ГЛАВА 9

Проход вывел меня в огромный зал — стены были задрапированы тканью, а пол усыпан засохшими лепестками роз. Бархатные подушки, статуи, вырезанные из золота и серебра, и странные фигуры, скрывавшиеся в тенях. Здесь были и портреты, только не нарисованные, а созданные из филиграни, глины и драгоценных камней — сотни цветов сплетались в человеческие образы. Наверное, древние короли и королевы. Члены королевских родов. Они казались живыми, будто я могла протянуть руку и провести пальцами по тончайшим деталям, ощутить каждую впадинку, тонкие волокна ткани, шероховатые трещинки глины и гладкую поверхность камней.

Это было похоже на спуск в зал древнего короля, в мёртвое королевство, чьи лучшие времена давно остались позади.

До меня донеслась тихая музыка, и, приблизившись, я различила звуки пианино — странные, тоскливые, но совсем не тот властный зов, которым Король Пустых мне угрожал. И всё же мне захотелось танцевать, потому что тело всегда отвечало на музыку именно так. Я на мгновение остановилась, чтобы убедиться: это моё собственное желание, а не принуждение. Разум и тело по-прежнему полностью мне подчинялись. Тогда я пошла дальше.

Впереди мерцал бледный свет, но, выйдя из зала, я не увидела ни одной свечи. Под ногами вместо камня оказался ковёр, по обе стороны тянулись ряды кресел. Надо мной возвышались балконы с видом на сцену, и у меня перехватило дыхание. Это был крытый театр, построенный для зрителей, которые проспали целую вечность.

На сцене стояло одинокое пианино, а за ним сидел Король Пустых. Играл. Глаза его были закрыты, тело покачивалось в такт, и он вкладывал в музыку всего себя, будто только она и могла удержать его в живых.

Я тихо поднялась по ступеням на сцену и только тогда сняла с себя лишние слои одежды.

Я не мылась. И наверняка пахла подземельем. От стыда лицо вспыхнуло, пока он сидел там, словно светящийся изнутри, весь — сухая, напряжённая сила, пахнущий вином, пряностями и той яркой цитрусовой ноткой. Могучий зверь, похороненный в умирающем королевстве. Я не знала, насколько он опасен, но позволила себе признать, что меня к нему тянет. Во всём этом не было ничего правильного или нормального, но я всё равно решила рискнуть.

Наверное, он почувствовал моё присутствие, потому что поднял голову и, заканчивая широкую, текучую мелодию, коротко кивнул.

— Ты пришла.

— Я не была уверена, что смогу. Меня посадили в тюрьму за убийство Матери Разлома.

Его лицо потемнело.

— Поэтому ты позвала меня по имени?

Он слышал? Меня пронзило удивление при мысли, что мой голос достиг его здесь, во тьме, а его имя на моих губах прозвучало как призыв.

— Я не знала, что ещё делать. Ты так и не сыграл ту музыку. Не заставил меня прийти к тебе.

Зелёные глаза впились в меня.

— И никогда не заставлю. Я лишь показал тебе, на что способен, но не стану отнимать твою свободу воли или требовать повиновения. Мне нужна твоя помощь — я нуждаюсь в ней. Без тебя мой Двор угаснет и умрёт, погрузившись в бесконечный сон. Но ты поможешь мне потому, что сама этого захочешь. Не потому, что я тебя принудил.

Я смотрела на него, сердце грохотало в груди. Свобода. От него. Это должно было принести облегчение, но свободой не ощущалось. Наверное, потому что я всё ещё была в ловушке, всё ещё обвинена в убийстве, которого не совершала.

— Мне нужна твоя помощь, чтобы очистить моё имя.

На его губах появилась почти самодовольная усмешка, и я тут же наполовину пожалела, что вообще заговорила.

Но продолжила:

— А тебе нужно, чтобы я станцевала новый танец, разбудила твой Двор и освободила его. Потому что вы не демоны.

Он сдвинулся на скамье у пианино, и снова вытянулась длинная тень, раздалось короткое шипение, а следом — то странное щёлканье.

— Ты мне не доверяешь, — сказал он. — Но надеюсь, со временем ты увидишь правду. Времени мало. У тебя есть три недели, чтобы выучить танец и исполнить его в следующее полнолуние, когда магия сильнее всего.

Я отступила, обдумывая его просьбу.

— Они думают, что это сделала я. Что я нарочно ошиблась в танце, а потом убила Мать Разлома. Они считают, что я всё саботировала.

— А ты?

Меня резко кольнуло злостью.

— Нет.

Он встал.

— Значит, кто-то знает. Кто-то знает, что танец — ложь. Возможно, эта Мать Разлома, о которой ты говоришь, знала, чем на самом деле является этот ритуал. Возможно, её заставили замолчать прежде, чем она успела что-то рассказать.

— Слишком простое объяснение.

— Часто именно простое и оказывается правдой.

— Но на её ладони был символ, а рядом — слова, написанные кровью.

— Расскажи.

— Знак был похож на полную луну, из которой прорастали шипы, а слова гласили: «Кровь танцовщицы льётся — Тёмный ею кормится». Это что-нибудь для тебя значит?

Эйрен резко втянул воздух и отвернулся от меня, тяжело опираясь на пианино.

— Значит, вот как всё будет, — пробормотал он.

— Ты знаешь, что это значит, — выдохнула я.

Он выпрямился и подошёл ко мне, но вместо ответа сказал:

— Время дорого. Сколько у тебя осталось, прежде чем тебя хватятся?

— Не знаю. Я даже не могу понять, сейчас день или ночь.

— Я тоже. Без солнца время теряет свой свет.

Я тяжело сглотнула. Конечно. Он был заперт здесь, без света, без времени. Я вообще не думала о том, каково всё это для него, думала только о себе. Мной всё ещё двигал эгоизм, а ещё страх перед тем, что случится со мной, городом и людьми, если полубогов освободить. Их заточили за проказы. Не захотят ли они отомстить, когда окажутся на свободе? Не окажутся ли хуже демонов — не начнут ли питаться нами, править нами, превращать нашу жизнь в кошмар?

— Если я станцую твой танец, они поймут, — объяснила я. — Они уже заметили мою ошибку. А если почувствуют предательство, могут сделать со мной что-то гораздо хуже.

— Это риск, — признал он. — Но твой народ знает: если магия обряда нарушится, всех ждёт катастрофа.

По позвоночнику пробежал холод, и из груди вырвался кашель. Я согнулась, вся горя и дрожа, вспоминая, что он сказал мне в ночь нашей первой встречи. Когда приступ прошёл, голос остался хриплым.

— Скажи мне правду. Какова цена обряда?

— Танец стоит тебе души. Неужели те, кто танцевал до тебя, не знали правды? Ты танцуешь какое-то время. Постепенно у тебя вырывают кусочки души и используют их, чтобы держать разлом запечатанным. А потом ты умираешь. Ты ведь уже чувствуешь это, правда? Как силы уходят из тела. Кашель. Кровь. Тебе нужен новый танец, Газель. Такой, который не будет красть твою душу и питаться тобой.

— Жертва благородна, — повторила я привычные слова, хотя они уже начали терять прежний блеск.

— Только не тогда, когда тебя обманом заставили поверить в ложь. Тебе внушают, что танец благороден, что потерять душу — достойная цена за тех, кого ты спасаешь. Но ты всего лишь марионетка, живущая ради их лжи, пока они получают выгоду от того, что ты теряешь самое дорогое. Позволь мне помочь. Позволь показать другой путь. Такой, который позволит тебе жить.

С каждым шагом он приближался, и от одного его присутствия у меня дрожали руки и ноги. Я заставила себя заговорить:

— И всё же ты предлагаешь мне сделку и заставляешь подписывать её кровью? Это не делает тебя лучше, особенно если ты добиваешься свободы. Наши цели противоречат друг другу. Откуда мне знать, что Пустые, которыми ты правишь, не начнут творить свои проказы? Что вы не подчините нас себе и не разрушите город, который почти всегда жил в мире?

Он положил ладонь на крышку пианино. Когда заговорил, голос был тихим и опасным.

— Никак. И у тебя нет ни одной причины мне доверять. Но выбор всё равно придётся сделать.

Меня зацепила именно эта честность.

— Научи меня танцу.