— С учётом всех улик с островов и этой записи, это действительно похоже на Соль. Монстры. Тепло океана. Мерроу не часто заплывают в это море, а те, кто там живёт, держатся в самом центре. Возможно, мы сможем составить карту, где именно находятся монстры. Может быть, они плавают не бесцельно. Может быть, они охраняют какое-то место. — Она тяжело сглатывает и переводит взгляд с Гавриала на меня. — Существуют изображения Вилы, восседающей на спине кракена. Часто на древних эскизах её рисуют как единое целое с кракенами. В этом что-то есть.

Я тоже киваю, всё ещё борясь с желанием изучать её лицо. Рассматривать её. По крайней мере, у нас появилось направление. Цель.

— Значит, Соль.

— Соль, — вторит Гавриал. — План ничем не хуже любого другого. Если чернокнижник может использовать свою магию, мы могли бы попытаться определить точное местоположение с помощью эхолокации. — Гавриал одаривает меня снисходительной ухмылкой и быстро поясняет: — Эхолокация — это способность определять положение объектов по отражённому звуку, используемая такими животными, как дельфины и летучие мыши.

Мой взгляд мгновенно вонзается в него:

— Я не грёбаный дельфин.

— Нет, но ты примерно в двух острых клыках от летучей мыши. — Он с хохотом указывает на мои крылья. Если бы я не был так истощён, я бы вырубил его. Один разряд магии, чтобы заткнуть его. По крайней мере, до конца ночи.

— Я не собираюсь кричать в океане, чтобы найти древние руины, — холодно отрезаю я. — Это нелепый план и, честно говоря, оскорбительный. Если в Соль есть магия, я почувствую притяжение. Я смогу почувствовать его. — Я заставляю себя сосредоточиться, представить тот финальный момент, когда я буду держать сердце Мортема в своих руках. Что-то внутри должно подсказать мне, когда я буду близко. Я был создан из Мортема, сотворён по его образу и подобию, вылеплен его избранными старейшинами. Я обязан почувствовать сердце, когда оно окажется рядом, — толчок, рывок, что угодно, похожее на дурманящую магию, бурлящую в моих венах. — Я почувствую его, — повторяю я. Отчаянно.

— Соль, — соглашается Зефира.

Гавриал снова закрывает глаза и кладёт руку на лоб. Он засыпает за считанные секунды. Я не остаюсь, чтобы смотреть на него или заставлять себя вести светскую беседу с Зефирой. Поднявшись и потянувшись, я скрываюсь в пустом туннеле, чтобы побыть одному. Энергия горячей волной циркулирует внутри моего тела, мышцы дрожат. Я истощён. Такое чувство, будто меня пропустили через жернова. И ситуация начинает казаться безнадёжной. Сердце Мортема. Бездны. Бессмертие. Я думал, что, если сосредоточусь на миссии, всё встанет на свои места. Я думал, что всё это… будет иметь хоть какой-то смысл.

— Пожалуйста, — плачет мальчик. — Пожалуйста, помогите мне.

Обсидиановые ступени Башни Аркана залиты кровью. Кровью его отца. Мальчик знает, что это противозаконно. Он понесет наказание в десятки раз хуже от стражников, солдат или, может быть, даже от самих чернокнижников за осквернение их священной земли.

Они должны были очистить этот город от гнили. Они должны были стать героями.

Где они были, когда его отца убивали?

Он смотрит на отца. Седые пряди в густых чёрных волосах. Слипшиеся от крови на лице. Его череп проломлен. Расколот. Мальчик видит мозг своего отца. Всё это время отец смотрит на безоблачное небо с застывшим выражением муки.

— Пожалуйста, почините его. — Голос мальчика становится хриплым, пропитанным яростью. Пожилые мужчины на ступенях не отвечают. Они просто смотрят на него. Смотрят на его отца. На их губах нет ни улыбки, ни хмурости, словно у них нет своего мнения о его боли. Словно они не способны понять крушащее его горе. — Это сделали Шрамы. Они… они ворвались в наш дом и избили его. Изб-били молотком. — Слёзы катятся по лицу мальчика. — Пожалуйста, вы должны…

— Мы ничего не должны. Мы подчиняемся Мортему и королю, — говорит старик, стоящий посередине. Его жидкая седая борода трясётся при каждом холодном слове.

— Но вы же должны защищать королевство…

— Твой отец был вором. Он крал. Понесённое наказание соответствовало преступлению. Мортем забрал его.

Его отец… вор? Мальчик сглатывает, не в силах видеть сквозь слёзы. Мир перед ним размывается. Становится туманным. Нечетким. Он больше не похож на дом. Его руки сжимаются в кулаки, и он бьёт ими по ступени:

— Помогите мне, чёрт возьми!

Старик посередине спускается на одну ступеньку. А затем он улыбается:

— Как тебя зовут, мальчик?

— Арион. Арион Стоун.

— Арион Стоун. — Он продолжает спускаться ниже, ниже, ниже, останавливаясь прямо перед мальчиком, где носком сапога небрежно отпихивает в сторону его отца. — Я не могу помочь этому ничтожеству. Он был гнилью, а всякая гниль должна быть истреблена. Однако я могу помочь тебе, если ты сам того пожелаешь. Я могу даровать тебе силу истреблять гниль самостоятельно.

— Что? Как? — Дыхание перехватывает в горле мальчика. Он косится на отца. Он видит только кровь и мозг. Он скучает по смеху отца. По отцовской улыбке. Он не был гнилью. Ведь так?

— С помощью магии, Арион. Через магию возможно всё.

Но это было не так. Это не так. У магии есть пределы, а смертность — это тюрьма, из которой мне не сбежать. Какой смысл был жертвовать всем? Какой смысл был в пытках, битвах и смерти? Я должен был сделать Мортию лучше. Я собирался сделать её безопаснее.

— Арион? — мелодичный голос разносится по туннелю, вырывая меня из мыслей. Зефира. — Ты… ты доверяешь ему? — спрашивает она. — Ты уверен, что нам стоит держать его при себе?

— Теперь, когда ты засосала его, ты хочешь от него избавиться?

— Это нечестно. Я просто пыталась помочь.

Нет. Это было нечестно. Но я не могу дышать из-за внезапного наплыва эмоций. Я не могу ни на чём сосредоточиться из-за этого сожаления. Страх, что я совершил ужасную ошибку. Вид чёрных вен, паутиной покрывающих мою грудь, вызывает новый приступ желчи в горле. Когда это произошло?

Когда всё пошло прахом?

— Извини, — выдавливаю я. Слишком грубо. Слишком коротко. Паршивое подобие извинения.

Тем не менее Зефира смеётся:

— Замри, моё сердце. Извинения от чернокнижника. Что дальше? Проповедь от рыбы-капли?

— Смешно. — Я прислоняюсь спиной к острой стене и откидываю голову на камень. — Гавриал не убьёт нас. Он заядлый игрок, но никогда не был убийцей. И он умён. Он знает о Безднах больше, чем я. Хотя я не знаю, насколько он будет лоялен. Он всегда будет заботиться в первую очередь о себе. — Впрочем, как и я, верно? Разве не поэтому я спас русалку от виселицы?

— Нежелание умирать — это я могу понять, — признаётся она.

— Я тоже.

Знакомая тревога проносится по серебряной связи. Я беру его в руку, проводя большим пальцем по деликатной поверхности. Она мягко выдыхает в ответ. Звук, кажется, отражается от каждой стены.

Хотя это первое мгновение, когда я остался наедине за последние несколько дней, и, хотя у меня нет для этого никаких причин, кроме, возможно, самосаботажа, я вызываю искру магии из жара между рёбрами. Визуализируя её чешуйки, капли солёной воды на каждой из них, я мысленно высушиваю их. С одним лишь взмахом ресниц мне удаётся превратить её хвост в ноги. Я понимаю, что всё сработало, когда она ахает. Затем она прочищает горло.

— Спасибо.

— Благодарность от русалки? — вторю я с сухим смешком. — Замри, моё сердце.

Шаги звучат тихо и неуверенно в гроте, переходя в туннель, где Зефира заглядывает внутрь. Она сменила свои изодранные юбки и сломанный лиф на рубашку Гавриала. Должно быть, я высушил и её тоже. Пуговицы с трудом удерживают ткань на её груди и бёдрах. Ткань слишком тесная, слишком маленькая. Я свирепо смотрю в потолок, после чего снимаю собственную рубашку, высушиваю её магией и швыряю в неё.

Она с лёгкостью ловит её:

— Это ещё зачем?

— Выглядишь так, будто тебе неудобно.

Её лоб прорезает мягкая, обеспокоенная морщинка:

— Я в порядке.

— Нет, не в порядке. — Я приподнимаю шнур. — Я чувствую это.

Её пальцы тянутся к пуговицам, и она начинает расстёгивать их. Когда я крепко зажмуриваю глаза, она снова смеётся:

— Там нет ничего, чего бы ты ещё не видел, чернокнижник.

Но она не понимает. Эти последние несколько дней сломали меня. Они уничтожили меня. Раньше я контролировал свои эмоции. Раньше я, чёрт возьми, вообще ничего не чувствовал. Теперь всё, что я знаю, — это боль, истощение и выгорание.

— Ладно. Я прилична. Можешь снова смотреть.

Я приоткрываю один глаз, чтобы убедиться, и она порочно улыбается мне. Устроившись на старом ящике, она скрещивает ноги, и моя рубашка задирается высоко по её бёдрам. Твою мать. Она выглядит как ожившая картина: плавные изгибы, золотистая кожа, глаза, блестящие от лукавства и чего-то ещё — чего-то тайного и тёмного. Её язык касается губ, чтобы увлажнить их, и я напрягаюсь.

Она — чистая пытка.

Я отвлекаюсь, материализуя буханку хлеба, головку сыра, две груши и бутылку клубничного вина. Простая еда. Простая магия. Мы не ели нормально с тех самых пор, как… боги, когда? Её желудок урчит при виде еды. Она спрыгивает с ящика, чтобы подойти ближе, и я раскладываю угощение на бочке.

— Богиня, это выглядит божественно. — Она без приглашения впивается зубами в хлеб, издавая стон при первом же укусе. Она собирает упавшие крошки большим пальцем, прежде чем слизать их с кончика пальца. Пожалуй, это было не лучшее отвлечение. — Как ты это делаешь? — спрашивает она после следующего куска.

— Магию?

Она кивает и забирает сыр из моей руки, счищая слой оранжевого воска.

— Пока я могу представить место, откуда я её заимствую, брать еду на самом деле довольно просто. В башне они держат специальное хранилище, чтобы чернокнижники могли материализовать всё необходимое в экстренных случаях.

— «Они», — подмечает она.

— Что?

— Ты сказал «они», а не «мы».

Я не отвечаю. Она и не настаивает. В течение нескольких минут мы едим в тишине. Это довольно комфортно. Она прикладывается губами к горлышку бутылки вина и пьёт в своё удовольствие. Я съедаю огрызок её груши, когда она заканчивает с ней. Мы спорим из-за сыра, и она забирает последний кусок хлеба. Когда всё кончено, она садится на землю напротив меня, подтянув ноги к груди.

— Зачем ты это делаешь?

Как всегда, я понятия не имею, о чём она говорит. Она словно существует в другой плоскости, видя кусочки пазла, невидимые для остальных.

— Людям требуется пища, чтобы жить. Иногда мы едим до трёх раз в день.

Она хмурится и швыряет винную пробку мне в лицо. Я ловлю её с тихим рокотом смеха.

— Я имею в виду, зачем ты продолжаешь использовать магию, если она причиняет тебе боль? — Прямой вопрос повисает между нами, точно порох, взрываясь в моей груди от удара. — Я чувствую это, — говорит она, повторяя мои более ранние слова и наматывая серебряный шнур на палец. — И… твоя грудь. Когда ты используешь магию, чёрные чернила расползаются.

— Это не чернила; это моя кровь гниёт в венах. — Правда колеблется на языке. Могу ли я признать это? Стоит ли? Зефира — мерроу. Но, рассуждаю я, она также связана со мной. Теперь мы в этом вместе, к лучшему или худшему.

Она прикусывает нижнюю губу:

— Так… почему бы просто не остановиться?

Я сажусь, прислоняясь головой к стене; мои ноги вытягиваются вдоль туннеля и едва касаются её коленей. Этого лёгкого касания достаточно, чтобы я почувствовал его каждой клеточкой тела.

— Испытания Чернокнижников, по сути, переплавляют нас в чистую магию. Всё, чем я был до этого, стерто, и теперь осталось только это. — Я заставляю биолюминесценцию вокруг нас разгореться ярче. Она пульсирует яростным светом. — Я и есть магия. Если я перестану её использовать, то умру.

Зефира подносит руку к глазам, зажмуриваясь от яркости:

— А если ты продолжишь её использовать…

— Я тоже умру. — Я делаю вдох. Один короткий вдох, прежде чем разрушить всё, что она, как ей кажется, понимает. — Я умираю, Зефира. Мы умираем.

ГЛАВА 19

АРИОН

Лицо Зефиры бледнеет. Она запускает пальцы в волосы, с силой потянув их назад, отчего моя собственная кожа на голове отзывается сочувствующей болью. Ярость, шок и отчаяние отравляют серебряный шнур.

— Но… я ведь привязана к тебе, чернокнижник.

— Знаю, русалка. — Я приглушаю биолюминесценцию стен, чтобы самым ярким пятном в гроте снова стали её розовые волосы. — Именно поэтому нам нужно сердце. Я смогу поглотить его магию. Чистую, первозданную божественную силу. С её помощью я разорву нашу связь. Ты будешь свободна.

«И я тоже», — отчаянно думаю я. Хотя уже понятия не имею, как выглядит эта самая свобода. Вернуться в башню? К старейшинам, которые натравили на нас культ? В город, который я так и не смог исправить?

— Мы умираем, — повторяет она едва слышным шёпотом. Осознание звучит как смертный приговор. Она гипнотизирует взглядом пустоту между нами, пробуя эти слова на вкус снова и снова, прежде чем поднять на меня глаза: — Так вот почему я время от времени чувствую эту… эту дикую усталость, верно? — Её взгляд приковывает меня к месту. — Это из-за тебя. Потому что ты… потому что мы…

— Да, — выдыхаю я. — Из-за этого.

Следующий вдох даётся ей ещё тяжелее. С ещё большей печалью. Она никнет, и влажная розовая прядь падает на её левый глаз.

— Я должна была догадаться.

«Нет».

— Я должен был сказать тебе сразу.

— Ну да. — Она бросает на меня свирепый взгляд, но в нём уже почти не осталось прежнего огня. — Это очевидно. — Её губы сжимаются, и она начинает нервно ковырять заусенцы. — Значит, чем больше магии ты используешь, тем быстрее мы сгораем.

Я заставляю себя не отводить глаз: