Хорошие мысли. Радостные мысли.

Арион взмывает в воздух, перекрывая мне путь до того, как тварь успевает атаковать. На его пальцах в знак угрозы пляшут языки пламени.

— Нет. — Мой рот расплывается в ужасающей улыбке марионетки, словно уголки губ мне намертво сшили нитками, и я хватаю Ариона за рукав, оттаскивая его прочь от чудовища. — Никакого насилия. Счастливые мысли, чернокнижник. — Я говорю это скорее себе, чем ему. — Кексы, котята, занавески, картошка…

На последнем слове Арион издаёт тихий, изумлённый смешок, и дриада замирает. Её тонкие, узловатые ветви застывают прямо посреди замаха. Даже её рот — небольшое дупло в самом центре, усаженное острыми зубами-колючками, — мелко подрагивает.

Это… это работает.

— Соль, — добавляет Арион.

— Перечная мята, — подхватываю я, и пасть дриады захлопывается. Хвала грёбаной богине.

Грубый голос Ариона набирает силу; он швыряет слова так, словно это боевые кинжалы:

— Овсянка.

— Пирог.

— Пастернак.

— Пенис.

На этом слове он осекается и резко разворачивается ко мне, осуждающе выгнув бровь. В ответ я невинно хлопаю ресницами. Как и в платяной лавке, я готова поклясться, что его губы дрогнули в искренней усмешке.

— Порочно, — бросает он, и эта стрела летит уже в меня, а не в дриаду.

Я скрещиваю руки на груди, что лишь сильнее подчёркивает моё великолепное декольте:

— Завидно?

— Абсурдно, — парирует Арион, и на этот раз он действительно улыбается. Крошечная ямочка — самый настоящий, едва заметный укол радости — прорезает его левую щеку.

Я бросаю взгляд на чудовищное дерево, чтобы убедиться, что я, в общем-то, не брежу, и с изумлением обнаруживаю, что оно по-прежнему стоит абсолютно неподвижно. Сверху с карканьем пикирует ворон и усаживается прямо на ветви дриады. Дерево даже не вздрагивает, не кривится и никак не реагирует на незваного гостя. Облегчение снимает напряжение в моём позвоночнике. У нас действительно получилось.

— Это было близко.

— Благодари Мортема. — Арион обходит меня плечом, продолжая путь через сад. — Наконец-то мы нашли применение твоему острому языку, жёнушка.

— У меня просто заканчивались слова на букву «П». К тому же это сработало, верно? — Сорвав рубиновое яблоко с ближайшей ветки, я обтираю его о платье и с хрустом вонзаю зубы в сочную мякоть. При первом же вкусе еды мой голод поднимает настоящий бунт. Сладкий светлый сок струится по моим губам, стекает по подбородку и капает на моё вышеупомянутое декольте. Я просто не могу есть достаточно быстро. Услышав хруст, Арион оборачивается. А затем провожает путь сока своим тяжелым металлическим взглядом.

Серебряная нить между нами натягивается ещё сильнее, увлекая меня за ним. Заставляя мои ноги шагать вперёд, пока я не оказываюсь в каких-то дюймах от него. Какое-то время мы снова идем в тишине. Я изо всех сил пытаюсь стереть липкий сок со своей груди, а Арион неотрывно смотрит на горизонт. Его ладонь напряженно застывает у бедра — что, по чистому совпадению, находится совсем рядом с моим бедром.

От его руки исходит жар. От него всего исходит жар.

Я начинаю жевать яблоко быстрее. Слепно. Отчаянно. Арион косится на меня, на мои губы, и срывает собственное яблоко с нависшего сука. Одним мощным укусом он уничтожает половину плода вместе с сердцевиной; его горло дёргается от тяжелого глотка.

— Тыква. Барвинок. Папайя, — произносит он несколько секунд спустя. — Чума. Хурма. Предосудительно…

(прим. пер. — В оригинале диалог построен на аллитерации — персонажи называют слова на букву P: Pumpkin, Periwinkle, Papaya, Plague, Persimmon, Preposterous.)

— Да-да, ты у нас очень умный, чернокнижник. — Я выхватываю остатки яблока из его руки и зашвыриваю их глубоко в заросли деревьев, силой выдавливая из себя более естественную улыбку. — Тем не менее я придумывала слова под жестким давлением и спасла наши задницы. Так что технически я всё равно лучше тебя.

— Ты — как раз та причина, по которой мы едва не… — Он обрывает фразу на полуслове, явно не желая разозлить ещё какую-нибудь дриаду, и вместо этого чеканит: — Жду не дождусь, когда мы уберёмся в любое другое место.

— Хочешь сказать, твой искрометный характер здесь не раскрывается в полной мере?

Он одаряет меня испепеляющим взглядом.

— Что ж, наша следующая остановка — скорее всего, море, кишащее мерроу. — Я перепрыгиваю через поваленное бревно, внутри которого уютно устроилось семейство кроликов. — Так что не радуйся раньше времени.

— На данном этапе я с радостью выберу даже демонов. Я израсходовал гораздо больше магии, чем требовалось для короткого визита на этот проклятый остров. Маскировал нас. Платил этим шарлатанам. Пытался задушить твои эмоции. — Он слегка наклоняет голову, изучая меня: — Все мерроу такие же неуравновешенные, как ты? Ты же ходячий ураган, только с хвостом.

— С великолепным хвостом. — Я совершенно избыточным жестом приподнимаю подол платья и перешагиваю через упавший пчелиный улей. Взгляд Ариона мгновенно опускается на мои обнажённые ноги.

Я жду, что он начнет читать нотации. Или спросит то, о чем всегда судачат его сородичи: зачем мерроу вообще дарованы человеческие конечности? На самом деле, считать ноги исключительно человеческой привилегией — глупость чистой воды. Они делают меня человеком ничуть не больше, чем мои руки, локти или подбородок.

Хвост — это далеко не единственное, что отличает нас от них. Чешуя. Жабры. Магия богини, текущая в наших венах. Сердце самого океана в наших грудях. Способность мгновенно трансформироваться в подходящей среде. Точно так же, как он способен плыть в океане, я способна выживать на суше.

Но Арион не задаёт вопросов.

Когда из-за густых крон яблоневого сада шпиль за шпилем начинает проступать Иллюминированная библиотека, сияя своей позолотой, он протягивает руку и останавливает меня. Его широкая ладонь ложится прямо мне на живот. Это прикосновение обжигает сквозь тончайшую розовую ткань и жемчуг, прошивая насквозь до самого нутра. Но он не убирает руку. А наша нить… она завязывается узлом, опутывая нас слоями серебра.

Его взгляд приковывает мой. Темнея.

По какой-то глупой, необъяснимой причине я облизываю губы, и мой живот судорожно сжимается. Он по-прежнему держит руку на мне.

— Когда ты была здесь в прошлый раз, — тихо произносит он. — Что произошло?

Радостный свет внутри меня мгновенно гаснет. Я резко отстраняюсь, сбрасывая его ладонь:

— Я же сказала тебе. Всё прошло неудачно.

— Я имею право знать…

— Что? Что именно ты имеешь право знать, чернокнижник?

Он стискивает зубы. Сквозь белоснежную ткань его новой рубашки кажется, будто чёрные вены на его груди приходят в движение. Похоже, это причиняет ему… физическую боль. И словно в ответ на это, глухая волна чужой усталости наотмашь бьет меня под дых.

— Твои эмоции, русалка. Попытайся взять себя в руки.

Я делаю глубокий вдох и притворно-весело чеканю:

— Я рассказала тебе абсолютно всё, что имеет значение для дела. Мы заходим. Мы забираем то, что нужно. Мы улетаем. Идёт, муженёк?

Его крылья совершают мерный взмах, словно предвкушая скорую задачу. Но сам Арион выглядит далеко не таким убеждённым:

— Мне нужно просчитать все переменные в этом уравнении. Если для этого потребуется больше магии, мне нужно время на подготовку. Мы не можем позволить себе ещё одну катастрофу, подобную той, что случилась в лавке.

— Ты сам сказал, что у нас нет времени.

— И у нас его действительно нет.

— Ну так помолись своему драгоценному богу и сделай шаг в неизвестность.

— Зефира, — рычит он.

Его раздражение не тревожит дриад, не будит шмелей в их ульях и даже не выходит за пределы его собственной груди — будто он удерживает на привязи не только мои эмоции, но и свои. Я не понимаю, какого признания он от меня ждёт, и уж точно, чёрт возьми, не собираюсь изливать ему душу. Я не хочу говорить об этом. Не хочу думать об этом. Я вообще не хочу здесь находиться. Восемь лет. Восемь кошмарных, жестоких лет без единого луча света, без надежды, без… кого-либо. Без ничего. И единственная причина, по которой я вынуждена делать это сейчас — смотреть в глаза своим кошмарам, сталкиваться со своими ошибками и тонуть в собственном сожалении, — заключается в том, что Арион арестовал меня. В том, что я облажалась на банальном ограблении могилы. В том, что в жизни ничто не давалось мне легко, а выживание никогда не было гарантировано.

— Кое-кто погиб.

Эти два слова рассыпаются пеплом на моём языке, но я всё равно произношу их. Произношу впервые за все годы — без слёз, без криков, без истерики. Произношу, хотя от них мне сильнее прежнего хочется, чтобы на том месте оказалась я.

Это я должна была умереть.

— Мы были в каких-то дюймах от свободы, — признание изливается из меня потоком, помимо моей воли. — В шаге от воды. Но у меня промелькнула мысль. Всего одна дурацкая, мимолетная мысль. Я испугалась, что кто-нибудь узнает о том, что мы натворили. Испугалась, что нас поймают. Изобьют. Разлучат. Этого секундного колебания хватило, чтобы дриады поняли: мы их обокрали. И когда они напали, они пошли не на меня. Они атаковали того, у кого в руках была книга. Они просто выполняли свою работу. Это заняло секунды. Тридцать секунд. Может, меньше. Как только дриады вернули книгу, они даже не взглянули в мою сторону. Им было плевать. Это была моя вина. И… кое-кто погиб.

Тридцать секунд, чтобы пустить всё под откос.

Тридцать секунд, чтобы разрушить мою жизнь.

Я пытаюсь выровнять дыхание, но лёгкие горят огнём. Всё тело ломит. Мне никогда раньше не приходилось рассказывать эту историю. Мне просто некому было её рассказать.

Мой взгляд сталкивается со взглядом Ариона. Сдерживаемое годами горе бушует внутри меня, уничтожая всё на своём пути, но чернокнижник просто наматывает серебряную нить на свою ладонь. Не для того, чтобы притянуть меня ближе, а для того, чтобы забрать их. Каждое проклятое чувство. Каждую каплю моего страдания. Он не вздрагивает. Никак не реагирует. Он просто ждёт — либо продолжения истории, либо того, что я рухну у его ног жалкой, жалкой кучей, пока его пальцы продолжают сжимать серебряный шнур.

Я не падаю.

Спокойно — абсолютно холодно — я выдавливаю:

— На этом всё.

Арион делает один короткий кивок. Не грубо, не резко, а скорее с пониманием. Выражение его лица и даже голос заметно смягчаются:

— Хорошо, русалка. — И он делает лёгкий жест своей обмотанной нитью рукой, приглашая меня идти впереди него, не добавляя больше ни слова.

Когда я прохожу мимо, одно из его крыльев мягко, почти невесомо касается моего плеча. А серебряная нить ласкает мою щеку. От обоих этих жестов мне хочется истошно закричать.

— Мне не нужна жалость чернокнижника, — бросаю я вместо этого.

— Отлично. У тебя её и нет.

Мечехвосты, птенцы чаек, коралловые рифы, — лихорадочно думаю я, впиваясь ногтями в ладони. Шоколадный трайфл. Ириски с морской солью. Пенные гребни накатывающих волн.

Чем меньше я думаю, тем быстрее переставляю ноги, отчаянно пытаясь сбросить груз прошлого на том самом лугу, где когда-то потеряла абсолютно всё.

Библиотека вырастает посреди поля, заросшего вечнозелеными кустарниками. Колышущиеся стебли лаванды тянутся ввысь, к монолитной золотой цитадели. Здесь нет окон. Здесь нет видимого входа. Выглядит так, словно Люциус вырвал эту библиотеку прямиком из самой ткани вселенной — сияющую звезду на далёком ночном небе — и сбросил её сюда без лишних предисловий и церемоний. Я бы ни за что не заметила дверь, если бы Джасин не нашёл её в прошлый раз. Тонкий изгиб в золоте, кажущийся чисто декоративным элементом, плавно уходит вниз идеальным полукругом.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я с тихим смешком.

— Я ведь преступник, забыла? — Джасин подмигивает мне, ловким движением извлекая нож из кармана. От этого зрелища внизу живота разливается томительное тепло. Он вонзает лезвие в едва заметную щель, чтобы поддеть дверь. Жилы на его руках напрягаются, и я просто не могу оторвать взгляд. От этих мышц. От него самого. Тогда он ухмыляется. Знающей, порочной ухмылкой: — Тебе ещё многое предстоит узнать о воровском ремесле, любовь моя.

Я пристраиваюсь рядом, чтобы помочь ему навалиться на дверь. В моей голове нет ни единой дурной мысли или злого умысла; я никогда в жизни не была так счастлива.

— Ты украл всего одну корзину с выпечкой. Одно-единственное преступление ещё не делает из тебя отъявленного злодея.

— Э-э, нет. — Он высвобождает нож из расщелины и рукоятью приподнимает мой подбородок к себе. Его изумрудные глаза гораздо зеленее и ярче, чем вся окружающая нас листва. Я тянусь к нему за поцелуем, но он прижимает холодную сталь к моим губам, останавливая меня: — Ты забываешь, что я украл твоё сердце.

Я смеюсь над этой избитой, глупой фразой, и он обрывает мой смех головокружительным поцелуем. Зацепив пальцами кружевные завязки моего корсажа, он притягивает меня ближе. Его ладони скользят вверх по моей талии. Я запускаю свои пальцы в его волосы. Он прижимает меня к золотой стене, и этот контраст ледяного ветра и холодного металла заставляет мои нервы натянуться до предела. Богиня, он безупречен. Он так идеально мне подходит.

Я резко каменею от этого воспоминания. Неужели это действительно был последний момент, когда я чувствовала себя по-настоящему счастливой? Не фальшивая маска, а подлинная, чистая радость? Подступившая к горлу желчь обжигает рецепторы. Меня сейчас стошнит.

— Помоги мне открыть дверь. — Я втаптываю лаванду в землю и тянусь пальцами к невидимому стыку. Чем скорее мы окажемся внутри, тем лучше. — Нам придется поддеть её, — бросаю я через плечо, но Арион уже тут как тут. Он бесцеремонно оттесняет меня локтем в сторону и принимается изучать расщелину. Синее пламя обвивает его руки, когда он прижимает сильные пальцы к краям металла, прощупывая стыки.

— Есть ловушки? — спрашивает он низким голосом.