Степан перевел на меня долгий, немигающий взгляд. Изучал так, словно решал прямо сейчас — брать меня с собой в разведку или пристрелить на месте, чтоб не мешался.

— Насколько я Олега успел понять за это время… — медленно, взвешивая каждое слово, произнес Степан. — Гнильцы в нем нет, Юрий Иванович. Хитрожопый он, конечно, до безобразия. Этого не отнять. Но не гнилой.

Я мысленно выдохнул. Из уст угрюмого ветерана это была лучшая рекомендация, на которую я вообще мог рассчитывать.

Генерал задумчиво пожевал губами, словно пробуя эту характеристику на вкус.

— Не гнилой, говоришь? Это главное. А то, что хитрый… — Зимов усмехнулся. — Это, Стёпа, сейчас даже хорошо. Чутье мне подсказывает, что наступают именно такие времена. Время хитрых. Прямолинейные и правильные сейчас ломаться будут пачками, как спички. А этот… этот выкрутится.

С этими словами генерал снова решительно взялся за бутылку «Арарата» и сноровисто разлил коньяк по нашим рюмкам.

Зимов поднялся, в его глазах плясали веселые, по-настоящему азартные искры человека, который почувствовал запах большого дела.

— За успех! — громогласно провозгласил Зимов, поднимая рюмку. — За успех… всего того безобразия, что Олег нам тут предложил!

Мы дружно сдвинули рюмки над столом. Хрустальный звон разорвал тишину комнаты. Мы выпили. В этот раз коньяк пошел на удивление мягко, благородным теплом растекаясь по венам и окончательно цементируя наш странный, но чертовски многообещающий союз.

Я с облегчением потянулся вилкой за спасительным кусочком дефицитного сервелата, предвкушая долгий и обстоятельный разговор о долях и процентах…

Но Зимов опустил пустую рюмку на стол и скомандовал тоном, не терпящим возражений:

— А теперь — снова в парилку! Кости греть!

Кусочек сервелата сиротливо сорвался с моей вилки обратно в тарелку. Мой внутренний бизнесмен ликовал, заключив «сделку века», но мой организм с ужасом осознал, что прямо сейчас его снова будут убивать.

Я торопливо вскинул руки:

— Так, договоримся прямо на месте: вениками больше не махать!

— Вот что за морда неблагодарная! Выбил из меня кучу материальных ценностей, половину здания отжал, еще и условия теперь ставит! — возмутился генерал.

Я замер, боясь поверить своему счастью. Сердце подпрыгнуло куда-то к горлу.

— Выбил? Правда выбил?

— Выбил, выбил, клещ ты канцелярский. Хватка у тебя — бульдожья. Детали, конечно, будем обсуждать. Завтра. На свежую голову. А сейчас — гуляем, мужики! Забыли про все хлопоты и проблемы! Давай уже расслабимся!

И мы расслабились!

Дальнейший вечер пронесся передо мной рваной нарезкой. Алкоголь, адреналин от удачной сделки и раскаленный пар смешались в термоядерный коктейль, оставив в памяти лишь яркие, выхваченные из полубреда фрагменты.

Вспышка! Удушливая полутьма парилки. Раскаленный воздух гудит от пара. Я, напрочь забыв про свои недавние страхи и мольбы о пощаде, сижу на верхней полке. Ржу как ненормальный и ору:

— Поддай, Юрий Иванович! Мало жару! Поддай еще!

— Не сдохнешь, юрист⁈ — Степан вдруг проявляет заботу о моем здоровье.

А я, задыхаясь от дикого, животного восторга, кричу ему в ответ:

— Посмотрим, кто первый сдастся, прапорщик!

Вспышка! Ослепительный свет зала с бассейном. Я, почувствовав себя бессмертным олимпийским чемпионом, с разбегу отталкиваюсь от мокрого кафеля и кручу в воздухе совершенно безумное подобие сальто. Мир переворачивается, перед глазами мелькает потолок, затем спасительная синева воды, и я чудом, в каких-то миллиметрах, разминаюсь макушкой с бетонным бортиком. Вхожу в воду с грацией подбитого бомбардировщика, поднимая столб брызг до самого потолка. Выныриваю, радостно отплевываясь, и слышу сверху дружный хохот ветеранов. Зимов вытирает выступившие от смеха слезы, а Степан показывает мне большой палец:

— За артистизм — твердые пять баллов, Маньков! Но за исполнение — двоечка! Еще раз так прыгнешь — я тебя сам пристрелю, чтоб ты не мучился!

Вспышка! Снова дубовый стол в комнате отдыха. Сигаретный дым висит густым коромыслом. Вторая бутылка «Арарата» уже пуста. Зимов и Степан, сдвинув головы и чокаясь, о чем-то горячо спорят. Вспоминают свое боевое прошлое, заснеженные перевалы, духовские засады и какую-то спецоперацию в ущелье. Я сижу рядом, подперев тяжелую, как чугунный шар, голову рукой, и благоговейно киваю, хотя уже половину армейского сленга просто не воспринимаю. Мне просто нереально хорошо в компании этих настоящих мужиков.

Вспышка! Снова тяжелая дубовая дверь парилки. Очередной ковш воды летит на камни. Взрыв обжигающего белого пара бьет прямо в лицо. Новый, хлесткий, обжигающий взмах веника…

И всё. Кто-то невидимый просто щелкнул рубильником в моей голове.

Темнота.

Дальше в памяти зияли огромные черные дыры, сквозь которые пробивались лишь жалкие, бессвязные обрывки реальности.

Я смутно помню, как меня, отчаянно сопротивляющегося, в четыре руки запихивают на заднее сиденье дежурного «уазика». Я намертво цепляюсь за дверцу и заплетающимся языком громко требую продолжения банкета, аргументируя это какими-то статьями из гражданского кодекса.

Затем сквозь густой алкотуман до меня доносится голос Зимова:

— Стёпа, ты хоть знаешь, где этот гуляка живет?

— Подъезд знаю, — глухо отзывается Степан.

— Ну, уже хлеб, — успокаивается генерал. — Если что, пробежимся по этажам, постучим в квартиры. Найдем, в чьи добрые руки это тело пристроить, не на улице же бросать.

Дальше — снова спасительная темнота.

К счастью, возле родного дома в моем отключившемся мозгу сработал безотказный автопилот. Я вывалился из машины в ночную холодрыгу и чудом сфокусировал мутный взгляд на двери своего подъезда.

Я обернулся к тарахтящему «уазику» и размашисто, едва не потеряв равновесие, махнул рукой. Мол, всё отлично!

Из приоткрытого окна высунулась голова Зимова:

— Маньков, ты как? Может, проводить до квартиры?

— Не на-а-адо! — браво гаркнул я. — Всё в полном порядке, товарищ генерал!

Я развернулся, гордо потянул на себя подъездную дверь, сделал шаг внутрь… и тут же поскользнулся. Ноги внезапно превратились в вареные макаронины и отказались держать вес. Спасло меня только то, что я мертвой хваткой вцепился в дверную ручку, буквально повиснув на ней.

Кое-как восстановив вертикальное положение, я снова выглянул на улицу и показал Зимову со Степаном максимально убедительный большой палец. Типа не извольте волноваться, это такой тактический маневр!

Оказавшись один на один с лестницей, я вознес мысленную благодарность инженерам, которые додумались оснащать подъезды перилами. На тот момент для меня это было самое гениальное изобретение человечества! Нижние конечности барахлили, отказываясь сгибаться-разгибаться в нужных местах и предательски разъезжаясь на ступеньках. Зато руки вдруг проявили чудеса обезьяньей ловкости. Намертво вцепившись в деревянные перила, я буквально на одних руках, подтягиваясь, поволок свое обмякшее тело на родной этаж.

Добравшись до заветной двери, я затаил дыхание и долго, сосредоточенно ковырялся ключом в замочной скважине. Открыл дверь тихо-тихо, миллиметр за миллиметром, как заправский домушник.

В квартире было темно. Я прекрасно понимал: если я сейчас в насквозь проспиртованном виде попадусь на глаза матери, а уж тем более младшим сестренкам — это будет фиаско грандиозных масштабов. Весь с трудом выстроенный авторитет старшего брата рухнет за одно мгновение.

Поэтому я тенью, по стеночке проскользнул в свою комнату. Бесшумно прикрыл за собой дверь. С трудом стянул с себя новенький, пропахший коньяком и табачным дымом, бросил его прямо на пол и рухнул на неразобранную постель.

Утро встретило меня чугунной, неподъемной головой и стойким ощущением, будто во рту переночевала рота котиков. Песчаная буря в Сахаре по сравнению с моей жаждой казалась легким морским бризом.

Я кое-как сполз с кровати, натянул спортивки и, шаркая ногами, как поплелся сначала в ванную, а потом и на кухню.

Там уже вовсю кипела утренняя жизнь. Младшие сестренки, звонко щебеча и гремя ложками, доедали свой завтрак и собирали школьные рюкзаки. Мама стояла у плиты спиной ко мне. Когда я, стараясь не делать резких движений, осторожно опустился на табуретку, она даже не повернула головы. Ее спина выражала такое каменное безразличие, что мне сразу стало не по себе.

Ни слова не говоря, она открыла холодильник, достала стеклянную банку с маринованными огурцами и налила в граненый стакан мутноватый рассол. Затем так же молча, с абсолютно непроницаемым лицом, подошла и поставила стакан наполосатую клеенку.

Я вцепился в него обеими дрожащими руками и выпил залпом. Спасительная, кисло-соленая влага прокатилась по пищеводу, слегка отгоняя туман из головы.

— Спасибо, — виновато прохрипел я.

Мама промолчала. Она методично протирала полотенцем чистую тарелку, глядя куда-то в окно.

Наконец, девочки закинули рюкзаки на плечи.

— Мам, мы побежали! Олежка, пока!

— Удачи вам! Учитесь хорошо, — машинально бросил я.

И тут до меня дошло, что я вчера «пробухал ДК». Ну не то чтобы целиком пропил Дом Культуры, но в пьяном кураже я забыл, что с Людой собирались отвезти туда Машу и Даша. Косяк, но поправимый. Придется правда перед Людкой извиниться.

Хлопнула входная дверь, щелкнул замок. Квартира погрузилась в тишину, прерываемую только мерным тиканьем настенных часов. Я попытался незаметно улизнуть обратно к себе в комнату, чтобы отлежаться.

Но тут мама повернулась. Голос ее прозвучал тихо, без крика и истерик, но от этого выдержанного тона мне стало в сто раз страшнее.

— Олег. Задержись.

Я покорно опустился обратно на табуретку, чувствуя себя нашкодившим первоклассником, которого вызвали к директору.

Мама села напротив. Сложила руки на столе. В ее покрасневших глазах не было злости — только глубокая усталость.

— Это уже ни в какие ворота, Олег, — тихо сказала она. — У тебя запой начинается. Ты слишком часто пьешь.

— Мам, ну какой запой⁈ — возмущенно вскинулся я, но тут же поморщился от стрельнувшей в висках боли. — Какой часто? Я же не под забором валяюсь! Это по делу! Я вчера такие переговоры провел, ты даже не представляешь! Мы с генералом бизнес открываем…

— С генералом он бизнес открывает, — горько усмехнулась мама, качая головой. — По делу он пьет. Олег… а ты дядю Жору помнишь?

При упоминании папиного брата, дяди Жоры, мне стало неуютно.

— Помню, конечно. При чем тут он?

— При том, — мама жестко посмотрела мне прямо в глаза. — Твой дядя Жора — блестящий адвокат. Умница, голова светлая, хватка мертвая, законы цитировал наизусть. Если бы не пьянка, он бы сейчас в Верховном суде заседал, не меньше! Мужик-то он неплохой… но только теперь этот «блестящий адвокат» стабильно, как по расписанию, раз в две недели уходит в глухой запой.

— Мам, ну ты сравнила! — попытался отмахнуться я. — Дядя Жора — это больной человек, алкоголик. А я работаю! У меня партнеры, связи налаживать надо в неформальной обстановке…

— А ты думаешь, Жора сразу начал с того, что в гаражах бормотуху хлебал⁈ — перебила она меня. Голос ее дрогнул, на ее глазах появились слезы, которые она изо всех сил пыталась сдержать. — У него всё точно так же начиналось! Слово в слово! «Это по делу», «Это нужные люди!», «Надо в баньке с судьей попариться!», «Надо коньячок с прокурором выпить, вопросы важные порешать!». И чем это его «по делу» закончилось, Олег⁈ Белой горячкой! Он в прошлом месяце чертей по квартире ловил, скорую вызывали! Привязывать даже пришлось!

Я осекся. Гордость за вчерашнюю сделку с Зимовым вдруг показалась какой-то мелкой на фоне материнских слез.

— Я не хочу, Олег… не хочу однажды увидеть, как мой сын превращается в животное… Никакие деньги этого не стоят.

Я сидел, тупо глядя на пустой стакан из-под рассола, и понимал, что крыть мне совершенно нечем. Точнее, аргументы-то у меня были, причем железобетонные, но я же не мог сказать маме правду! Не объяснишь же ей, что внутри этого молодого студенческого тела сидит прожженный мужик, которому на самом деле уже за полтинник. Что я свой цистерну уже выпил в прошлой жизни, все стадии проходил и теперь на уровне мозжечка знаю, где именно находится та грань, за которой начинается зависимость, и когда нужно бить по тормозам.

Пока я лихорадочно отмалчивался, думая, чем бы таким весомым поклясться, чтобы успокоить мать, она вдруг сменила тему:

— Люда вчера приходила. Соседка наша.

Я мысленно, но очень витиевато и многоэтажно выругался. Мало того, что я вчера из-за бани с генералом не приехал за Людой и сестренками, так я еще и маму забыл предупредить, что соседка вообще к нам заявится! Ох и получу же я сейчас по полной программе за свою безответственность…

— И-и-и… что? — осторожно протянул я.

Я живо представил, какая некрасивая сцена могла разыграться вчера в прихожей. Сексапильная Люда с порога заявляет, что забирает девочек, а ничего не знающая мама, как храбрая наседка, защищающая цыплят, грудью встает на защиту и угрожает вызовом наряда милиции.

— Ничего, — мама пожала плечами, и в голосе ее не было ни капли гнева. — Сходили. Девочкам очень понравилось.

— Как… сходили? Куда сходили?

— В Дом культуры железнодорожников. Отличная идея, Олег, — мама тепло улыбнулась. — За заботу о сестрах я тебя хвалю. Молодец. Но вот с твоим пьянством…

— Мама, — я перебил ее. — Я не могу пообещать, что больше никогда-никогда в жизни не явлюсь домой выпившим… Такая уж у меня сейчас работа и время такое. Но одно я тебе могу обещать железно: я не сопьюсь. Я не поймаю «белочку», как дядя Жора. Я знаю свою норму.

— Все начинающие алкоголики именно так и говорят, Олег, — с горькой усмешкой отрезала мама, отворачиваясь к окну. — Слово в слово. Жора тоже кричал, что контролирует ситуацию.

— Жора жил в другое время, мам! — я накрыл ее подрагивающие руки своими ладонями и заставил посмотреть мне в глаза. Говорил я тихо, но с таким жестким, недетским нажимом, что она невольно вздрогнула. — Дядя Жора бухал, потому что мог себе это позволить. За ним стояла советская система. Профсоюзы, товарищеские суды, премии, гарантированная зарплата, которую платили даже пьяному в стельку, бесплатная медицина… Система его тащила на себе до последнего, не давая сдохнуть с голоду. А сейчас этой системы нет!

Мама замерла, вслушиваясь в мои слова.

— Посмотри за окно, мам, — я кивнул на улицу. — Начинается дикая мясорубка. Если я сейчас уйду в запой, нас никто жалеть и лечить не будет. Без денег нас из квартиры на мороз выкинут.

Я сделал паузу, чтобы слова дошли до самого сердца.

— Дяде Жоре было на кого опереться, когда он падал. А мне — не на кого. Я теперь сам опора для всех нас. Если упаду я — вы разобьетесь вместе со мной. Я просто физически не имею права спиться, понимаешь? Мой главный контролер — это не сила воли, а страх за то, что нам завтра нечего будет есть. И этот страх отрезвляет лучше любого рассола. Я вас не предам.

Мама долго, не мигая, смотрела в мои глаза. Она больше не видела вчерашнего беспечного студента — перед ней сидел взрослый мужик, готовый грызть землю за свою семью.

Она медленно выдохнула, высвободила одну руку и ласково, как в детстве, погладила меня по нечесаной голове.

— Иди собирайся, коммерсант, — тихо сказала она. Глаза ее предательски блестели, но страх из них ушел. — Я твой костюм почистила. Как смогла.

У меня пронеслась мысль, что надо бы закупить пару-тройку запасных. Я ведь теперь приблизился к Высшей Лиге. Кстати, а чего это загадочный Индекс молчит?