ГЛАВА 10

Он ответил не сразу, но внутри него что-то изменилось: глаза сузились, плечи напряглись, будто он решал, правда ли я говорю. Словно даже получив то, чего хотел, всё ещё не был уверен, стоит ли мне верить. И тогда я поняла, какая у меня власть — я давала ему надежду. Он рассчитывал, что я сдержу слово.

Эйрен повернулся к пианино и неспешно пошёл обратно. Я смотрела на его высокую фигуру, на то, как свет свечей выхватывает линию челюсти и тут же снова прячет её в тени. Было почти обидно осознавать, что всю жизнь я училась владеть своим телом, заставляла его снова и снова повторять движения, пока танец не стал даваться без усилий. Но управлять собственными чувствами я так и не научилась. Как и желанием другого человека. Оно жило внутри — непривычное, неудобное. Мне было легче, когда его взгляд больше не был прикован ко мне, и в то же время хотелось снова вернуть его внимание. Это противоречие — хотеть и одновременно не хотеть — было мне совершенно непонятно.

— Ты уже умеешь закрывать разлом, — сказал он, садясь на скамью перед пианино. — Ты всю жизнь учила этот танец, а новый станет его полной противоположностью. Всё, что тебя учили запечатывать, теперь придётся научиться открывать. — Его руки легли на клавиши. — Тело будет сопротивляться. Мышечная память станет возвращать тебя к старому танцу, но тебе придётся научить и разум, и тело сопротивляться этому.

Я кивнула.

— Я уже давно не учила ничего нового.

Его зелёные глаза встретились с моими.

— Ты создана для этого. В этом и заключается жестокость того, что они сделали. Они взяли единственного человека в мире, способного разрушить их ложь, и научили тебя эту ложь поддерживать. Они растратили тебя впустую. — Его челюсть напряглась. — Этого я им простить не могу.

Я ещё не была уверена, что верю ему. Но его слова что-то во мне перевернули. Я привыкла, что на меня смотрят, но никто никогда не говорил о моей ценности иначе, чем через жертву. А в его словах слышалось что-то большее, и мне вдруг захотелось, чтобы он отвёл взгляд. Я не привыкла, что меня видят. Что я могу быть кем-то ещё, кроме орудия.

Словно поняв, Эйрен взял первый аккорд. Звук прошёл сквозь меня, будто ладонь легла вдоль позвоночника. Вместе с ним пришло и притяжение — тот же зов, которым в первый раз он заставил меня подняться на ноги. Моё тело потянулось ему навстречу — жадное, предательское, изнывающее.

— Помни, я тебя не заставляю. Ты сама делаешь выбор. Музыка может ощущаться как принуждение, но поддайся ей. Не сопротивляйся. Ты всё ещё управляешь собой.

Он снова заиграл, и я закрыла глаза. Никогда ещё я не учила танец таким странным способом. Обычно мне показывали движения, а не предлагали почувствовать их через музыку. Моё тело сделало то, что делало всегда: сжалось внутрь, собралось, склонилось к земле, как меня учили с детства. Закрыть. Запечатать.

Музыка оборвалась. Я споткнулась, резко вынырнув из этого состояния, и распахнула глаза.

— Нет, — сказал он. — Это печать. Почувствуй, куда тело само переносит вес. Внутрь. Вниз. А этот танец — его противоположность. Вверх, наружу, раскрыться.

Он поднялся со скамьи и пересёк сцену, направляясь ко мне. С каждым его бесшумным шагом пульс учащался, пока он не остановился так близко, что холод между нами исчез. Вино, пряности, яркая цитрусовая нотка, а под ними — что-то более древнее.

Чтобы смотреть ему в глаза, мне пришлось запрокинуть голову.

— Подними руку, — велел он.

Я подняла.

Его рука двинулась следом за моей. Он не поправлял её, лишь повторял движение. Пальцы зависли в волоске от внутренней стороны запястья — так близко, что тонкие волоски на коже приподнялись навстречу прикосновению, которого не последовало. Я чувствовала его тепло, словно невыполненное обещание. Я помнила тяжесть этой ладони: в ночь, когда я подписывала сделку, он накрыл ею мою руку, и тело не забыло этого ощущения.

Дыхание стало поверхностным. Он так и не сократил крошечное расстояние между нами, хотя мне этого хотелось, но произнести такое вслух я не могла.

— Вот здесь. — Его рука медленно поднялась выше, следуя в воздухе вдоль моей руки, плеча, шеи. Ни разу не коснулась. Всегда оставался этот крошечный зазор. Возле талии он остановился, и призрачное ощущение его прикосновения оказалось настолько явственным, что всё тело само подалось к нему.

— Твой центр здесь, — сказал он. — Не в ступнях. Позволь ему вести. Всё остальное последует за ним.

Его голос стал тише, словно речь шла уже не только о танце. Теперь это было о доверии, о связи, которая постепенно возникала между нами.

— Повернись, — пробормотал он.

Я повернулась, заставляя тело двигаться вопреки привычке. Раскрылась, потянулась наружу, и на одно странное, невесомое мгновение движение не принадлежало ни мне, ни пианино, которое могло бы мной управлять. Это было нечто совсем другое, родившееся в пространстве между нами. В нём была магия — в этом я не сомневалась. Из меня вырвалось мерцание, новое ощущение, сила, к которой я прежде никогда не прикасалась.

И тут начался кашель.

Он без предупреждения вырвался из груди и согнул меня пополам. На языке появился знакомый медный привкус. Я отвернулась от Эйрена, сгорая от стыда, и прижала ладонь к рёбрам, будто могла удержать себя от распада.

Когда приступ прошёл, Эйрен уже отступил, но внимательно наблюдал за мной. Сначала мне показалось, что на его лице недовольство, но в пронзительном зелёном взгляде читались страх и раздражение. И, кажется, направлены они были не на меня. Следующие слова это подтвердили.

— Вот что они у тебя забрали. И будут требовать ещё, пока от твоей души ничего не останется.

— Это жертва… — начала я.

— Это воровство, — жёстко сказал он. Резко развернувшись, он вернулся к пианино, и в нём появилась какая-то решимость. — Этот танец должен спасти тебя. Исцелить тебя.

И снова возникло это ощущение — будто я стою перед ним обнажённая, прозрачная, будто он читает мои мысли, — а его тревога целиком и полностью направлена на меня. Не на танцовщиц, не на тех, кто жил в Священном дворце, не на сам город. У меня никогда такого не было: человека, который заботился бы обо мне просто потому, что я этого достойна.

Я отвернулась, не зная, как реагировать, и кожа покрылась мурашками под его взглядом. Всё и без того было непросто, а новые чувства, которые он во мне пробуждал, только всё усложняли.

К счастью, он начал играть. Мелодия была медленной, завораживающей, но я заставила тело поддаться ей и двигаться — медленно, уверенно, делая всё наоборот тому, чему меня учили. Годы мышечной памяти и привычных движений пришлось отбросить. И вдруг музыка словно исчезла совсем, осталось только движение.

Он снова оказался рядом, поднимал руки, показывал, повторял за мной. Отсчитывал шаги. Мы двигались как одно целое, оставаясь всего в нескольких дюймах друг от друга, не касаясь — только танцуя. Вместе мы прошли всю сцену, рядом и всё же порознь. Меня пугало то, что мы делали, мысли, которых у меня никогда прежде не было, движения, которых я никогда не исполняла.

В центре сцены мы остановились, тяжело дыша. Моя ладонь зависла прямо над его сердцем, а его — ниже, возле моей талии. Достаточно было сделать всего один шаг, чтобы оказаться в кольце его рук, прижаться к нему. Ведущая Танцовщица не должна хотеть такого. Это были искушение и желание, томление девичьих лет, внезапно нахлынувшее бурным потоком. Я думала, что давно вытравила из себя всю эту тоску танцами.

Его взгляд опустился к моим губам, он склонил голову, а я подняла лицо навстречу. Но он отступил.

Холод мгновенно хлынул в пространство, где только что был он, и эта потеря ощущалась как оборванная нота, не успевшая разрешиться.

Руки безвольно опустились вдоль тела, пока он отходил, словно до этого я находилась под чарами. Сердце яростно колотилось о рёбра. Но кашель исчез. Даже позыв пропал. Я попыталась собрать затуманенные мысли, ухватиться хоть за что-нибудь, что могло бы оправдать моё поведение, позволить сбежать от происходящего и от хаоса смятения, разрывавшего меня изнутри.

— Мне нужно идти, — сказала я. — Пока меня не хватились.

Он ничего не ответил, только взмахнул рукой, указывая путь обратно. Я бросилась прочь, сбежала по ступеням и стала пробираться между рядами кресел. И лишь когда вошла в проход, до меня донёсся едва слышный шёпот его голоса:

— Возвращайся скорее.