— Да я его, в общем-то, знаю, — осторожно ответил я, отодвигая бумаги на край стола. — Это Степан… мой водитель…

— Водитель⁈ — Зимов аж задохнулся от возмущения. — Какой, к лешему, водитель, Маньков⁈ Это прапорщик Волков! Пянджская ДШМГ!

Я непонимающе приподнял бровь. Набор букв мне ни о чем не говорил. Да и прапорщик в моем воображении выглядел совсем по-другому. Этакий добродушный круглолицый дядька, к рукам которого липнет все, что гвоздями не прибито и на суперклей не присобачено. Степан на этот образ не похож был от слова совсем.

— Десантно-штурмовая маневренная группа, Погранвойска КГБ СССР! — с гордостью расшифровал аббревиатуру генерал. Он подошел к моему столу и опустился на стул. — Элита, твою мать! Мы же с ним, считай, вместе с того света вернулись. Восемьдесят второй год… Куфабское ущелье. Помнишь, Стёпа?

Я перевел ошарашенный взгляд на своего водителя. Мрачный бывший опер, который на местных криминальных авторитетов и ментовских начальников смотрел как на пустое место, сейчас сидел на краешке стула с идеально прямой спиной. Как курсант-первогодок перед комбатом. Его скулы окаменели, а в глазах, устремленных на Зимова, читалось такое нескрываемое благоговение, что мне вдруг стало не по себе.

Генерал достал из кармана мятую пачку папирос. Молча протянул Степану. Тот взял одну, прикурил от поднесенной спички и глубоко затянулся.

— Я тогда полковником был. Начальником погранотряда, — продолжил рассказ Зимов. Взгляд его расфокусировался, пробивая стены кабинета и уходя куда-то в жаркую афганскую пустошь. — А этот оболтус — прапорщиком. Командиром огневой группы. Их тогда «духи» в подкову зажали. Классика. Огнем крыли так, что головы от камня не оторвать. Крошево сплошное. Двоих наших парней сразу насмерть положили, пятерых посекло в решето. И вертушки сесть за ними не могут — у духов на высотке крупнокалиберный ДШК стоял.

— Вы преувеличиваете, товарищ полковник, — вставил Степан, назвав Зимова его старым званием. — Обычный бой.

— Отставить разговорчики, прапорщик! — беззлобно, но непререкаемо рыкнул Зимов. — Я рассказываю. Так вот, Маньков. Слушай и запоминай, с кем работаешь. Этот «обычный водитель» с двумя пробитыми ногами остался у камней. Приказал своим пацанам отходить к точке эвакуации, забрал у убитых ленты, а сам залег с пулеметом отход прикрывать. Понимал же, смертник, что живым оттуда уже не спустится.

— Да там пройти по скалам было невозможно, — Степан смущенно опустил голову, рассматривая носки своих потертых ботинок, словно оправдываясь за свой подвиг. — Только обузой бы пацанам стал. Куда я с перебитыми костями поперся бы?

— Обузой он бы стал, поглядите на него! — Зимов стряхнул пепел прямо на пол, забыв про пепельницу. — Я в штабе на связи сидел. Как по рации услышал, что они там прапорщика своего оставляют… Я сам в головную вертушку заскочил. Схватил пилота за воротник и матом ему объяснил: если он прямо сейчас, сию секунду, под шквальный огонь не полетит — я его из табельного расстреляю, а машину сам поведу.

— И ведь повел и посадил, — Степан медленно поднял глаза. В них стоял застывший блеск. — Прямо на одно колесо… над обрывом завис, лопастями скалы чуть не цеплял. А вы, товарищ полковник… вы тогда сами в открытой двери встали. В полный рост, без броника, с пулеметом. И крыли по высотке. Если бы вы тогда вертушку не развернули и летунов не заставили… мы бы все в том ущелье и легли, Юрий Иванович. Нас же штабные уже списывать начали.

В кабинете повисла тишина. Слышно было только, как с шипением тлеет бумага на генеральской папиросе.

— Своих не бросаем, Стёпа, — Зимов тяжело, с присвистом вздохнул. Командирский металл в его голосе внезапно расплавился, сменившись чем-то очень теплым, бесконечно человечным и отцовским. — Своих не бросаем, сынок.

Я сидел, вжавшись в скрипучее офисное кресло, и молча переваривал услышанное. Шестеренки в моей голове крутились с бешеным скрежетом, пытаясь на лету перестроить всю мою блестящую, как мне казалось, многоходовочку.

А ведь как красиво всё планировалось буквально десять минут назад! Я, такой важный, перспективный делец, собирался свести своего водителя с нужным генералом. Хотел торжественно презентовать Зимову Степана, изложить наш гениальный бизнес-план и попросить выделить нам какую-нибудь каморку на первом этаже под будущее охранное агентство.

И тут — картина Репина «Приплыли».

Выходит, всё перевернулось с ног на голову. Это не я Степе протекцию составляю. Это он теперь может за меня словечко замолвить! И еще какое! Да я ему в этой новой цепочке фактически больше и не нужен как связующее звено. Если Степан сейчас просто заикнется о том, что хочет открыть свое дело на базе ДОСААФ, Зимов ему не то что пыльную каморку под лестницей выделит — генерал с себя последнюю рубаху снимет, ключи от своего кабинета отдаст и весь автопарк в придачу отпишет. Для боевого брата, с которым они вместе смотрели смерти в лицо, ему ничего жалко не будет.

И слава богу, если при таком раскладе, помня мои скромные заслуги, мне предложат хотя бы место Степиного заместителя по юридическим вопросам. А то ведь могут просто похлопать по плечу, мол, «спасибо за наводку, пацан», и задвинуть куда-нибудь за шкаф, чтобы под ногами у серьезных дядей не путался.

От этой перспективы во рту появился неприятный кисловатый привкус. Я прямо воочию представил, как мимо меня проплывают миллионные контракты корпоративного сектора, а я остаюсь вечным администратором копицентра. Буду сидеть в своем углу, сдувать пылинки с новенького ламинатора, продавать скрепки и брошюровать дипломные работы для залетных студентиков до самой старости, пока настоящие дела будут делаться без меня.

Обидно стало вдруг до слез. Но мужчины не плачут, особенно в суровые девяностые, поэтому я просто сидел и молча смотрел на этих двух прожженных ветеранов с такой же вселенской тоской, как ребенок, у которого взрослые дяди только что нагло отобрали любимую шоколадку.

Но, к моему счастью, вклиниваться в разговор и как-то напоминать о своем существовании мне не пришлось — слово снова взял неугомонный генерал.

— Степан! — Зимов радостно хлопнул ладонью по колену. — А давай-ка мы эту встречу немедленно отметим? Такое дело грех на сухую оставлять!

— Да я, Юрий Иванович, на машине вообще-то… — неуверенно попытался откреститься Степан.

— И что, что на машине? — отмахнулся генерал. — Загонишь во внутренний двор ДОСААФ, оставишь дежурному под охрану свою ласточку, и все дела. Целее будет.

— Мне еще детей надо со школы забирать…

— Я тебе что, бойца с машиной не найду? — возмутился Зимов. — Дам дежурный уазик с водителем, заберет твоих орлов и до самого дома в лучшем виде доставит!

— Ну… если так, то можно… — сдался Степан под напором авторитета старого командира.

— Не можно, а нужно! — припечатал генерал и резко повернулся ко мне. — Так, Маньков! Тащи на стол свои стратегические запасы!

Я растерянно захлопал глазами:

— Запасы… чего?

— Ракетного топлива, едрить твою в качель! — рявкнул Зимов. — Водка, коньяк… или что вы там сейчас пьете, это ваше модное пойло… вискарь! Всё, что есть в печи, всё на стол мечи!

— Да нет у меня в офисе ничего такого, — я развел руками. — Мы тут, вообще-то, работаем. Юридические услуги населению оказываем, а не распивочную держим.

Зимов замер. Медленно повернул голову и многозначительно переглянулся со Степаном. Во взгляде генерала читалась целая гамма эмоций: от искреннего недоумения до глубокого, отеческого сочувствия к моему убогому образу жизни.

— Э-э-эх, молодежь… — протянул он с тяжелым вздохом. — Никакой культуры производства. Ладно, пошли ко мне в кабинет. Разносолов и черной икры не обещаю, не те времена, но кое-что на черный день у меня в сейфе всегда припасено.

И что мне было делать в этой ситуации? Гордо отказаться? Сказать: «Знаете, товарищи ветераны, идите-ка вы пить свою водку, а мне еще три устава для ТОО составить надо. Да и проконтролировать бы не мешало, чтобы мои подопечные не шляпу китайскую на рынке купили, а нормально работающий ламинатор»?

Так они же меня не поймут! Отказаться от генеральского стола сейчас — значит совершить глупое бизнес-самоубийство. Да и, если честно, мне самому было чертовски интересно послушать байки таких вот колоритных экземпляров. Выпал уникальный шанс узнать Зимова со Степой получше, в неформальной обстановке. Ведь до сих пор мы ограничивались лишь сухими приветствиями да разговорами строго по делу. Я их обоих толком-то и не знал.

А как говорил великий древнегреческий философ дед Макар из моего старого двора: «Хочешь познать истинную глубину человеческой души — выпей с ним водки. А если он отказывается, значит, падла, точно что-то скрывает».

Я поднялся из-за стола и потянулся за ключами.

— Запираю кабинет, Юрий Иванович. Идем.

Зимов, как выяснилось, немного кривил душой, когда прибеднялся насчет отсутствия разносолов. Черной икры в его необъятном металлическом сейфе действительно не завалялось, зато на свет божий была торжественно извлечена стеклянная баночка отличной красной. Следом на столе появился лимон, пара плиток темного шоколада и, наконец, главный калибр сегодняшнего застолья.

Генерал с особой, почти благоговейной гордостью водрузил на центр стола пузатую бутылку.

— Вот! «Арарат», пять звездочек! — Зимов с любовью погладил пальцами потертую этикетку. — Еще тех, правильных советских разливов. Настоящий! А не то «французское» дерьмо, которое сейчас в ларьках втридорога продают. Намешают, понимаешь, паленого самогона с чаем, жженым сахаром закрасят, этикетку с Наполеоном наклеят — и травят народ! А тут — вещь!

Он ловко, по-армейски быстро скрутил пробку и разлил густую, янтарную жидкость по трем пузатым рюмкам, извлеченным из того же чудо-сейфа. По кабинету тут же поплыл густой, терпкий аромат настоящего армянского коньяка.

— Ну что, понеслась по маленькой, — скомандовал Зимов.

Начали мы реально с маленькой. Генерал аккуратно плеснул нам буквально по половине хрустальной рюмки. Затем он персонально и подчеркнуто вежливо чокнулся со Степаном.

— Ну, за встречу!

— За встречу, товарищ генерал, — отозвался Степан.

Мы чокнулись и выпили. По пищеводу тут же прокатилось горячее, обжигающее тепло, ухнув в желудок приятным шаром. Я, признаться честно, никогда не был большим ценителем именно армянского «Арарата». Как по мне, так его хваленый букет всегда отдавал откровенным клоповником — резкий, тяжелый, ни с чем не сравнимый привкус. Но морщиться было категорически нельзя. Скриви я сейчас лицо, и Зимов воспримет это как святотатство и личное, кровное оскорбление. Пришлось глотать не дыша и сохранять на физиономии выражение глубокого эстетического удовольствия.

— Вещь, — удовлетворенно выдохнул генерал, принюхиваясь к пустой таре.

— Да-а-а, — солидно поддержал Степан.

Зимов тут же, не делая паузы, снова схватился за бутылку и наполнил рюмки. Я даже руку к столу протянуть не успел, чтобы спасти рецепторы куском шоколада.

Лицо генерала разом посуровело, всякое застольное благодушие с него слетело, словно ветром сдуло.

— За тех, кто остался за речкой, — негромко, но веско произнес он. — За пацанов, которых сегодня с нами нет. Светлая память.

Они со Степаном молча, не сговариваясь, встали. Я торопливо подскочил следом. Мы постояли несколько секунд в глухой тишине кабинета. Выпили залпом. Не чокаясь.

На этот раз я растерялся и молниеносно засунул изрядный кусок горького шоколада в рот, активно перебивая навязчивое коньячное послевкусие. И пусть вкус «Арарата» меня по-прежнему не впечатлял, эффект от него последовал незамедлительно: в голове мягко и основательно зашумело.

Зимов тяжело опустился обратно в свое кресло и, похрустывая куском сыра, внимательно посмотрел на моего водителя.

— Ну, рассказывай, прапорщик. Как живешь-то? Чем дышишь на гражданке?

— Да чем тут дышать… — Степан неопределенно пожал плечами. — Таксую вот потихоньку.

Коньяк уже уверенно гулял по крови, предательски развязывая мне язык.

— А еще, — вставил я свои пять копеек, — он мне говорил, что к воякам работать не пойдет. Типа, пацаны из его бывшей конторы таких маневров не одобрят и не поймут.

Зимов нахмурился, так и не донеся до рта ложку с игрой.

— В какой еще конторе? — непонимающе уставился он на Степана.

Степан бросил на меня испепеляющий взгляд, от которого я мигом протрезвел. Однако юлить перед бывшим командиром он не стал.

— В ментовской, Юрий Иванович. Как из госпиталя вышел и в запас уволился, пошел в школу милиции. А оттуда уже прямиком в уголовный розыск. Опером работал.

Зимов поморщился. Для элиты погранвойск КГБ СССР переход в обычное милицейское ведомство исторически считался чем-то вроде добровольного понижения в касте.

— Значит, погоны поменял? — сурово спросил генерал. — Из чекистов в менты подался?

Степан виновато развел своими огромными ручищами. Мол, а что было делать? Жизнь такая, время дикое.

Зимов сверлил его тяжелым взглядом еще пару секунд, а потом напряжение в кабинете вдруг разом спало. Генерал махнул рукой, окончательно расставаясь с былыми ведомственными предрассудками.

— Да и черт с ним. Ерунда! — примирительно прогудел он. — С кем сейчас не бывает. Времена нынче паскудные, каждый выживает как может. Главное — человеком остался. Ну, давайте выпьем за твое возвращение в родные пенаты, Стёпа! Под мое крыло.

С этими словами Зимов снова ухватил бутылку «Арарата» и в третий раз щедро наполнил наши хрустальные рюмки.

Случилось то, чего я так опасался. Степан, и вполне заслужено, встанет во главе нашей будущей конторы. Но все равно чокался я без особого энтузиазма.

Степан так и замер с недонесенной до рта рюмкой. Его густые брови сошлись на переносице.

— В смысле возвращения? — он непонимающе уставился на бывшего командира. — Мы о чем сейчас, Юрий Иванович?

Генерал зачерпнул маленькой ложечкой красную икру, отправил в рот и безапелляционно заявил:

— Ко мне пойдешь работать. Хватит. Нечего боевому ветерану по ночам пьяную мазуту возить. Не по статусу это, да и не дело вообще.

Степан осторожно поставил рюмку обратно на стол.

— А к вам… кем? — с подозрением в голосе спросил он.

Генерал прожевал, удовлетворенно крякнул и прямо этой же самой чайной ложечкой указал на меня.

— Вот этот ушлый малец сейчас закончит одно свое дело с бумажками, — Зимов кивнул в мою сторону, — и мы на базе ДОСААФ плотно займемся курсами по стрелковой подготовке. Там тебе точно хорошее место найдется, Стёпа.

Степан как-то неуловимо сдулся, его лицо кисло скривилось. В его глазах не читалось ни капли радости от такой щедрой генеральской перспективы. Я его прекрасно понимал: одно дело — возглавить серьезное охранное агентство, решать вопросы с криминалом и коммерсантами, иметь свою команду и реальную власть. И совсем другое — протирать штаны в пыльном тире.

— Инструктором, что ли? — без малейшего энтузиазма, даже с какой-то тоской в голосе протянул Степан.

— Ну, для начала, конечно, инструктором, — благодушно отозвался Зимов, совершенно не замечая кислой мины своего бывшего подчиненного. — Поучишь телохранителей спуск плавно выжимать, чтобы себе ногу с перепугу не прострелили. А там, глядишь, развернемся, штат расширим…

Коньяк, уже вовсю гулявший по венам, придал мне наглости. Глядя на потухшего бывшего опера, я понял: Степана пора срочно спасать. Иначе он сейчас из одного только безграничного уважения к своему бывшему командиру подпишется на эту унылую должность тирового надзирателя и сгниет там от скуки.

— Погодите, Юрий Иванович, — решительно встрял я в беседу ветеранов. — У нас со Степаном на этот счет есть идея получше. Гораздо масштабнее.

Зимов осекся на полуслове с кусочком лимона в руке. Густые генеральские брови грозно сошлись на переносице — он явно не привык, чтобы какой-то сопливый студент перебивал его в тот самый момент, когда он вершит судьбы подчиненных.

— Да? — Зимов смерил меня свинцовым взглядом, от которого хмель сразу отступил. — И какая же у вас, позвольте узнать, идея?

— Бизнес-предложение, Юрий Иванович, — я постарался придать голосу максимум солидности, хотя после нескольких щедрых порций «Арарата» это требовало определенных усилий.

Генерал замер. Медленно откусил кусок лимона и тяжело, с чувством надвигающейся катастрофы, вздохнул.

— Ах, бизнес… Опять у тебя бизнес⁈ — Зимов возвел глаза к закопченному потолку, словно прося у армейских богов терпения. — Знаешь, Маньков, я многое повидал на своем веку. Очень многое. Войну прошел, генеральных секретарей хоронил, перестройку эту проклятую пережил… Но иногда мне становится по-настоящему страшно, когда ты вот с таким невинным комсомольским лицом начинаешь озвучивать свои предложения!

Степан рядом тихо хмыкнул, пряча улыбку в кулак.

Генерал прожевал, крякнул и решительно хлопнул широкой ладонью по столешнице, подводя черту под официальной частью застолья.

— Значит так, стратеги. В кабинетах такие дела не решаются. Атмосфера не та. Предлагаю сменить дислокацию и переместиться в место, где эти самые ваши капиталистические предложения обсуждать будет куда сподручнее. Да и для моей нервной системы безопаснее.

— В ресторан? — с сомнением спросил я.

Вообще-то посидеть за столиком и покушать чего-нибудь вкусненького я любил. Но второй день подряд — явный перебор.

Зимов медленно повернул голову и посмотрел на меня. Долго, внимательно и очень выразительно. Именно так матерый степной орел смотрит на слепого, неоперившегося птенца, который только что пискнул из гнезда какую-то несусветную глупость.

— Ресторан? — генерал презрительно фыркнул. — Мелко плаваешь! Какой еще, к лешему, ресторан? Чтобы нам там всякая шантрапа в рот заглядывала и чужие уши наши разговоры грели? Нет, есть вариант поинтереснее.