— «Тогда иди ко мне».

Слёзы обжигают глаза. Упомянуть библиотеку при Арионе было верхом глупости. Я не хочу видеть эти деревья, лесистый берег, болотные рогозы и лилии, не хочу видеть лавки, к которым Джасин тащил меня за руку по пути. Я не хочу помнить его смех или то, как быстро всё это рухнуло.

Подтянув ноги к груди, я снова бросаю взгляд наружу. Деревянная стена манит изумрудными пихтами, выстроившимися вдоль дороги, а серебряная нить покачивается под порывами нового, прохладного зимнего ветра. Всё осталось точно таким же. И всё стало так мучительно другим. Я закрываю глаза, чтобы больше ничего не видеть. Мне нужно сосредоточиться. Изгнать воспоминания, страхи и сожаления. Если хоть одна дурная мысль закрадётся мне в голову, когда мы ступим на остров, я гарантирую нам обоим смерть в том самом месте, где когда-то обрекла Джасина на вечное проклятие.

Колдун уже однажды разрушил мою жизнь.

Я не могу позволить ему сделать это снова.

Когда мы выходим из кареты и ступаем на влажную почву Изумрудных островов, я натягиваю на лицо преувеличенно восторженную улыбку, заставляя свои глаза казаться широко раскрытыми и жизнерадостными. К несчастью, остров выглядит в точности так же, как и восемь лет назад, словно я откопала капсулу времени и теперь живу внутри обломков прошлого, которое так отчаянно пыталась забыть. Слева от меня — рыбацкая хижина, в которую Джасин затащил меня, чтобы сорвать мой короткий чёрный парик и зацеловать до беспамятства. Прямо по курсу — рынок, вырезанный в дуплах дюжины раскидистых ив, где мы с Джасином выменивали фрукты на оторванные пуговицы и мусор из карманов. А позади меня, в стороне от порта, на самом скалистом краю острова, всего в паре дюймов от моря — место, где дриада вырвала корни из земли и убила его. Тёмные, извилистые мысли шныряют по закоулкам моего разума, но я прогоняю их, каждую до единой, и улыбаюсь ещё шире. Сильнее.

Арион косится на меня, испустив ошарашенное проклятие:

— Во имя Мортема, что ты делаешь? У тебя нелепый вид.

Я медленно поворачиваюсь, обнажая зубы в самой дружелюбной улыбке, на которую только способна:

— Думай о хорошем, чернокнижник. — Мне до безумия хочется добавить: «если у тебя вообще есть хоть одна приличная мысль», — но неважно, что я сдерживаюсь. Чары острова всё равно всё слышат. Изумрудный навес над нашими головами шевелится — едва заметно, но этого достаточно, чтобы острые ветки нацелились мне прямо в макушку. Предупреждение. Угроза.

Я сглатываю.

Думай о хорошем, думай о хорошем, думай о хорошем.

Ариону удаётся выдавить подобие улыбки, хотя это действие, кажется, причиняет ему физическую боль:

— Какой чудесный сегодня день, — лжёт он сквозь зубы.

Я киваю:

— Просто прелестный.

Я подавляю боль в груди, делая вдох сквозь удушливые призраки прошлого. Восемь лет назад. Тогда я была совсем другим человеком. Ребёнком. А теперь — даже когда я улыбаюсь, смеюсь и притворяюсь ради безопасности на этом острове — я всего лишь призрак. Джасин возненавидел бы ту, кем я стала.

Я сама ненавижу ту, кем стала.

Эта мысль выбивает почву у меня из-под ног сильнее любой другой, и мои колени едва не подкашиваются прямо там, на усыпанной листьями улочке рынка. Арион тянется, чтобы подхватить меня, с ходу нарушая моё главное правило, но я отскакиваю от него и врезаюсь спиной в грубую кору дерева.

— Что случилось? — Его взгляд резко устремляется вверх, а крылья раскрываются шире, закрывая нас от глаз многочисленных прохожих. — Что происходит?

— Я не… мои мысли… — выдавливаю я сквозь участившееся дыхание.

Я не могу перестать видеть окровавленное тело Джасина. Не могу перестать думать о том, что случилось бы, если бы я напала на ту дриаду первой. Если бы я вцепилась в это место своими когтями и разнесла его в щепки.

И стоило мне об этом подумать, как дерево за моей спиной приходит в движение. Тонкие ивовые ветви обвивают мои запястья и резко выворачивают их. Я шиплю от внезапной вспышки боли, пытаясь вырваться. Арион делает шаг ближе, и ветви принимаются опутывать и его лодыжки тоже. Его взгляд темнеет:

— Думай о хорошем, Зефира, — приказывает он.

Но я не могу. Я н-не могу…

Ветка обвивается вокруг моей шеи, словно петля.

Чёрт, чёрт, чёрт.

— О, клянусь петуниями, прекрати это, Чешир!

Странный, певучий акцент раздается из-за крыльев Ариона. Тот едва успевает уклониться в сторону, как к дереву подковыривает бледный, приземистый человечек и с ходу огревает ствол лавандовым зонтиком.

— Плохое дерево. Плохое. — Он вздыхает и бьёт его ещё трижды, после чего выуживает из своего клетчатого кармана опасную бритву и направляет её на… на меня.

Твою мать.

Я дёргаюсь, сражаясь с ветвями, которые уже врезаются в мою кожу, судорожно призывая на помощь любую счастливую мысль, которая когда-либо приходила мне в голову. Морские коньки в румянах. Тромбоны из рыб-ежей. Колдун, у которого выпустили кишки и сняли кожу.

Ветви тут же ослабляют хватку, но это уже не имеет значения. Человечек ловко поддевает бритвой древесные путы и с легкостью перерезает их.

Он ухмыляется, глядя на моё ошарашенное лицо:

— Чешир — совсем ещё молодая дриада. Она более чувствительна к негативным мыслям, чем остальные. Простите её, она ещё только учится. — Он хлопает ладонью по стволу, и дерево издает шуршащий, шелестящий смешок. Я перевожу взгляд с одного на другое, не зная, что сказать, но он избавляет меня от необходимости отвечать, спрашивая: — Вы ведь не из здешних мест, верно?

Арион счищает остатки вялых веток с моей шеи и запястий, пока мужчина лучезарно улыбается нам. Он убирает бритву, достает монокль, прижимает его к левому глазу и издает абсурдно-театральный возглас:

— О боги! Неужели вы… неужели вы потерпели кораблекрушение? Вы выглядите так, словно вас целиком проглотил кит, а затем выплюнул на наш берег! — Он подкручивает свои густые белые усы и кривится, заметив вызывающе голую грудь Ариона. — Без рубашки! Без рубашки на островах? Так не пойдёт. Это решительно никуда не годится. Вы должны пойти со мной. Живо. Живо, живо!

Я медленно качаю головой:

— Всё в порядке, нам не…

— Я настаиваю! — требует мужчина, и его голос звучит на порядок резче, чем секундой ранее. И эти его усы… они закручиваются над улыбкой, в которой сквозит что-то почти зловещее. Моя тень встает дыбом от этого тона и этого вида, сердце уже пускается вскачь. Дело плохо.

Но…

— Моя прелесть, ты слишком красива, чтобы разгуливать по острову в этих лохмотьях, — говорит мужчина. — Среди этого зелёного леса ты будешь торчать как нарыв на пальце. — Он ухмыляется, и его выражение лица больше не кажется зловещим.

Возможно, оно никогда таким и не было.

Возможно, я просто окончательно теряю рассудок.

Арион настороженно переводит взгляд с меня на незнакомца, изучая моё лицо так, словно главной проблемой здесь являюсь именно я. А вовсе не этот человек. Этот милый человек, который, судя по всему, всего лишь хочет нас одеть. Я снова трясу едва соображающей головой, пытаясь остановить поток негативных мыслей, и вместо этого заставляю себя сосредоточиться на стоящем перед нами мужчине. Просто человек. Он кажется знакомым — в той же мере, в какой знакомым здесь кажется абсолютно всё. Его лысая голова отражает солнечный свет, пробивающийся сквозь тысячи ивовых ветвей; яркий зелёно-пурпурный клетчатый плащ свисает с его худощавой фигуры, а ступни — босые, широкие и покрытые жуткими мозолями. Я заставляю себя не думать о том, как отвратительно это выглядит. Я думаю о том, как я рада, что он спас меня.

— Спасибо, — выдавливаю я сквозь натянутую улыбку. — За то, что не дали дереву убить…

Он прижимает кончик своего зонтика к моим губам:

— Ни слова больше! Мысли о… сама знаешь о чём, очень сильно ранят Чешир.

Я знаю. Я знаю это слишком хорошо. Смерть. Я улыбаюсь ещё сильнее, упираясь губами в его зонтик, и он наконец расслабляется, издавая преувеличенный вздох облегчения:

— Вам и вашему благородному кавалеру негоже разгуливать здесь, сверкая голыми конечностями. На острове довольно прохладно…

Арион делает шаг вперёд:

— Всё в порядке. Нам не привыкать…

— Глупости! Встречают по одёжке! — Усач подхватывает меня под руку и тащит за собой, увлекая нас по тропинке с поразительной, почти эльфийской скоростью, прежде чем я успеваю сообразить, что происходит. И прежде чем я успеваю оказать сопротивление. — Вам крупно повезло, знаете ли. Я — Джеральд. Да-да, тот самый Джеральд из лавки «Изысканные наряды Гарольда и Джеральда». Для меня будет величайшим удовольствием подобрать для вашего визита что-нибудь подобающее. Я одеваю здесь абсолютно всех. Нравится им это или нет.

По крайней мере, маскировка Ариона, судя по всему, работает безупречно. Этот человек — Джеральд — кажется, совершенно не шокирован моими русалочьими волосами или крыльями чернокнижника Ариона, что означает лишь одно: он их попросту не видит. Впрочем, это не отменяет того факта, что ситуация превращается в сплошную головную боль. У нас нет времени на Джеральда, и уж тем более на Гарольда с их изысканными нарядами. Чем меньше времени мы проведём здесь, тем лучше, ведь нам ещё нужно ограбить библиотеку…

Ближайшее к нам дерево издает глухой стон, приподнимая корни, словно собираясь раздавить меня подошвой. Джеральд хмурится и тоже награждает его ударом своего зонтика, увлекая меня за собой еще быстрее:

— Эти занудные дриады. Клянусь, иногда они не могут отличить верх от низа, а право от лева, не говоря уже о том, что большинство сторон — это одна и та же сторона, если только вы не находитесь на противоположной стороне. Как ваши имена, мои прелести?

За потоком бессмыслицы, которая со скоростью горного ручья изливается из его уст, уследить чрезвычайно трудно. Почти так же трудно, как поспевать за его шагом.

— Э-э, прошу прощения? — Арион следует за нами, легко перешагивая через опавшие листья, ветки и жёлуди.

— Ваши имена, — настаивает Джеральд. — Я не могу называть вас «моими прелестями» в присутствии моей самой главной и истинной прелести.

Не успев вовремя прикусить язык, я выпаливаю:

— Я Зефира.

В ту же секунду Джеральд бесцеремонно проталкивает меня сквозь дупло огромной ивы, и я кубарем влетаю в лавку, до потолка заваленную дорогими тканями и ярким текстилем. Внутри нас дожидается ещё один мужчина, смахивающий пыль сначала с невесомых занавесок, а затем с висящего на карнизе гудящего шмелиного улья. Его тёмно-каштановая голова блестит точно так же, как у Джеральда, хотя на его лице нет ни единого волоска, а одет он в разные чулки и пушистый халат. Услышав шаги Ариона, он резко оборачивается, приветливо машет рукой, после чего его взгляд останавливается на мне.

— Ну надо же, надо же, — произносит он с плутовским выражением лица. — Поглядите только, что принесло приливом из камышей.

Я молчу.

Я просто физически не могу ничего сказать.

Потому что Джеральд в этот же самый момент поворачивается ко мне, тычет кончиком зонтика мне в живот и выдаёт:

— Зефира! Ха! Так и знал, что я тебя помню!

ГЛАВА 14

ЗЕФИРА

— Ты… ты помнишь меня? — спрашиваю я пересохшими губами. Страх ледяной коркой сковывает вены. В голове стучит, кровь с ревом бьёт в барабанные перепонки. Сколько именно помнит Джеральд?

Кражу? Пролитую кровь? Рыдания, которые разрывали меня на части на том пустом берегу?

Когда дриада свершила своё правосудие, всем вокруг, казалось, было глубоко плевать на то, что с нами сталось. Местные жители просто вернулись к своей привычной жизни, будто ничего не произошло. Будто Джасин не… не был…

Чёрт. Чёрт бы побрал эти Изумрудные острова. Чёрт бы побрал этот клочок земли, его обитателей и его проклятые чары. Я задыхаюсь от подступившей боли. Это была катастрофически паршивая идея. Такая же безрассудная, как и все остальные мои поступки. Мне не следовало возвращаться сюда. Мне не следовало тащить за собой Ариона.

Джеральд приподнимает мой подбородок кончиком зонтика, бесцеремонно вертя мою голову из стороны в сторону, пока я испуганно уставлюсь на него широко распахнутыми глазами. Он молчит. А пчёлы… они уже покинули свой улей. Теперь они с жужжанием кружат надо мной, осуждая. Проклиная. Цветы, проросшие из расщелин в полу, тянутся вверх, словно силясь утащить меня на самое дно. Я оглядываюсь назад в отчаянной надежде найти поддержку, но Арион застыл в дверном проёме. Он мёртвой хваткой вцепился в косяк, так что его костяшки побелели до цвета мела. Магия волнами исходит от него. Она буквально уплотняет воздух, пульсируя электрическим током, который мгновенно привлекает внимание шмелей. Его взгляд намертво прикован к моему лицу, а наша серебряная нить… она бешено вибрирует от ярости. От его ярости. Однако я в упор не понимаю причины. Если не считать того факта, что при первой же подвернувшейся возможности я — по всей видимости, каким-то образом — умудрилась испортить абсолютно всё.

И если нас не прикончат мои воспоминания, то гнев Ариона сделает это с гарантией. Разве чернокнижники не должны полностью отрекаться от эмоций? Сейчас он ведёт себя далеко не скрытно. Особенно когда рой разозлённых пчёл переключается на него, готовый искусать до смерти, а его пальцы едва не раскалывают дверную раму надвое. Я отскакиваю назад, оказываясь прямо на пути насекомых, и начинаю отмахиваться от них, пока этот парень не разнёс к чертям ещё один остров. Его крылья, кажется, улавливают намёк: они совершают плавное, волнообразное движение, разгоняя пчёл лёгким дуновением ветра. Впрочем, судя по всему, эти крылья вижу только я.

— Хм, — Джеральд хмурит брови. — Гарольд, радость моя, ты что, прорубил ещё одно окно в лавке? Сквозняк стал заметно сильнее.

Гарольд на секунду прерывает процесс смахивания пыли с одинокой стеклянной туфельки: