Совсем немного.

— Пообещайте мне кое-что, — сказала я.

— Что?

— Перестаньте вести себя так, будто ваша жизнь ничего не стоит. Она стоит. По крайней мере, для меня.

Он посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом, тем самым, от которого я всегда терялась, и медленно кивнул.

— Обещаю.

— И еще одно.

— Да?

— В следующий раз, когда в вас будут стрелять, убейте стрелка. Не анализируйте его. Не допрашивайте. Не составляйте протокол. Просто убейте. Потому что если вы этого не сделаете, это сделаю я. И тогда у нас будет два трупа и гора бумажной работы. А бумажную работу я ненавижу.

Он издал тот самый горловой звук — смех. Короткий, неожиданный, почти теплый.

— Договорились.

Я вытерла слезы рукавом и отошла к окну. За стеклом сияло бледное октябрьское солнце. Где-то там, за рощей у старой мельницы, прятался стрелок. Где-то в уездном управлении Ратмир плел интриги. Где-то в Степи ждали новостей.

Но здесь, в гостиной поместья Варг, было тихо. Только трещал огонь в камине, и пахло снадобьями, и орк с перевязанной рукой стоял у меня за спиной.

— Что теперь? — спросила я, не оборачиваясь.

— Теперь, — сказал он, и в его голосе зазвучала сталь, — мы заставим их пожалеть о том, что они промахнулись.