Попытаешься.

Это слово болезненно подтачивает остатки моей выдержки, и я не могу удержаться от вопроса:

— Ты не веришь, что это сработает.

Она скалится в ответ. Снова чистая акула.

— Я верю, что это путешествие будет полно моментов, когда я смогу спасти твою задницу и тем самым избавить себя от перспективы провести остаток дней в компании садиста-придурка. — Она дёргает за нить, и та отзывается тяжёлым, чисто мерроуским презрением. Боги, как же я её ненавижу. Настолько, что какая-то часть меня почти предвкушает нашу скорую гибель — куда более скорую, чем она думает. На долю секунды я отчётливо представляю момент, когда до неё дойдёт, что мы обречены. Представляю ужас в этих огромных бирюзовых глазах. Истинный, первобытный ужас. Представляю, как угасает в них жизнь, а её безжизненное тело качается на волнах, прежде чем Мортем окончательно заберет её душу. Заберёт нас обоих.

Если это легендарное сердце не обладает никакой силой, расплачиваться за это придётся ей.

И всё же я не собираюсь рисковать собой ради пустой грызни с паршивой русалкой. Впереди слишком много всего. Потенциал. Власть. Величие. Я не могу сдохнуть прямо сейчас, а потому протягиваю ей руку. Старейшина Бранч никогда не учил нас, как сотрудничать с монстрами. Только тому, как уничтожать их. Но я полагаю, это мало чем отличается от работы с любым другим союзником. Держи их близко, никогда не ослабляй бдительность, не доверяй никому и всегда, абсолютно всегда сохраняй преимущество.

Чем меньше Зефира будет меня бояться, тем меньше подозрений у неё возникнет, что позволит мне оставаться на два шага впереди.

Она удивлённо моргает, глядя на мою протянутую ладонь:

— Это ещё что? Дай пять?

Целая батарея ругательств разражается войной в моей голове. Расслабься. Дыши. Веди себя с ней так же, как с любым другим объектом. Я разминаю пальцы и делаю шаг к ней:

— Это уступка. Если мы собираемся работать вместе — потому что, нравится нам это или нет, мы связаны, — нам нужно прийти к соглашению. Иначе мы не переживём эту неделю.

— Ладно, — она пожимает плечами с абсолютно безразличным видом. Очередная ложь. — Я согласна на то, чтобы ты заткнулся на хер и позволил мне вести. Ты явно без понятия, что делаешь.

— Поосторожнее, Зефира. — Магия глухо гремит в моей грудной клетке, умоляя выпустить её наружу. Требуя наказать девчонку за вопиющее неуважение, показать ей, кого именно она так самозабвенно оскорбляет. Любой другой на её месте уже превратился бы в пыль под моими сапогами. — Я тебе не мелкий воришка, не криминальный авторитет и даже не дворцовый стражник. Я — чернокнижник Арион Стоун. Самое смертоносное оружие Мортии. Я в одиночку выкашивал армии Темпеста, Факса и Силь. Моя сила превосходит мощь любого чернокнижника, живого или мёртвого, и…

— …и вот ты здесь, просишь помощи у русалки, — заканчивает она за меня, приторно-сладко хлопая ресницами. — Унизительно, правда? Думаю, будет ещё веселее, когда все эти мелкие воришки, криминальные авторитеты, дворцовые стражники и слабаки-чернокнижники настигнут тебя по приказу Констана. Ты ведь был его послушной игрушкой, верно? Его ручным пёсиком? — Она разочарованно цыкает и качает головой: — О, как низко пали великие.

Расслабься. Дыши. Расслабься. Дыши.

Эмоции, бурлящие в моем желудке, не принадлежат мне. Это её вина. Вина этой нити. Я не могу позволить себе очередной взрыв; я не могу потерять контроль, как это случилось ранее. Это как раз то, чего она хочет — спровоцировать меня, манипулировать мной. И всё же я не могу остановить гнев, который просачивается сквозь трещины в моей груди, стоит ей оказаться рядом. Хотя старейшина Бранч жестоко — невероятно жестоко — наказал бы меня за эту потерю самообладания, я не могу помешать искрам энергии срываться с моих пальцев. Мне хочется встряхнуть её. Схватить за горло, если это единственный способ заставить её понять.

Это не игра.

Мы сдохнем, если она откажется работать сообща.

Она выгибает бровь, потому что прекрасно всё понимает; её чувственные губы кривятся в ухмылке, когда между нами повисает тяжёлая тишина.

— Хочешь компромисса, Арион Стоун? — Её язык медленно скользит по нижней губе, и я напрягаюсь от этого зрелища. От звука моего полного имени на этом порочном языке.

— Да.

— Прекрасно. Вот мои условия. — Она делает шаг ближе, оставаясь ровно на таком расстоянии, чтобы я не мог до неё дотянуться. Я подавляю желание дёрнуть за нить связи и сократить эту дистанцию. — Я хочу быть свободной от тебя. Навсегда. Я хочу выплатить этот долг и больше никогда не видеть твою рожу. Если для этого нужно сердце — замечательно. Если для этого мне придётся спасать твою шкуру — отлично. Но я не останусь привязанной к тебе, когда всё закончится. Я… — Она делает резкий, рваный вдох, и когда заговаривает снова, это, возможно, становится первой истиной, которую она произнесла с момента нашей встречи: — Я больше ни за что не буду в оковах. Ни у кого.

С этим трудно спорить. На самом деле это…

— Звучит как рай земной.

— Да. — Её взгляд опускается на мою раскрытую ладонь, находящуюся теперь в считаных дюймах от неё. Она колеблется, прежде чем снова посмотреть мне в глаза. — Значит, мы договорились? Мы терпим друг друга до тех пор, пока долг не будет выплачен?

— Никакой лжи, предательства или причинения вреда друг другу, — предупреждаю я. — Мы в одной лодке.

— Идёт, чернокнижник. — Она кивает, и я изо всех сил пытаюсь подавить проклятое чувство облегчения, разливающееся по венам. Она всё ещё смотрит на меня с опаской, словно я могу внезапно наброситься на неё. Будто у нас вообще есть иной выбор, кроме того, который был навязан моей глупой ошибкой.

— Идёт, русалка, — отвечаю я.

Она протягивает свои изящные пальцы к моей руке.

И нить связи между нами… начинает тлеть.

Ощущение такое, словно нас подожгли, словно мы заживо горим на костре. Она даже не коснулась меня, а дикое, необъяснимое вожделение уже покалывает кожу, оборачиваясь изощрённой пыткой. Мгновенное. Всепоглощающее. Мне не просто хочется её прикосновения — оно мне жизненно необходимо. Я жажду его так, словно она — моя последняя трапеза, и я обязан смаковать каждый кусочек. Её пальцы вздрагивают, слегка сжимаясь, будто она чувствует то же самое; её рука колеблется в воздухе в опасной близости от моей. И на одну безумную, мимолётную секунду я представляю, как перехватываю её руку, прижимаю девчонку к себе. Смакую вкус её кожи, покрывая поцелуями каждый дюйм, изучая изгиб шеи, мочку уха и восхитительную впадину между ключицами. И ещё ниже. Непроизвольно мой взгляд падает на очертания её груди под тканью моей туники, и этот вид — её, этой розоволосой бестии в моей одежде — заставляет всё моё тело натянуться до боли. Магия бунтует. Кровь приливает к паху.

В эту безумную, мимолётную секунду я нуждаюсь в Зефире из Силь так, как никогда ни в чём не нуждался.

Но я чернокнижник. Я не поддаюсь желаниям. Я вообще ни перед чем не склоняюсь.

Поэтому я медленно, дюйм за дюймом, беру её за руку, заставляя себя контролировать дыхание. И свои собственные безрассудные мысли. Это всё связь. Должно быть, это она. Мой желудок скручивается ещё сильнее при мимолётной мысли о розоволосой русалке, распластанной подо мной. Открытой. Податливой.

Прекрати.

Я силой прогоняю этот образ, сосредотачиваясь на реальности, пока наши пальцы переплетаются. Потому что, если я чувствую эту странную тягу, она чувствует её тоже. И это то, что я могу использовать в своих интересах.

В конце концов, Зефира импульсивна. Эмоциональна.

Связь между нами сияет ярче прежнего, пока её грудь тяжело вздымается под мягкой тканью моей рубашки. Я заставляю себя не следить за каждым её вдохом, вообще не смотреть на неё, вместо этого уставившись на наши сцепленные руки. Невинное прикосновение, но от него исходит такой жар, словно мы держим открытый огонь. На несколько долгих секунд весь мир сужается до этой точки — её рука в моей руке, и каждый ждёт, пока другой отстранится первым. Я ожидал, что её ладонь окажется влажной и холодной, как у всей её родни, но кожа Зефиры тёплая и сухая. И мягкая.

Почему её рука такая мягкая?

Я резко выдёргиваю свою ладонь, не в силах выносить это больше ни секунды, и её щеки тут же вспыхивают восхитительным розовым румянцем. От чего? От гнева? От стыда? Стук её сердца продолжает пульсировать через серебряную нить, в точности пробивая бешеный ритм моего собственного пульса, и я проклинаю себя за то, что вообще задаюсь этими вопросами.

Она далеко не единственная, кто чувствует отвращение к происходящему.

— Идём, — приказываю я и резко разворачиваюсь на пятках, не удостоив её даже мимолётным взглядом. Я направляюсь к противоположной стороне острова, где над тёмно-синей бездной Сила высится мост. — Мы сможем перехватить экипаж до Изумрудных островов. Поскольку мне придётся маскировать нас на протяжении всего пути, мне нужно время, чтобы восстановить силы перед этим.

Да. Я трясу головой, чтобы прояснить мысли и составить план. Я могу наложить на экипаж чары скорости, возможно, привязать её к лошади или пегасу, и просыпаться время от времени, чтобы обновлять заклинание. И заодно проверять, не нарушила ли Зефира наш уговор, попытавшись сбежать. С помощью магии мы доберёмся до Изумрудных островов за день или два. Может, быстрее.

Заметив, что она не идёт следом, я оборачиваюсь.

Она настороженно наблюдает за мной; её огромные глаза мечутся между моим лицом и моей рукой.

— Последнее правило? — предлагает она. Я делаю нетерпеливый жест, призывая её покончить с этим. У нас нет, мать твою, времени на пустую болтовню.

— Никаких прикосновений, — отрезает она. — Что бы это сейчас ни было… это не должно повториться.

ГЛАВА 13

ЗЕФИРА

В карете Арион устроился как можно дальше от меня. Он прислонился к дверце, укутавшись в крылья, словно в перьевое одеяло, а его голова безвольно покачивалась в такт движению на фоне роскошного синего бархата обивки. Он проспал почти целый день, лишь изредка просыпаясь, чтобы щёлкнуть пальцами в окно и заставить лошадей бежать ещё быстрее. Всёэто могло бы быть даже приятным и умиротворяющим — пока карета бешено мчалась по гладким дорогам обсидиановой береговой стены Мортии, — если бы не громкий, сотрясающий крышу храп, который то и дело вырывался из открытого рта чернокнижника. Эти звуки, казалось, рикошетили от стенок кареты, после чего забирались мне прямо в уши, подобно невыносимым песчаным крабам.

Я не могу его задушить. Я не могу выбросить его из кареты.

Поскольку умирать мне самой не хочется (да и торчать здесь с ним, когда он бодрствует, тоже удовольствие ниже среднего), мне остаётся только сидеть и пялиться на него, позволяя этому храпу медленно выжигать мои нервные клетки. Мой желудок раздражённо урчит, но я игнорирую это. За эти годы я научилась отлично справляться с голодом.

Выглянув в окно, я наблюдаю, как шестнадцать лошадиных копыт галопом несутся по тёмным дорогам, прорубленным людьми много веков назад. Через несколько недель после Падения Мортема, когда человечество решило, что мерроу — источник всего зла в мире, три оставшихся бога (Люциус, Темпестас и Хифакс) объединились с людьми, чтобы воздвигнуть колоссальные магические стены, которые до сих пор тянутся от континента к континенту. Поверху этих стен были проложены дороги — способ для людей торговать товарами, не рискуя выходить под парусами в воды мерроу. Эти стены разделили океан. Превратили одно море в четыре.

Я ахаю, когда вид дороги под нами внезапно меняется. Без какого-либо перехода обсидиан уступает место дереву.

— Она… она сделана из бруса. — Я наклоняюсь, чтобы потрогать настил, ожидая, что посажу в палец занозу. Но древесина под моими пальцами необъяснимым образом оказывается мягкой, точно хлопок. Вдох изумления застревает у меня в горле: — Как это возможно?

— «Боги». — Джасин крепко обнимает меня за талию, и я счастливо откидываюсь на его грудь. Он заправляет розовую прядь волос мне за ухо. — «Человеческий мир не так уж отвратителен. Кое-что у них получилось на славу».

— «Например, домашний водопровод».

Он ухмыляется и целует меня в шею.

— «Мы близко, Зефира. Помни, что я тебе говорил. Не делай ничего с дурными намерениями. Не допускай ни одной злой мысли».

Я смеюсь в ответ:

— «Да у меня в жизни не было ни одной злой мысли».

Оторвав голову от окна, я сползаю на сиденье, скрещиваю руки на груди и хмурюсь. Храп Ариона, кажется, становится громче с каждой секундой. Пожалуй, первое, что я сделаю, когда верну долг, — это отрублю ему нос. Потом крылья. А потом и голову.

Густые каштановые пряди скрывают его нахмуренный лоб; его челюсть почему-то сжата, даже несмотря на то, что губы приоткрываются при очередном раскате храпа. Даже во сне он не выглядит умиротворённым — словно тяжесть всего мира давит на него, и я понятия не имею, как мне пережить чары этого острова и при этом не фантазировать о том, как я обезглавливаю этого чернокнижника. Как не мечтать о том, чтобы перерезать нашу связь и столкнуть его в море.

И как… как не думать о Джасине.

Его имя с корнем вырывает запёкшуюся корку с моей раны в груди, и из неё едва не вырывается рыдание. Боль кажется такой же острой, как и восемь лет назад.

— «Я могу помочь тебе, дорогая». — Странный водяной наблюдает за мной со своей бушующей волны, пока грозовые тучи сгущаются над головой. Гремит гром. Дождь крупными, резкими каплями бьёт меня по щекам. Совсем как слёзы. — «Я могу вернуть его. Ты ведь этого хочешь, не так ли?»

Я смотрю вниз на Джасина. На его прекрасное лицо. На его искалеченное тело. На кровь на моих руках. Этого не должно было случиться. Это была нелепая случайность — всего одна грёбаная глупая ошибка. Это моя вина, и теперь он… его больше нет.

— «Да». — Моё сердце разлетается вдребезги, и меня бьёт дрожь. Я не могу перестать дрожать. — «Я хочу именно этого».