Кое-как, с помощью ледяной воды и остатков силы воли, я привел себя в порядок. Хотя даже после холодных струй мое лицо имело серо-зеленый оттенок. Эх, взять бы на сегодня выходной! Упасть обратно лицом в подушку и проспать до завтра. Своим-то ребятам я мог бы просто позвонить и сказать, что приболел — отнеслись бы с пониманием.

Но генерал со Степаном таких маневров точно не поймут. И что самое паршивое — я хоть убей не помнил, чем именно закончился вчерашний вечер в парилке и о чем мы там по пьяной лавочке договорились. Эта зияющая дыра в памяти только усугубляла панику: на работе сегодня надо быть как штык, мало ли какие у нас со вчерашнего дня остались совместные планы на это утро. Не явиться сейчас — значит потерять лицо перед серьезными партнерами. В первый же день!

Я накинул куртку, подхватил портфель и вышел из квартиры. Спускаясь по лестнице, притормозил на площадке, вспомнив про Люду. Надо бы зайти и извиниться за вчерашний прокол.

Я нажал на черную кнопку звонка. За дверью послышались шаги, щелкнул замок. Люда открыла почти сразу. Выглядела она свежей и отдохнувшей, а во взгляде, которым она меня смерила, плясали какие-то хитрые, заговорщицкие искорки.

— Привет, Олежка!

— Привет. Люда, ты извини меня за вчерашнее, — начал я с порога, виновато потирая переносицу. — Замотался по горло, непредвиденные переговоры, даже предупредить не смог, что не приеду. Спасибо, что девчонок в ДК сводила, мать сказала, им очень…

Я осекся на полуслове. За спиной Люды, в полумраке коридора, мелькнула и попыталась бесшумно проскользнуть на кухню знакомая тень.

— Даша⁈ — рявкнул я так, что моя бедная голова чуть не взорвалась. — А ну стой!

Тень замерла и нехотя вышла на свет. Моя младшая сестренка собственной персоной. В руках у нее были зажаты какие-то выкройки и портняжный метр.

— Привет, Олеж, — невинно похлопала ресницами Даша.

— Мы тут подумали, — быстро встряла Люда, приходя на помощь своей малолетней подельнице, — и решили мне еще один деловой костюм сшить. Дашка так здорово шьет, у нее прямо талант! Мы мерки снимали…

Но меня уже накрыло. Похмельная раздражительность, помноженная на ответственность старшего брата, ударила в голову.

— Какой, к черту, костюм⁈ — вызверился я. — Время девять утра! Ты почему не на уроках⁈

— Ой, ну подумаешь… — Даша капризно дернула плечом, но в глазах мелькнул испуг.

— Не «подумаешь»! — меня заколотило от злости. И что вот с ней делать? Наехать и жестко прессануть? — Занятия прогуливать нельзя! Марш за портфелем и бегом в школу!

Сестра вдруг вздернула подбородок. Страх пропал, уступив место колючему подростковому бунту.

— А сам-то⁈ — дерзко, с вызовом бросила Даша, глядя мне прямо в глаза. — Сам почему институт бросил⁈ Тебе, значит, можно учебу прогуливать и вообще не ходить, а мне один день пропустить нельзя⁈

У меня случился ступор. Воздух застрял в горле. Я же сам, собственным примером показал им, что образовательное учреждение — это так, факультатив, который можно в любой момент бросить ради «своих дел». Какой из меня теперь, к лешему, авторитет?

Но я все-таки собрался. Сжал кулаки и глухо процедил:

— Я институт бросил, Даша, чтобы тебя кормить. Чтобы тебе было на что эти самые ткани покупать и в чем в школу ходить. Ясно?

Но едва эти слова слетели с губ, диалог окончательно расклеился. Даша прикусила губу, в глазах блеснули слезы, и она отвернулась, уставившись в стену. Я с тяжелым вздохом понял, что зря я так давлю на сестру. Неумно давлю. Опустился до банальных попреков куском хлеба. Дешевый, тупой прием.

Повисла гнетущая пауза.

— Иди, Олег. Иди на свою работу, — тихо сказала Люда, мягко отодвигая меня от дверного проема. — Я сама постараюсь ей всё объяснить. На своем собственном, печальном примере объясню, что бывает, когда учебу на шмотки и гулянки меняешь.

Я перевел взгляд с сестры на соседку. Злость на самого себя требовала выхода, и я обрушил ее на Люду.

— Не словами надо воспитывать, Люда, а поступками! — жестко отрезал я. — Ты какого черта ее у себя вообще оставила⁈ Ты же взрослая и типа умная! Она сейчас на математике должна сидеть, а не с выкройками бегать! Могла бы просто дверь не открыть и в школу отправить!

— Да ладно тебе, Олег, не заводись, — Люда виновато потупила взгляд. — Один раз всего разрешила. Ну захотелось ребенку отдохнуть, с кем не бывает…

— С одного раза всё и начинается! — рявкнул я, разворачиваясь к лестнице. — Сегодня один раз школу прогуляла, завтра один раз институт бросит, а послезавтра один раз жизнь себе сломает! Даша, чтоб через десять минут бежала в школу вприпрыжку!

— Хорошо, Олег, я прослежу. — успокаивала меня Люда.

Я развернулся, спиной чувствуя, как за мной тихо закрывается дверь соседки. День начинался просто отвратительно.

Едва я выскочил из подъезда на прохладный утренний воздух, как меня вдруг накрыло. Да так, что похмелье мигом отошло на второй план! Меня прошиб ледяной пот осознания.

Катя! Ёлки-палки, Катя!

Прошли уже целые сутки с того момента, как я понял, что она может попасть в замес из-за смерти Коляна. А я так и не смог дозвониться, чтобы предупредить или узнать обстановку! Жива ли она вообще? Всё ли с ней в порядке? А вдруг братки Коляна всё-таки выследили её, пока я там с генералом в бане прохлаждался да бизнес-планы строил⁈ От этой мысли сердце ухнуло куда-то в желудок, а перед глазами потемнело.

Я рванул к дороге, на ходу застегивая куртку. Выскочил чуть ли не на проезжую часть, отчаянно размахивая портфелем и свободной рукой, рискуя попасть под колеса редких утренних машин.

Со скрипом тормозов передо мной остановился на удивление свежий, сияющий зеленой краской «Москвич». Я дернул ручку и пулей плюхнулся на переднее сиденье.

— Доброе утро! Мне к райисполкому… — выпалил я, тяжело дыша. — И, пожалуйста, командир, можно побыстрее? Я очень тороплюсь!

За рулем сидел совсем молодой парень, лет двадцати с небольшим, в нелепой клетчатой кепке. Услышав мою просьбу, он вдруг нахмурился, сдвинул брови и заворчал, ну в точности как восьмидесятилетний дед.

— Торопится он… Куда торопитесь-то, гражданин? На тот свет, что ли? В могилку опоздать боитесь?

Парень подчеркнуто неспешно, с чувством глубокого собственного достоинства выжал сцепление, воткнул первую передачу, и «Москвич» плавно, как груженая баржа, отчалил от обочины.

— Слушай, друг, у меня правда экстренная ситуация, — я попытался воззвать к его пониманию, нервно барабаня пальцами по портфелю. — Вопрос жизни и смерти, понимаешь? Газни немного, в пределах разумного! Я сверху накину!

— Жизни и смерти у него, — назидательно фыркнул водитель, выруливая на пустой проспект со скоростью сонной черепахи. — Суета это всё. Знаете, к чему торопливость на дороге приводит? К дорожно-транспортным происшествиям. Зачастую — со смертельным исходом. Физику в школе учили? Тормозной путь, кинетическая энергия… понимать надо! Тем более на дороге гололед, тормозной путь удлиняется и вообще… тише едешь — дальше будешь.

Я скрипнул зубами. «Москвич» тащился со скоростью сорок километров в час, и нас, словно издеваясь, обогнал троллейбус.

— Да мы так до вечера ехать будем! — вскипел я, чувствуя, как от его монотонного бубнежа в висках снова просыпаются отбойные молотки похмелья. — Добавь скорости!

— Ездить надо строго по правилам, молодой человек, — невозмутимо парировал этот малолетний душнила, плавно притормаживая перед уже мигающим зеленым светофором, хотя мы вполне успевали проскочить перекресток. — Правила дорожного движения кровью написаны. У меня машина новая, обкатку только прошла. Мне все эти штрафы, разбитые фары и столбы ни к чему. У вас жизнь одна, и у меня одна.

Я открыл было рот, чтобы выдать ему многоэтажную юридическо-матерную тираду о том, что я думаю о его водительских навыках и философских взглядах на жизнь. Но сил спорить просто не было. Паника за Катю, бессонная ночь и последствия «Арарата» вымотали меня окончательно.

Я обреченно откинулся на спинку сиденья, прикрыл глаза и бессильно махнул рукой:

— Ладно. Фиг с тобой. Езжай как можешь. Только ради бога — молча.

Едва мы доехали и «Москвич» замер у тротуара, я швырнул на панель смятую купюру, буркнул «спасибо» и пулей вылетел из салона.

Пробежка до дверей здания ДОСААФ далась мне с невероятно мучительным трудом. Легкие горели огнем, в висках от каждого шага ухал тяжелый царь-колокол, а во рту пересохло так, что язык прилипал к небу. Но я летел вперед, подгоняемый паникой. Распахнув тяжелую створку, я буквально ввалился в прохладный вестибюль, жадно, со свистом хватая ртом воздух.

Возле поста дежурного, рядом с бессменным здоровяком-охранником, стоял Степан.

Я уставился на него и почувствовал, как во мне закипает черная зависть пополам с раздражением. Прапорщик выглядел возмутительно свежим, бодрым и цветущим. Словно и не он вчера вливал в себя литры «Арарата» и хлестался вениками в адской парилке наравне со мной, а мирно поужинал с семьей в десять вечера и лег спать. Или пробежал с утра пятикилометровый кросс, умылся снегом и принял ледяной душ.

Степан выразительно, с театральным укором, постучал пальцем по стеклу своих командирских часов.

— Да-а-а, — многозначительно протянул он. — Нам с тобой, Маньков, не только физуху, но и ответственность подтягивать надо. Дисциплина хромает на обе ноги. Ты почему опоздал?

Тот факт, насколько до неприличия хорошо он выглядел, обозлил меня еще больше.

— Скажи спасибо, что я вообще пришел! — огрызнулся я, согнувшись пополам и упираясь руками в колени, чтобы отдышаться. — У меня сегодня ночью, между прочим, обширный инфаркт был. И два инсульта вдогонку. Чудом выжил!

— Во-о-от! — с искренним энтузиазмом подхватил Степан, поднимая вверх указательный палец. — Именно для этого мы и займемся твоим физическим воспитанием. В здоровом теле — здоровый дух!

— Да-да. Делать нам больше нечего, как с гантелями прыгать…

Степан коротко переглянулся с ухмыляющимся охранником.

— А делать нам как раз таки есть что. Генерал слово сдержал, кабинеты нам с утра пораньше освободил. Так что пора переезжать на новые «квартиры».

— Когда⁈ — я с ужасом посмотрел на бывшего опера.

— Прямо сейчас. А чего тянуть?

Бли-и-ин… Я мысленно взвыл. Мне с моим грандиозным похмельем сейчас самое оно столы со шкафами по этажам таскать! Я же вместе с первым же креслом пупок развяжу и тут же, на лестнице, помру окончательно, так и не дожив до светлого капиталистического будущего.

— Кстати, — словно прочитав мои панические мысли, добавил Степан, направляясь к лестнице. — Твои архаровцы там тоже полный кабинет всякого барахла накупили. Суетятся с самого утра, мебель двигают.

Черт! Меня словно ледяной водой окатили. Мои подельники! Они же вчера всем составом отправились деньги тратить на оргтехнику и обустройство копицентра! А я, увлекшись генеральской баней и глобальными бизнес-планами, этот жизненно важный вопрос вообще пустил на самотек и не проконтролировал!

Кое-как ковыляя, но при этом изо всех сил стараясь выглядеть бодрым и свежим деловым человеком, я добрался до нашего кабинета и решительно толкнул дверь.

Мать честная! Всё свободное пространство, от стенки до стенки, было плотно завалено мятыми кусками гофрокартона, пупырчатой пленкой и раскрошенными пенопластовыми панелями. Ступить было буквально некуда. Моя братва, судя по всему, решила вообще не экономить и устроила закуп с воистину великокупеческим размахом!

Толик, вынырнув из-за огромной горы коробок, смахнул пот со лба и радостно осклабился:

— О! Глядите-ка, кого к нам сквозняком надуло! Явился — не запылился!

Серега и Алена, которые в этот момент сосредоточенно водружали на соседний стол какой-то продолговатый белый станочек, синхронно оглянулись.

— Привет! — Серега довольно отряхнул руки. — Ты где пропадал-то? Мы тут с самого утра как савраски носимся, всё обустраиваем!

— Дела были… — максимально уклончиво и солидно прохрипел я, стараясь не дышать в их сторону перегаром. — Серьезные переговоры на высшем уровне.

Взгляд мой заметался по кабинету, оценивая масштаб финансовых потерь. На моем собственном рабочем столе, прямо по центру, тоже гордо возвышалась… какая-то неведомая пластиковая фигня. Я осторожно перешагнул через кусок картона, подошел поближе, прищурился и с трудом сфокусировал мутный взгляд на цветастой этикетке, испещренной иероглифами и кривой английской транслитерацией.

— «Hua-Bao»… Хуа-Бао?— по слогам, не веря своим глазам, прочитал я. — Ослепнуть можно. Это что еще за порнография китайская⁈

Серега подошел ближе, любовно погладил серый пластиковый корпус устройства и с нескрываемой, почти отцовской гордостью возвестил:

— Это ламинатор!

— Кто… зачем… как вы вообще умудрились это купить⁈ — я с ужасом уставился на серое пластиковое убожество, которое должно было стать звеном нашей оперативной полиграфии.

— Зачем-зачем… — резонно протянул Толик, бесцеремонно влезая в разговор. — Затем, что он ровно в два раза дешевле остальных стоил. Экономия солидная, между прочим!

— А вы его при покупке хоть… проверили? — с замиранием сердца спросил я, уже догадываясь об ответе.

— Да не надо было его проверять, — беспечно отмахнулся Толик. — Серьезные же люди продавали. Нам на него гарантию дали!

— И сколько? — мрачно уточнил я.

— Десять дней! — так гордо заявил мой компаньон, будто выбил у китайцев пожизненное сервисное обслуживание с выездом мастера на дом.

Стоявший в дверях кабинета Степан, скрестив руки на груди и с удовольствием наблюдавший за разборками, не выдержал и откровенно, в голос хихикнул.

— Ох, блин… — я страдальчески закатил глаза и схватился за пульсирующие виски. — Целых десять дней. Аттракцион невиданной щедрости. Давайте живо включайте этот ваш аппарат в розетку, и если он сейчас коротнет…

Я не договорил. Подошедший ко мне вплотную Толик вдруг подозрительно сморщился, дернул носом, принюхиваясь, как спаниель на таможне, и его глаза радостно округлились.

— Мать моя женщина, да от тебя же разит, как из пивной бочки! — восторженно завопил он на весь кабинет. — Народ, он с дикого бодуна!

Сергей укоризненно покачал головой и поджал губы.

— Так ты, значит, вчера весь день квасил?

Внезапно со стороны дверей подал голос Степан.

— Не квасил, а решал серьезные вопросы.

Аленка лукаво прищурилась, скрестив руки на груди:

— И что же он там такого нарешал, интересно?

Чертов провал в памяти! Что именно я там «нарешал» конкретно — было надежно скрыто в густых алкогольных туманах вчерашнего вечера. Я смутно помнил только, как генерал Зимов своей широченной ладонью хлопал меня по плечу и басил на всю баню: «Молодец, голова!». А вот чья я там «голова», и за что конкретно я «молодец», было стерто из сознания начисто, словно ластиком.

Степан вовремя пришел на помощь и снова подал голос с порога:

— Нарешал он то, что вы, коммерсанты, расширяетесь.

— Да! — я постарался придать голосу максимум уверенности.

Сергей удивленно моргнул.

— В смысле… расширяемся? Куда?

— В прямом, — хмыкнул Степа. — Здесь, в этом помещении, у вас теперь остается только типография.

— А остальные тогда куда? — Толик непонимающе почесал затылок, оглядывая заваленный коробками кабинет.

Тут в моей гудящей голове всё-таки случился спасительный проблеск. Я вспомнил, как загибал пальцы перед генералом.

— У нас будет еще два кабинета, — веско заявил я. — Первый под полноценную юридическую компанию…

— Подожди, — нахмурился Сергей, переваривая информацию. — А здесь тогда кто останется?

— Алена останется, — я кивнул на девушку. — Наберет себе людей в штат, будет процессом рулить. Печатать, копировать, вот на этом вашем… китайском чуде-юде ламинировать.

— Я тоже хочу остаться в типографии! — выпалил вдруг Сергей с такой горячностью, будто решался вопрос жизни и смерти.

Толик посмотрел на него, как на умалишенного, и покрутил пальцем у виска:

— Чувак, ты чо? Кукухой на сквозняке поехал? Ты же юрист!

— Недоделанный юрист, если быть точным, — упрямо буркнул Серега, отводя взгляд в сторону. — Мне здесь… лучше. Я уже, между прочим, всё оборудование изучил, кнопочки знаю, как и какую бумагу заправлять…

Я смотрел на него, и сердце сжималось от тоскливой досады. Эх, Серега, Серега! Ладно то, что ты из-за меня, бросив учебу, свою будущую генеральскую карьеру похоронил. Но ты же сейчас продолжаешь сам себя закапывать! Талантов, упертости и мозгов у тебя куда больше, чем нужно для работы администратором копицентра.

Я же прекрасно понимал, что он решил застрять в этом кабинете среди картонок и пенопласта вовсе не ради какого-то там «оборудования». Вон она, истинная причина его внезапной страсти к полиграфии. Стоит в углу, переминается с ноги на ногу и счастливо улыбается, пряча смущенный взгляд.

Любовь — зла. Особенно когда из-за нее потенциально блестящий юрист готов добровольно превратиться в оператора ламинатора «Хуа-Бао».