Я тянусь вверх, перебирая собственный светлый локон, моё горло всё ещё сжато от злости и… и чего-то ещё.

— Давайте просто найдём свежие трупы и уберёмся отсюда к чёртовой матери.

— Это место нехорошее, — ровно произносит Ставрос своим глубоким, хриплым голосом, после чего направляется к дальней стене.

Я держусь вплотную за ним, отчаянно стремясь идти на свет. Отчаянно стремясь избежать кромешной тьмы и ужасных воспоминаний, прячущихся в ней.

— Не могу не согласиться, здоровяк.

И всё же это место — оно совсем не похоже на тюрьму, из которой я сбежала. Ничего общего с зазубренным адамантом острых чёрных стен и остроконечных фронтонов. Этот зал гладкий. Плоский. Широкий, насколько хватает глаз, но открытый. Я заставляю своё дыхание оставаться лёгким и ровным. Спокойным. Потому что в этих тенистых нишах не прячется наказание. Там нет его.

Тем не менее, здесь всё ещё темно. Здесь всё ещё тихо. Сердце колотится под рёбрами, умоляя меня бежать. Спасаться бегством. Это место, может, и не тюрьма из моих кошмаров, но оно всё равно опасно.

Потолок нависает низко над головой, давя так, словно напоминает нам, что мы находимся под землёй — мы, — где нам не место, даже если бы простолюдинам не было запрещено законом приходить сюда. Да и архитекторы явно не облегчили нам проникновение. Здесь только один вход; следовательно, есть только один выход, а зал простирается так далеко, что нам приходится идти, идти и идти, прежде чем мы доберёмся до чего-то нового.

И мы идём. Мне удается наступить Ставросу на пятку всего дважды. На третий раз он поворачивается, чтобы зарычать на меня, и я заставляю себя улыбнуться, замедлиться, оставить между нами чуть больше пространства. Его спичка отбрасывает колеблющийся свет на западную стену, где фрески, выполненные в багровых тонах, изображают Мортема на каждом божественном этапе его небесного существования. Молодой бог с растущими крыльями, руки простерты к солнечному свету, он безмятежно, мирно улыбается, а рядом с ним три его божественных брата. Затем постарше: над ним высится великое королевство, пока он вытирает пот со своего волевого лба. Задумчивый. Мудрый. Могущественный.

И наконец, Мортем, преклонивший колени у подножия помоста, держащий своё сердце в руках, пока его второй отпечаток — теневая ипостась — плывёт по ледяной реке.

Я горько смеюсь про себя. Мортем воздвиг подземный мир — Бездны — только после того, как пал. После того как он истребил невинных и испепелил половину мира.

Теперь каждый, будь то человек или мерроу, должен держать ответ перед Мортемом, когда умирает. Вот почему это королевство славит Мортема так громко, так бурно. Вот почему они хоронят свою знать в его храме. Вот почему богачи облачаются в свои самые дорогие драгоценности и регалии, прежде чем их замуруют в этих самых стенах. И всё в надежде произвести впечатление — подкупить — своего прославленного бога.

Люди — грёбаные идиоты.

— Где бы они ни замуровали тела, здесь их нет. — Я указываю на каждое из ненавистных лиц Мортема на фреске. — Они бы не стали осквернять этого ублюдка. — К тому же, нет никаких признаков того, что эту стену перестраивали в последние несколько часов.

— Довольно отвратительно. — Веспер разглядывает картины вместе со мной. — Думаешь, хоть кто-то в этом чёртовом королевстве понимает, что Мортем был диким козлом?

Я замираю. Кошусь на неё краем глаза. Это самый близкий к честному разговор, который у нас когда-либо был. И хотя мы никогда не выскажем свои самые сокровенные признания вслух, я не могу не добавить:

— Думаю, их головы засунуты так глубоко в задницу Мортема, что они вдыхают его дерьмо и называют это божественной солью. Им плевать на правду. Они слишком напуганы.

Они могут притворяться, что это уважение. Почтение. Но Королевство Мортия переименовало себя в его честь после того, как он создал Бездны — когда самые богатые начали беспокоиться о том, как будет выглядеть вечность в таком месте. Когда Мортем восседает на его троне, что ещё им оставалось делать, кроме как встать на колени и пресмыкаться у его ног? Нет, Мортия поклоняется Мортему не из почтения.

Они поклоняются ему из страха.

— Трусы, — говорит Ставрос, вторя моим мыслям. — Мортем — мудак.

Мы с Веспер поворачиваемся к нему, одинаково поражённые. Насколько я знаю, Ставрос вырос здесь, родился и вырос на улицах столицы королевства, Крестфолла. Он всего лишь человек — хотя и очень крупного, очень широкого, очень взрывного толка. Заметив наше потрясение, он ухмыляется и подмигивает нам.

Эта реакция настолько неожиданная, настолько восхитительная, что я не могу сдержать смешок. Веспер тоже. При этом звуке Эос покатывается со смеху, и вскоре все три наших голоса сливаются в общем хохоте, сталкиваясь с фреской и эхом разносясь по пустому залу. Только тогда я понимаю, насколько напряжены были наши тела, каким парализующим был наш собственный страх в тени Мортема. «Это место нехорошее», — сказал Ставрос, и он не мог быть более прав.

По крайней мере, они здесь со мной. Эта мысль вспыхивает невольно, и когда в следующее мгновение Эос тянется к нам — мы обе припадаем к боку её сестры, вытирая слёзы радости об обтрепанный край моего рукава, — внутри меня закипает тепло. Слегка неловкое и уж точно непривычное, но… приятное.

— Простите, — выпаливаю я. — Мне следовало сильнее постараться, чтобы добыть ключ. Я чуть всё нам не испортила.

Я не знаю, почему говорю это, но, может быть, потому что Веспер улыбалась мне. Или потому что мне вообще кто-то улыбнулся. Мне никто никогда не улыбается.

Веспер лишь пожимает плечами на моё признание, словно её это внезапно перестало волновать и беспокоить.

— Никто из нас не горел желанием внедряться во дворец. Ты вызвалась. Не вышло. Но мы всё равно пробрались сюда.

— Мы продолжаем идти, — соглашается Эос.

— Всегда идти, — вторит Ставрос.

— Ладно, — говорю я.

Ещё одна ухмылка. От нее, от Эос, от Ставроса. Почти так, словно в этот момент мы больше, чем банда. Мы — семья.

Пока это не прекращается.

Момент заканчивается быстрее, чем начался. Веспер прокашливается и отстраняется. Ставрос зажигает вторую и третью спички. Эос выпрямляется, отряхивая свой лёгкий синий плащ, после чего устремляется вперёд, чтобы продолжить наши поиски. Где-то в этом проклятом богиней склепе находится свежая гробница, заполненная телами гуляк, которые, вероятно, всё ещё в своих изысканных масках, и чем скорее мы её найдём, тем скорее сможем уйти.

Это, конечно, не мешает нам пользоваться возможностями по пути. Чем дальше мы продвигаемся вглубь зала, тем больше золота поблескивает в свете спички Ставроса. Мы обходим тумбы и пьедесталы во время поисков, прихватывая золотые монеты, благовония и драгоценные камни — всё это подношения Мортему от безвременно ушедших. Я высыпаю целое блюдо ирисок в карманы на поясе. Ставрос подбирает серебряную чашу и пихает её в карман. Неплохой улов, но он ни в какое сравнение не идёт с тем, что будет на самих телах. Мои руки сжимаются и разжимаются, костяшки трещат от нетерпеливого томления. Так близко. Так чертовски близко.

— Время? — спрашивает Веспер у Ставроса.

— Семь, — коротко бросает он. — Шесть, если нам не повезёт.

— А нам обычно не везёт, — бормочет Веспер.

Когда мы приближаемся к восточной стене, доносится землистый запах свежего строительного раствора.

— Нашла, — говорит Эос, проводя пальцем по густой жиже. Она поворачивается и улыбается нам, а за её спиной высится груда наспех уложенных известняковых кирпичей. Всё ещё мокрые. Всё ещё свежие.

— Мы сможем разобрать её. Никто не заметит, пока не умрёт следующий аристократ, а к тому времени мы будем далеко-далеко отсюда, — говорю я.

— В раю, — слетает с губ Веспер. — Ставрос, можешь начинать…

Ему не нужно, чтобы она заканчивала мысль. Направившись к стене, он наносит сильный удар тяжёлым кулаком по самому центральному кирпичу, и тот мгновенно вылетает с другой стороны. Затем он запускает массивную руку в образовавшуюся дыру и начинает выламывать оставшиеся кирпичи. За тридцать секунд он разрушает достаточно, чтобы Эос могла проскользнуть внутрь. Ещё через тридцать секунд он разносит добрую четверть стены.

— Дамы вперёд, — объявляет он, широко разведя руки. Он кланяется и шевелит бровями, подзывая нас с Веспер вперёд.

Как и всегда, когда я делаю движение, он заступает мне дорогу.

— Я сказал — дамы, — заявляет он, давая Веспер фору.

Я свирепо смотрю на него, игнорируя эту вспышку обиды в груди. Потому что это не обида. Это раздражение, и тот момент, который мы, возможно, разделили ранее, явно был плодом моего воображения.

— Шутки не смешные, если повторять их по двадцать раз.

Ставрос качает головой, пока его спички гаснут. Погружая нас обратно в зловонную тьму. Он посмеивается, роясь в сумке в поисках новой спички.

— Эта шутка вне времени. Спроси Веспер. Она всегда над ней смеётся.

Хотя моё дыхание перехватывает, я заставляю его снова выровняться. Я сжимаю руки в кулаки, чтобы не потянуться к кому-то, к кому угодно, лишь бы зацепиться в этой темноте.

— Она бы и над капустой посмеялась, если бы ты бросил её мне в голову.

— И почему бы это, — отзывается Веспер, проскальзывая в погребальную камеру. — Наверное, это никак не связано с теми двумя рубиновыми ожерельями, которые мы из-за тебя потеряли на прошлой неделе, или с тем днём, когда нам пришлось бежать в канализацию. Потребовались недели, чтобы смыть эту вонь — не то чтобы ты знала. Ты сверкнула пятками и бросила нас, как только запахло жареным.

Игнорируя это, я решительно ухмыляюсь и пробираюсь в гробницу вслед за ней. Здесь почему-то кажется ещё темнее. Абсолютная тишина. Чтобы не умолять Ставроса поторопиться с этой чёртовой спичкой, я весело говорю:

— Знаешь что? Я думаю, ты любишь меня, Веспер. Я так сильно тебе нравлюсь, что тебе проще меня ненавидеть. Ты как дочка фермера, которая боится дать имя поросёнку.

— В этом сценарии поросёнком будешь ты? — Её рука задевает мою, пока Ставрос бормочет ругательство, всё ещё сражаясь со своей сумкой. — В таком случае — конечно.

— Я тебе нравлюсь.

— Я тебя терплю.

— Ты будешь скучать по мне, когда всё закончится.

Её губы подёргиваются. Почти так, словно она собирается снова улыбнуться.

— Я о тебе даже не вспомню.

Я хмыкаю с лёгкой усмешкой.

— Я не удивлюсь, если ты возьмешь свою долю добычи и построишь домик прямо рядом с моим…

Холодная рука прижимается к моему рту, мгновенно заставляя меня замолчать. У меня всё обрывается внутри. Инстинкт берет верх, жестокий и пугающий: я хватаю человека за запястье, сильно выкручиваю его и швыряю на пол. Оскалив зубы, я с рычанием перехватываю его за глотку.

Конечно же, Ставрос именно сейчас находит свою спичку, чиркает ею о челюсть и озаряет…

— Зеф… Зефира, — хрипит Эос подо мной, её глаза расширены и полны испуга, пока она цепляется за мою руку. — Это я. Это всего лишь я.

Я тут же отпускаю её, словно обожглась о горячую плиту, пока Веспер бросается к нам и рычит:

— Какого хрена, Зефира?

Чёрт. Я перевожу взгляд с одной на другую, после чего поспешно помогаю Эос подняться на ноги.

— Прости. Я… я не разглядела тебя.

Однако теперь я её вижу. Так близко я могу различить белки её глаз в слабом золотистом свете спички Ставроса. Я вижу мимолетную вспышку её страха, когда она хмурится. Чёрт, чёрт, чёрт. Мой рот открывается и закрывается, пока я ищу, что ещё сказать, какое-нибудь разумное объяснение, которое не выдаст, насколько сильно я сломана. Это всё это место, — яростно твержу я себе. Это всё эта темнота. Каждый нерв в моём теле натянулся как струна, волоски на затылке встали дыбом, и даже сейчас я не могу не оглядываться по сторонам, подыскивая нужные слова.

К счастью, мне не приходится их искать.

К несчастью, потому что в тенях справа от нас что-то… шевелится.

Веспер тоже это видит. Молниеносно она выхватывает нож, пока Эос тянется за своим — моим — кинжалом. Я втягиваю воздух, выставив кулаки перед собой, отчаянно нуждаясь в собственном оружии, пока мои глаза медленно привыкают к силуэтам скелетов, устилающих пол. Кости. Черепа. Гниль. Пятна запёкшейся крови. Всё это кажется обычным для склепа, но что-то определенно двигалось.

Веспер шипит:

— Кто, блять, там…

Я следую за её взглядом, не понимая, что она видит, пока оно не шевелится снова. Оно выглядит почти как любое другое тело здесь, скелетообразное и окутанное чёрным саваном, за исключением того, что это… моё горло сжимается от отвращения, желудок выворачивает наизнанку. Это существо копошится и… чавкает. Ставрос поднимает спичку выше, свет пламени падает на…

Твою мать.

Призрак в тяжёлой робе пожирает плоть свежего трупа.

От неожиданности Ставрос роняет спичку. Она шипит и дымится, падая между рёбер древнего скелета, и угасает до раскаленного уголька на полу. Нет.

Хотя я часто моргаю, моё зрение не может проясниться достаточно быстро, чтобы уследить за движениями твари, а свет продолжает гаснуть. Моргнуть. Существо, кажется, поднимается. Моргнуть. Оно пересекает комнату. Моргнуть. Ледяное дыхание швыряет снежинки нам в лица, и наши ноги начинают прирастать к полу. Я резко отдёргиваю свои назад, врезаясь в ближайшую стену. Нет, нет, нет…

Эос кричит.

Тварь нацелилась на неё, подобравшись достаточно близко, чтобы лизнуть её лицо. Впрочем, под капюшоном лица нет. Только пустая маска из слоновой кости. Из прорези свисают органы, спутанные и окровавленные. Оно вскидывает руку. Тянется к ней.

— А ну пошла нахер от моей сестры! — Веспер бросается на неё с ножом, но тварь ловко уворачивается, и Веспер валится на пол.

Я действую не думая. В ужасе я пинком посылаю гаснущую спичку в сторону существа; оно с противоестественной скоростью уклоняется от неё и теперь бросается на меня. Чёрт. Задушив крик, я ныряю в сторону, пока его когтистая лапа скребет по каменной стене за моей спиной, но спичка — в следующее мгновение она рикошетит от робы полуобглоданного трупа. Мои глаза расширяются, когда этот саван вспыхивает, существо испуганно визжит, а лед на полу тает от внезапного порыва жара.