Степан распрощался с бывшей шпаной только после того, как мы наконец-то расставили всю мебель в обоих кабинетах. Под конец мероприятия по перетаскиванию тяжестей он потратил еще минут десять, доходчиво объясняя новобранцам, почему на работу надо приходить вовремя, в приличном виде и абсолютно трезвыми. Я в этот педагогический процесс благоразумно не лез. Степан с таким контингентом умел ладить на порядок лучше меня. Да что там ладить — Кабан с Гариком теперь буквально в рот ему заглядывали!

Я дождался окончания воспитательной беседы, убедился, что за парнями закрылась дверь, и подошел к Степану.

— Слушай, Степа, у меня к тебе огромная просьба есть.

Бывший опер демонстративно потер поясницу, разминая уставшие мышцы, и подозрительно прищурился.

— Если ты сейчас скажешь, что тот дубовый стол нужно спустить обратно в подвал — я увольняюсь прямо сейчас, Олег. Так и знай.

— Да нет, я серьезно, — усмехнулся я. — Посоветуй кого-нибудь из таксистской братии. Мне сегодня вечером скататься кое-куда надо. За город. Но чтобы машина была нормальная, не убитая в хлам «копейка», и водила надежный. Чтобы, знаешь, по высшему разряду всё было.

Степан скептически хмыкнул, доставая из кармана пачку сигарет.

— По высшему, говоришь? По высшему разряду в этом городе я могу посоветовать только… себя. Моя «Волга» в идеальном состоянии, сам видел. И водитель я, скромно замечу, сильно получше любого бомбилы с вокзала.

— Не, Степа, — я потер шею, чувствуя себя немного неловко. — Мне тебя о таком просить уже как-то не по чину. Мы же теперь вроде как полноправные партнеры, начальники в одной конторе… а тут я тебя чисто отвезти-привезти прошу, как личного извозчика. Неудобно.

Степан чиркнул спичкой, прикурил и выпустил струю дыма в приоткрытую форточку.

— Очень надо? — спокойно спросил он, пропустив мои рассуждения о субординации мимо ушей.

— Позарез.

Бывший опер внимательно посмотрел мне в глаза, видимо, оценивая градус моей проблемы по своей специфической шкале.

— Стрелять не придется? — деловито, без тени иронии уточнил он.

— Да нет, ты что! — я аж руками замахал от такой перспективы. — Какая стрельба? У меня свидание намечается!

Степан посмотрел на меня как на умалишенного.

— Свидание? А нафига тогда за город переться, да еще на ночь глядя? Ты маньяк, что ли, по лесам девок катать? Деньги-то у тебя вообще есть на культурный отдых?

Я молча кивнул.

— Ну так и своди ее как нормальный человек в ресторан гостиницы «Москва», — пожал плечами Степан, выдавая самую очевидную, по его мнению, базу. — Там центр, люстры красивые висят, приличные люди сидят…

— Не-не-не! — я прерывал этот поток житейской мудрости. — Даже не начинай «Москву» и легендарное заливное, умоляю! Просто скажи — выручишь с транспортом или нет?

Степан глубоко затянулся, явно не торопясь с ответом. Выдержал паузу, пуская дым в приоткрытую форточку, и наконец кивнул.

— Выручу, куда ж я денусь. Я же не зря там на лестнице этому амбалу про крепкое плечо друга рассказывал. Надо соответствовать.

Распрощавшись с Толиком, Серегой и Аленкой, которые тоже собирались по домам, мы спустились вниз. Вымотаны мы были в ноль — после переноски «подарков Зимова» тело отчаянно гудело. Я буквально рухнул на мягкое переднее сиденье «Волги», с наслаждением вытянув ноги.

— Ноги и руки просто отваливаются, — простонал я, откидывая голову на подголовник.

Степан усмехнулся, поворачивая ключ зажигания.

— Я ведь утра обещал, что мы обязательно займемся физухой. А я, как видишь, слов на ветер не бросаю. Сказал «спорт» — значит, спорт.

— Очень смешно, — отмахнулся я, чувствуя, как расслабляются мышцы. — Закинь меня сначала домой. Мне переодеться надо и душ принять.

Дома меня встретила привычная суета. Я сбросил ботинки в коридоре и сразу направился к шкафу, на ходу стягивая грязную рубашку.

— Ты куда это на ночь глядя собрался? — удивилась мама, выглянув из кухни.

— На свидание, — честно ответил я, дабы маму не волновать, а наоборот, подарить ей позитивных эмоций.

И тут началось! Мои слова произвели эффект разорвавшейся бомбы. Женская половина квартиры мгновенно пришла в движение, словно по боевой тревоге. Даша тут же вытащила гладильную доску, включила утюг и решительно взялась наглаживать мою лучшую рубашку. Мама, вооружившись щеткой и влажной губкой, принялась ожесточенно отчищать мой парадный пиджак, который я умудрился сегодня изрядно заляпать.

— Стой смирно, не крутись! — командовала мама, приводя в порядок мои брюки. — К девушке он идет… Выглядеть надо как приличный человек, а не как грузчик с рынка!

Через полчаса я был вымыт, вычищен, идеально выглажен и благоухал одеколоном. Провожали меня всей семьей, столпившись в тесной прихожей. Давали напутствия, поправляли воротник, желали удачи, а мама смотрела на меня с такой нежностью, что у меня аж в груди кольнуло.

Спускаясь по лестнице к ожидающей меня во дворе «Волге», я невольно улыбался. На душе было удивительно тепло и светло от этой простой, искренней домашней заботы. Как бы ни было тяжело строить дела на улице, пока дома есть такой тыл — можно свернуть любые горы!

Желтая «Волга» Степана плавно вкатилась в темный, занесенный снегом двор монументальной сталинки и мягко затормозила у подъезда.

Я сидел на пассажирском сиденье и чувствовал, как у меня предательски потеют ладони. Сердце колотилось где-то в горле, отбивая сумасшедший ритм. Это было совершенно глупо и иррационально. Я, человек, который без дрожи в коленках общался с прокурорами и бандитами, сейчас мандражировал перед обычным свиданием так, словно шел на расстрел. Я сам от себя такого не ожидал.

— Третий подъезд, всё верно, — со скучающим видом произнес Степан. — Расслабься, Ромео. Не на допрос приехал.

— Я спокоен, — буркнул я, но всё равно выскочил на морозную улицу, чтобы лично сверить облупившуюся табличку с номером подъезда.

В этот момент тяжелая деревянная дверь скрипнула, и на пороге появилась она.

Я замер, чувствуя, как на секунду перехватило дыхание. В институте Катя всегда выглядела более-менее буднично, просто: объемные свитера крупной вязки, строгие джинсы, волосы, собранные в хвост. Никакой аристократии или вызова, эдакая неприступная отличница. Но сейчас на крыльце стояла совершенно другая девушка. При полном параде: элегантное приталенное пальто, пушистый шарф, изящные сапожки на каблучке. Волосы распущены и мягкой волной ложатся на плечи, а в свете тусклого желтого фонаря блестят глаза и едва заметная улыбка. Она была настолько красива, что я на мгновение забыл все заранее заготовленные слова.

— Привет, — выдохнул я, подходя и подавая ей руку. Мы хотели заехать за цветами, но не успели. За что я себя крыл сейчас самыми отборными словами.

— Привет, — Катя оперлась на мою ладонь, с легким удивлением скользнув взглядом по «Волге» и Степану за рулем.

Мы сели в машину и тронулись. Поначалу в салоне играл тихий блюз из магнитолы, Катя с интересом рассматривала вечерний город, а я пытался унять колотящееся сердце. Но когда такси миновало последние освещенные улицы Тулы и выехало на темную, абсолютно безлюдную загородную трассу, стиснутую стеной черного зимнего леса, атмосфера неуловимо изменилась.

Катя заерзала на сиденье. Я физически почувствовал, как она напряглась. Ее взгляд всё чаще тревожно метался за окно, в непроглядную темень.

— Олег… — наконец осторожно спросила она, и в ее голосе проскользнула плохо скрытая нервозность. — А куда мы едем? Здесь же лес сплошной. И темно.

Я обернулся к ней, поймал ее настороженный взгляд и тепло, успокаивающе улыбнулся.

— Катя, не переживай. Не для того же я тебя с риском для жизни отбивал у ресторана от тех отморозков, чтобы сегодня самому завезти в лес.

Катя секунду смотрела на меня большими глазами, а потом прыснула со смеху. Напряжение лопнуло, как мыльный пузырь, она расслабленно откинулась на спинку сиденья.

Вскоре «Волга» свернула на проселочную дорогу и, похрустывая снегом, выехала на огромное, пустынное поле. Это был заброшенный аэродром Клоково. Тишина, снежная целина, ни единого огня. И только прямо по курсу, на белом фоне, темнел силуэт пузатого биплана Ан-2.

Степан остановил машину, кивнул мне и заглушил мотор.

— Приехали, — сказал я, открывая дверцу.

Катя растерянно молчала, послушно идя за мной по скрипучему снегу. Она куталась в шарф, оглядываясь по сторонам, явно пытаясь понять, что за сюрреалистичная картина перед ней разворачивается.

Я подошел к самолету, взялся за ручку тяжелой дюралевой двери и с усилием потянул ее на себя.

Внутри было уютно. Два приглушенных фонаря отбрасывали теплый желтоватый свет. На жестких брезентовых откидных сиденьях был заботливо расстелен толстый шерстяной плед. Посередине, на небольшом ящике стояли бутылка красного вина, дефицитные по нынешним временам фрукты и блюдо с аккуратными бутербродами с красной икрой. А рядом, как немой свидетель генеральской щедрости Зимова, возвышалась пузатая бутылка армянского «Арарата».

— Ого… — только и смогла вымолвить Катя, заглядывая внутрь.

Я подал ей руку, помогая забраться в салон. Мы сели рядом, плотно укутав ноги пледом — металл корпуса всё-таки тянул холодом. Я разлил вино в бокалы, дав себе слово к коньяку даже не притрагиваться.

— Знаешь, — Катя взяла бокал, ее глаза блестели в свете фонарей, — я всю дорогу гадала, куда ты меня повезешь. Думала, ну, максимум в «Москву». Или в какой-нибудь новый кооперативный ресторан. Но такое… — она обвела взглядом обшарпанные, но уютно подсвеченные стенки фюзеляжа. — У меня такого свидания в жизни еще не было. Это… это невероятно… это настоящая, безумная неожиданность.

Она сделала глоток, откусила бутерброд и счастливо зажмурилась. Она была уверена, что этот старый самолет — просто такая оригинальная, нестандартная беседка на морозе. Декорация для романтики.

И тут дверь в кабину пилотов со скрипом приоткрылась. Оттуда высунулся усатый мужик в потертой кожаной летной куртке. Он хитро подмигнул мне, показал большой палец и скрылся обратно. Раздался щелчок тумблеров.

А в следующую секунду старенький Ан-2 чихнул сизым облаком выхлопа за бортом, винт дрогнул, завертелся, и могучий поршневой двигатель с оглушительным ревом ожил. Весь корпус самолета затрясся мелкой, пробирающей до костей дрожью.

Катя вскрикнула, от неожиданности расплескав вино, и инстинктивно вцепилась мне в руку обеими руками. В ее глазах плескался чистейший шок. Но по мере того, как самолет начал тяжело, со скрипом выруливать на заснеженную бетонку, этот шок на глазах начал сменяться совершенно детским, неконтролируемым восторгом.

Рев мотора стоял такой, что закладывало уши. Я, помня наставления Зимова, дотянулся до закрепленных на стенке потертых авиационных гарнитур. Надел одну на Катю, аккуратно поправив микрофон у ее губ, вторую нацепил сам.

— Слышишь меня? — спросил я, и мой голос чисто, без помех зазвучал в ее наушниках.

— Да! Господи, Олег, мы что… летим⁈ — она кричала, хотя через интерком можно было говорить шепотом.

Самолет коротко разбежался и, мягко подпрыгнув на стойках шасси, оторвался от земли. Нас вдавило в брезент сидений. Катя мгновенно забыла про вино и бутерброды. Она вскочила, подалась вперед и буквально прилипла носом к круглому, холодному иллюминатору.

Внизу, под крылом, раскинулась ночная Тула. Город казался сказочным: россыпь тысяч желтых, оранжевых и белых огней, полосы замерзших рек и нити освещенных проспектов.

Я подошел сзади, встал вплотную и мягко обнял ее за плечи, накинув нам на спины плед. Катя не отстранилась. Наоборот, она доверчиво прижалась спиной к моей груди, откинув голову мне на плечо. От ее волос пахло чем-то свежим, чуть сладковатым, и этот запах смешивался с резким, будоражащим ароматом авиационного бензина.

— Смотри, — я указал пальцем в иллюминатор, обнимая ее. — Вон там, видишь, темный квадрат среди кварталов? Это моя школа. Я там в шестом классе на спор снежком стекло в кабинете химии разбил. Отец потом неделю со мной не разговаривал, но раму сам стеклил.

Катя тихо рассмеялась, ее плечи дрогнули в моих руках.

— А я… — она прильнула к стеклу еще ближе, водя пальцем по стеклу. — Вон там, видишь, где фонари кольцом идут? Это Белоусовский парк. Там есть большая горка. Когда мне было восемь лет, я решила, что уже совсем взрослая, и поехала с нее стоя. Подвернула ногу, ревела на весь парк, а потом папа нес меня домой на руках.

Мы летели над городом, прижимаясь друг к другу в холодной, ревущей машине, и находили в море огней наши личные точки притяжения. Разговор, начавшийся с шуток, постепенно менял тональность. Это больше не был дежурный обмен фактами. В этом небе, над спящим городом, с Кати на глазах слетала та самая маска холодной, отстраненной «первой красавицы факультета», которую она так старательно носила в институте.

— Знаешь, — ее голос в наушниках прозвучал интимно и немного уязвимо. Она накрыла мои руки, обнимающие ее за талию, своими ладонями. — В институте все думают, что я какая-то… ну, снежная королева. Высокомерная, правильная до тошноты. А я просто… я просто не умею по-другому. Просто… просто боюсь показаться слабой.

Она замолчала, глядя на проплывающие внизу огни, словно собираясь с мыслями.

— А с тобой… — Катя чуть повернула голову, чтобы посмотреть мне в глаза. — С тобой почему-то не страшно. Ты сумасшедший, Маньков. Но рядом с тобой мне как-то… спокойно.

Я ничего не ответил. Я просто прижал ее к себе еще крепче, чувствуя, как бьется ее сердце, и зная абсолютно точно: это свидание мы оба не забудем никогда.

Мы кружили над ночным городом около часа.

Сначала эмоции били через край: нам хотелось бесконечно болтать, смеяться, делиться историями и просто указывать друг другу на знакомые улицы внизу. Но постепенно словесный поток иссяк, уступив место молчанию. И это не было той неловкой паузой, когда на первом свидании люди судорожно ищут новую тему для разговора. Это было совершенно особенное молчание. Очень личное, глубокое. Отрезанные от всего мира стенами дребезжащего фюзеляжа, мы просто сидели в обнимку, чувствуя тепло друг друга, и нам было абсолютно комфортно в этой тишине. Казалось, мы вдруг стали невероятно близкими людьми.

Правда, это хрупкое чувство разлетелось вдребезги ровно в тот момент, когда мы пошли на посадку.

Да что там говорить — я на полном серьезе испугался, что на снижении старичок Ан-2 сам рассыплется на запчасти! Когда шасси коснулись неровной, заснеженной бетонки аэродрома, самолет застонал буквально каждой заклепкой. Нас трясло так, что зубы лязгали, а я инстинктивно вцепился в Катю, прикрывая ее собой, уверенный, что сейчас у этой крылатой этажерки отвалятся крылья, а потом и хвост!

Но старичок сдюжил. Самолет чихнул в последний раз и замер.

Эта конская порция адреналина подействовала на нас как сыворотка правды и веселящий газ одновременно. Выбравшись наружу в морозную ночь и от души поблагодарив пилота, мы вдруг начали смеяться. Мы стояли по колено в снегу посреди темного поля и хохотали как сумасшедшие, сбрасывая напряжение полета.

В протопленной салоне степановой «Волги» нас накрыло приятной усталостью. Я приобнял Катю за плечи, а она, даже не подумав отстраниться, уютно прижалась ко мне. Так мы и катили по пустынным ночным улицам спящей Тулы, слушая тихое шуршание шин и дыхание друг друга.

Степан проявил чудеса такта. Он не стал подкатывать прямо к освещенному фонарем крыльцу сталинки, а припарковал машину в густой тени деревьев, метрах в двадцати от подъезда, давая нам возможность попрощаться наедине, без лишних глаз.

Мы вышли на хрустящий снег. Катя поправила шарф и посмотрела на меня снизу вверх. В полутьме ее глаза казались огромными и влажными.

— Олег… спасибо тебе, — ее голос дрогнул от искренних эмоций. — Я в восторге. До сих пор не верю, что это не сон!

— Я тоже, — я мягко улыбнулся, убирая выбившуюся из-под ее шапки прядь волос. — Это был замечательный вечер.

Катя переступила с ноги на ногу, виновато оглянувшись на окна дома.

— Прости, но уже поздно. Отец наверняка не спит, ворчать будет жутко… Мне пора. Я побегу?

— Конечно, я могу позвонить тебе завтра?

Катя вдруг подалась вперед. Ее руки невесомо легли мне на плечи. Она приподнялась на носочки и быстро, но очень нежно поцеловала меня в щеку. Это было мимолетное, легкое объятие, но меня от него пробило током до самых пяток.

— Да, — шепнула она мне прямо в ухо. — Буду очень ждать.

Она отстранилась и, счастливо улыбнувшись на прощание, побежала к своему подъезду, цокая каблучками по натоптанному снегу.

Я стоял, глядя, как за ней закрывается дверь подъезда. В груди разгорался такой пожар эйфории, что мне хотелось запрокинуть голову в черное небо и заорать от радости на весь двор. Жизнь была прекрасна! Дела шли в гору! Самая потрясающая девушка на свете только что сказала, что будет ждать моего звонка.

И тут…

Реальность пошла рябью, и прямо поверх темного двора, перекрывая мне обзор, вспыхнули холодные системные строки:

[ ИНДЕКС СУДЬБЫ ПЕРЕСЧИТАН ]

Причина:???

Изменение: −15

[ ДНО ] ---------------- [ +90 ] ---------- [ ВЫСШАЯ ЛИГА ]