— Да.

— Замечательно. — Она резко откидывает волосы назад и выпрямляется. На этот раз её взгляд буквально обжигает меня изнутри: — Тогда тебе нужно прекратить ровнять острова с землёй! О чем ты вообще думал, Арион? — Она всплескивает руками и с силой пинает меня по голени. Резкая боль взрывается через связь, ударяя по нам обоим. — Ты совсем из ума выжил? Нельзя… нельзя взрывать всё подряд, когда на кону стоят наши жизни! — Она замахивается для второго удара, но я перехватываю её за щиколотку. Резко дёргаю на себя, заставляя её потерять опору, соскользнуть со стены и покатиться прямо ко мне. От этого прикосновения у неё перехватывает дыхание. У меня тоже.

Мой большой палец инстинктивно ложится на её бьющуюся жилку.

— И это всё, что тебя волнует? То, что я использовал магию ради нашей защиты? Не то, что мы обречены?

Она смотрит на меня с ещё большей яростью, а её голос ранит не хуже ядовитых кораллов:

— Я последние восемь лет балансирую на краю могилы! Чёрт возьми, нас только что чуть не сожрали психопаты в масках! Но сейчас ты лично урезаешь наши грёбаные дни. Так что — прекрати! Богиня. Ты никого не защищаешь, если убиваешь себя. — Она со злостью запускает пальцы в волосы. — К тому же я бы тоже тебе ничего не сказала. Я — мерроу. Ты — чернокнижник. Помнишь?

Такое трудно забыть, но это напоминание вслух заставляет меня до белизны в костяшках сжать кулаки.

— Нас едва не прикончили ожившие деревья. У меня не было выбора.

— Ты всё это время поддерживал маскировку. Ты… ты потратил столько сил, что твоя магия в итоге просто дала сбой!

— Знаешь ли, не так-то просто непрерывно скрывать чужие эмоции, — цежу я сквозь зубы.

Мне не хочется делиться с ней ничем сокровенным. Не хочется признаваться этой мерроу, что каждая секунда на том проклятом острове была чистой агонией, что я буквально осязал приближение смерти, а воздух пах гарью задолго до того, как Гринвуд взлетел на воздух. У нас была миссия. И у нас не было иного выхода, кроме как выжить.

Она вырывает ногу из моего захвата, но не отстраняется. Вместо этого Зефира поднимается на колени, хватает с бочки кусочек воска от сыра и швыряет его мне в грудь.

— Не смей больше материализовать еду, идиот. Я не собираюсь подыхать из-за куска сыра. Никакой магии, пока в этом не возникнет абсолютная, крайняя необходимость.

— Ты голодала. Еда — это вполне себе необходимость.

— А рубашка? А сушка моей чешуи?

Она говорит взбешенно, но теперь уже я искренне отказываюсь её понимать. Я обязан использовать магию. Её отсутствие убьёт нас точно так же, как и избыток. К тому же магия должна облегчать жизнь.

— Тебе было неудобно.

— Я бывала в ситуациях и похуже, чем просто слегка промокнуть.

Против воли на моих губах появляется усмешка:

— Неужели?

Она прищуривается:

— Вытащи свои мозги из песка и прекрати толкать нас в могилу. Мне не нужно, чтобы ты сушил мою одежду. Я прекрасно чувствую себя со своим хвостом. И я могу обходиться без еды целую неделю без вреда для здоровья.

— Откуда тебе знать…

— Неважно. Послушай меня, Арион. Возможно, в твоём контракте чернокнижника и прописан пункт о магическом самоубийстве, но тебе не обязательно приводить его в действие ради меня. Тебе не нужно колдовать, чтобы казаться полезным или продуктивным. В тебе почти четыреста фунтов литых мышц. Ты и без магии весьма полезен.

— Во мне нет четырёхсот фунтов.

На её лбу прорезается упрямая складка, а на шее бьётся венка. Зефира убирает розовые волосы за ухо, подползает ближе и тычет пальцем мне в грудь.

— Ты — это не только твоя магия, Арион Стоун. И наши жизни стоят гораздо больше, чем грёбаный багет и кусок заплесневелого сыра.

— Вообще-то, большую часть сыра съела ты…

— Я серьёзно. Послушай меня. — Её ладонь ложится прямо поверх моего сердца. — Большинство людей рождаются с базовым инстинктом самосохранения. Что, чёрт побери, с тобой сделали в этой башне? Разжижили мозг и вытащили через уши?

Этот вопрос задевает за живое. Я не хочу говорить об этом, меньше всего — с русалкой. Земля под моими ногами кажется зыбкой, ненадежной. И я пытаюсь… пытаюсь дышать сквозь этот накатывающий кошмар. Пытаюсь подавить его, затолкать обратно в самые тёмные закоулки памяти, чтобы просто продолжить этот чёртов путь. Чтобы иметь возможность верить, что сердце Мортема реально, Бездны близко, и мы… мы не сдохнем в ближайшие несколько дней.

— Я стал предателем и вытащил тебя из башни только ради того, чтобы найти легендарное сердце. По-моему, это доказывает, что с самосохранением у меня всё в порядке.

— Чушь собачья. Ты мог уйти в любой момент. Ты мог начать охоту за этим дурацким сердцем в первый же день, как у тебя появилась чёрная вена. Почему ты этого не сделал? Чего ты ждал?

«Потому что», — внезапно проносится в моей голове, «чернокнижники не должны бояться». Ни жизни, ни смерти, ни боли между ними. И тот день, когда я заметил первую чёрную нить, когда почувствовал агонию высыхающей в груди магии, стал днем, когда мой грёбаный страх впервые прорвался наружу.

Я яростно смотрю на русалку, закипая от её высокомерного психоанализа.

— Хочешь обсудить твои проблемы? Я с удовольствием покопаюсь в устройстве мозгов мерроу. Давай поговорим о библиотеке, Зефира. О том, что произошло в прошлый раз. — Я перехватываю её запястье, намертво фиксируя руку. Она замирает. Её глаза расширяются, и через шнур лавиной передается паника. — Кто там погиб?

Она пытается вырваться:

— Я не хочу об этом говорить.

— Нет? А как насчёт твоих врагов? Почему ты так до смерти боишься Силь? Что такого произошло, из-за чего ты промышляла раскопками могил в Крестфолле? Ты не лучше меня, Зефира. И у тебя нет ответов на все вопросы.

— Я никогда этого и не говорила! — Её злость вперемешку с моей едва не разрывает серебряную нить, словно весь этот долг вот-вот взлетит на воздух. — Но ты ведёшь себя так, будто «чернокнижник» — это какое-то высшее существо. Ты мужчина, Арион. У тебя есть магия, но ты всё ещё человек.

— И это худшее, чем я мог бы быть, верно?

— Нет. Худшее, чем ты можешь быть, — это быть полным ненависти, жестоким и одержимым… — На последнем слове её голос срывается. — Мне плевать, что ты человек. Мне важно то, что ты в корне неправ насчёт мерроу. Мне важно, что именно ты — конкретно ты, а не всё человечество — вырезал русалок и засадил меня в темницу. А теперь ты рискуешь нашими жизнями. Если тебе так хочется прыгнуть головой в лесной пожар — валяй. Но не тащи меня за собой.

— Я не просил об этом долге жизни. — Я резко отпускаю её запястье, но делаю это слишком внезапно. Она не успевает удержать равновесие.

Рухнув мне на грудь, она утыкается лицом в мою кожу; её розовые волосы рассыпаются плечами, полностью скрывая чёрные гниющие вены. Ни один из нас не двигается. Какое-то время мы просто застываем. Поддавшись порыву, я аккуратно убираю прядь с её лица и заправляю за ухо. Она поднимает глаза, встречаясь со мной взглядом, и то, что она видит в моём лице, заставляет её испуганно отпрянуть. Она поспешно отползает к противоположной стене пещеры.

Я жду, что она начнет язвить. Одарит меня презрением. Скажет подавиться сыром и сдохнуть. Но она не делает того, чего я от неё жду. Она, чёрт побери, никогда этого не делает.

— Почему ты приказал мне бежать? — тихо спрашивает она. — Когда эти твари из культа зажали нас в угол, и их вожак душил меня… ты крикнул им пытать тебя. Убить тебя. — Её взгляд скользит по моей груди, задерживаясь на венах, а затем снова поднимается к моим глазам.

— А есть разница?

— Да.

— Почему?

— Потому что мы связаны, Арион. И мы в этом дерьме вместе, независимо от того, как сильно ты ненавидишь меня, а я — тебя.

Она права. Я действительно ненавижу её. Даже сейчас, когда она сидит в неоновом свете древнего грота, окутанная фиолетовыми и синими бликами, словно ожившее божество океана, у меня просто нет другого выбора. Перестать ненавидеть мерроу — всё равно что вырвать последнюю частицу Мортема из своего тела. Последние крупицы былого величия. Перестать ненавидеть Зефиру означало бы признать себя окончательно, безвозвратно сломленным. И всё же, чем дольше я вглядываюсь в её глаза, тем яснее вижу скрытую там правду. Словно фасад из солнечного света натянули поверх тёмной, холодной луны. Яркой, но лишь потому, что всё вокруг погружено во мрак. Такой же бездонный и бескрайний, как ночное небо глубин.

Я не могу оторвать от неё взгляда.

Как и она от меня.

— Культ Мортис тайно используется для обучения чернокнижников, — произношу я, потому что кажется несправедливым видеть её уязвимость и скрывать собственную. — Чтобы пройти Испытания, мы обязаны научиться терпеть любую боль. Магия выжигает наши души. Она перекраивает нас во что-то новое. В нас не должно оставаться слабости.

Она тяжело сглатывает, её ладони сжимаются в кулаки:

— И как… как они тренировали тебя?

— Пытками.

Острие клинка полосует шею мальчика. Кровь бьёт фонтаном. Мальчик задыхается, багровые капли пузырятся на его губах и стекают на холодный мраморный пол — но на этот раз ему удаётся сдержать крик. Его режут снова. И снова. Он подавляет эту агонию, каждую её каплю, думая только об отце. О том, кем он станет, если провалит Испытания.

Я моргаю, прогоняя воспоминания. Они больше не принадлежат мне. Они принадлежат кому-то другому. Кому-то более молодому. Более глупому. Слабому.

— Я знаю, что это было нелогично. Знаю, что ты всё равно почувствовала бы эту боль через шнур. Но я слишком хорошо знаю, на что они способны… и я просто не хотел, чтобы они делали это с тобой. Не тогда, когда я могу взять это на себя.

В туннеле воцаряется тишина. Удушающе горячая, словно под каменным полом тлеют угли. Взгляд русалки медленно сканирует моё тело, задерживается на крыльях — слишком пристально, чтобы это можно было назвать безразличием.

А затем она тихо говорит:

— Я бы тоже с этим справилась.

Я издаю короткий, горький смешок:

— Я не сомневался в тебе, Зефира.

— Знаю. — Она наклоняется вперёд, обхватывая колени руками и прижимая их к груди. Через связь мгновенно проносится вспышка чужой боли. Отголосок девичьего крика — молодого, отчаянного, дикого — буквально бьёт по моим барабанным перепонкам. Столько концентрированного страдания, что мои лёгкие сжимаются, а в глазах темнеет. Но так же быстро, как появилось, это эхо исчезает. Словно мне всё просто померещилось. — Я умею справляться с болью, чернокнижник. — Она не пытается отгородиться от связи. От своей правды.

Чёрт.

— У тебя тоже… — Я не нахожу в себе сил закончить вопрос. Не могу спросить, через какой кошмар прошла она, когда сам едва держусь на плаву от собственных воспоминаний.

— Да. — Она слегка ведёт плечом, опуская подбородок на колени. — То, что происходит сейчас, — даже близко не самое худшее из того, что мне довелось пережить. По крайней мере… — Она на секунду запинается. В её глазах идет невидимая борьба, нос испуганно морщится, а на лице сменяется десяток эмоций. — По крайней мере, сейчас я хотя бы не одна. — Она смотрит на меня. Смотрит так, словно вонзает скальпель мне под кожу и перебирает органы. Словно она видит каждую мою мысль и ни капли не боится этой кровавой грязи внутри. — И ты тоже не один. Какими бы испорченными мы ни были, сейчас мы есть друг у друга. Если мы будем держаться вместе, возможно, мы выберемся. Я не… я очень не хочу умирать, Арион.

Сам не зная зачем, я спрашиваю:

— А чего ты хочешь?

Она издаёт короткий, удивлённый смешок:

— Знаешь, меня ещё никто об этом не спрашивал.

Это интригует меня ещё сильнее. Я пододвигаюсь ближе, мои крылья невольно подаются вперёд, словно тоже прислушиваясь.

— Я спрашиваю сейчас.

— Хорошо, чернокнижник. — Она улыбается, и по моей коже пробегает разряд, будто от удара молнии. — Что ж… мой отец думал, что я продолжу семейное дело вместе с братом. — Заметив моё недоумение, она поясняет: — Моя семья занимается дрессировкой морских обитателей в помощь другим мерроу. Осьминоги, рыбы, дельфины, кальмары — кого угодно. Они обучают их охоте, собирательству, чистке рифов, доставке посланий. Чему угодно.

— У меня когда-то был домашний осьминог по имени Боб, но он вообще меня не слушал. Каждый раз, когда я пыталась научить его командам, он просто уплывал собирать кораллы. А потом ел их и смотрел на меня своим дебильным взглядом. Ни единой мысли в этой круглой голове. — По мере того как она говорит, её плечи расслабляются, она откидывается на стену и выпрямляет ноги. Расслабляется.

Я приподнимаю бровь:

— Ты назвала осьминога Бобом?

— Да. И если бы ты его знал, ты бы меня понял. Я втихаря брала его к себе в постель, чтобы спать вдвоём, и почти каждое утро просыпалась от того, что пара щупалец обернуты вокруг моей шеи, а ещё одна запуталась в волосах. А когда отец вваливался в комнату крикнуть, что завтрак готов, эта скотина от испуга пускала чернила. На меня, на кровать, на пол. Тот ещё придурок. — Несмотря на ворчание, её глаза светятся теплом. Это зрелище бьёт мне под дых. Она чертовски красива.

— Значит, дрессировка отпадает.

— Богиня, да. Без вариантов. А потом я сбежала из дома, и мне пришлось выживать за счёт собственных мозгов…

— И воровства, — вставляю я.

Она закатывает глаза, но без прежней злости:

— Называй это как хочешь, чернокнижник. У меня талант к интригам и побегам из безвыходных ситуаций. Но я никогда не думала, что это навсегда. Я всегда надеялась, что это временно. Что однажды я сорву такой куш, который обеспечит мне свободу, и я смогу обосноваться в каком-нибудь тихом коттедже на суше и просто… жить. Никаких врагов, никаких забот. Только покой, тишина и утреннее пение птиц.

Я не могу сдержать скептическую гримасу:

— И это твой великий план? Просто гнить в глуши в каком-то доме после всего этого?