8

.

Октавиус

Я замер в дверном проёме её комнаты, просто… глядя на неё.

Кара уже лежала на кровати, вытянувшись на животе; её руки расслабленно покоились по бокам, а ноги были слегка согнуты в коленях, словно она никак не могла решить, как устроиться поудобнее, прежде чем окончательно сдаться. То, как задралось её платье, оставляло мало простора для воображения: ткань сползла высоко по бёдрам. Мой взгляд скользнул по обнажённой коже, прежде чем я усилием воли заставил себя отвести глаза, пока в памяти непрошено всплывали воспоминания о прошлом прикосновении к ней.

То, какой её кожа ощущалась под моими пальцами, то, как отзывалось её тело, когда напряжение таяло под моими щупальцами, словно она годами ждала подобного облегчения, и я был единственным, кто мог ей его подарить.

Я медленно выдохнул, отгоняя эту мысль прежде, чем тело предаст меня и выдаст, насколько сильно меня к ней тянет.

Соберись, Октавиус!

Мне нужно было помнить, зачем я здесь. Ей нужна была разрядка, и для меня это был просто очередной рабочий день. Она была обычной клиенткой — прекрасной клиенткой, лежащей раскованно и маняще на своей кровати, но нет, это было лишь работой, ничем больше. Я знал: как только я начну впитывать её боль, это станет нужным напоминанием, возвращающим меня к тому, ради чего я действительно пришёл сюда.

Я прочистил горло, давая знать, что вошёл, чтобы не напугать её:

— Я, э-э… нашёл кое-что подходящее, — произнёс я, переступая порог спальни. — Масла и лосьоны из твоей ванной, если ты не против.

— Не против, — пробормотала она, не оборачиваясь. — Используй всё, что нужно. Главное — забери всё это прочь.

Я поставил флаконы на прикроватную тумбочку, выбрал тюбик с лосьоном, едва уловимо пахнувшим розой и ванилью, и согрел его в ладонях, позволяя щупальцам расправиться в готовности.

Сначала я положил ладони ей на плечи, давая время привыкнуть перед тем, как начнётся глубокая проработка. Её мышцы на миг напряглись под моими руками, затем медленно расслабились, когда я усилил нажим и пустил в ход щупальца.

И тут накатило.

Это не было тем медленным, постепенным вытягиванием, к которому я привык с клиентами или которое ощущал во время нашего первого сеанса. Нет, это обрушилось мгновенно и сокрушительно — поток эмоций захлестнул меня, пока я постепенно вбирал их из неё.

Печаль угадывалась легко, но под ней тянулась всё та же нить страха, теперь переплетённая с пластом тревоги, которой я не замечал прежде. Впрочем, я намеренно заглушал способность считывать её чувства из уважения к её границам, но теперь сомневался, было ли это лучшей идеей. Ведь чувствуй я это, возможно, я мог бы предложить избавить её от этой ноши ещё несколько дней назад. Если это то, что она действительно несла в себе под всеми этими заученными улыбками и лёгким смехом на протяжении последних недель, неудивительно, что её накрыло с такой силой.

Как я мог упустить это на нашем первом сеансе?

Либо я не сумел добраться до этой части её души раньше, либо всё накопилось так быстро за столь короткий срок, что, откровенно говоря, не было нормальным. Я думал, что помощь с ремонтом снимет часть её стресса, но теперь не сомневался: дело было в чём-то другом. Потому что всё вернулось — если вообще когда-либо по-настоящему уходило.

Я взял себя в руки, продолжая движения ладоней; мои щупальца действовали слаженно, пока я впитывал всё, что мог, стараясь не перегрузить ни её, ни себя, пока накатывающие волны эмоций выматывали меня, оседая в моём собственном теле.

— Кара, здесь слишком много.

Она слегка пошевелилась подо мной:

— Звучит не очень.

— Это определённо внушает беспокойство, — ответил я, стараясь не тревожить её ещё сильнее. — Такой уровень эмоционального напряжения не должен был накопиться всего за пару недель.

— Может, я просто перфекционистка, — пробормотала она, и теперь я знал, что она прячется за юмором, словно за страховочной сеткой.

— Этим не стоит гордиться, — с тихим смешком отозвался я, желая успокоить её, прежде чем предприму что-то, что могло обострить её чувства.

— Поздно, — хмыкнула она, и я понял, что она улыбается в матрас, хотя, была ли улыбка искренней или вымученной, я не мог понять, когда из неё разом исходило столько всего. Я ненавидел то, что ей приходилось нести всё это в себе. Ненавидел то, как глубоко это въелось в неё, делая даже облегчение временным — мимолётным в лучшем случае.

Мои руки слегка замедлились, щупальца перестроились, действуя теперь более целенаправленно, пока я вытягивал боль из неё, стараясь не позволить собственным эмоциям взять надо мной верх.

— Тебе не больно? — тихо спросил я.

— Нет, — выдохнула она. — На самом деле… приятно.

Я был рад, что хотя бы одному из нас было приятно, потому что принятие всей её боли начинало выматывать меня. Она давила изнутри — эмоциональный груз, ощущавшийся почти физически, пока протекал сквозь меня. Мои челюсти слегка сжались, пока я продолжал, отказываясь замедляться или отступать.

— Как успехи? — мягко спросила она; голос теперь звучал чуть легче.

— Нормально, — выдавил я сквозь сжатые зубы. — Просто напряжения много, и оно практически везде. — Я осторожно прорабатывал участки, к которым имел доступ в данный момент, но чувствовал, что ещё больше застряло в других частях её тела — зонах, прикасаться к которым было бы совершенно неуместно, так что приходилось обходиться тем, что было.

— Я могу лечь по-другому, если это поможет.

— Нет, — быстро бросил я; мои руки и щупальца замерли лишь на долю секунды, прежде чем продолжить. — Ты лежишь нормально. Просто есть… другие зоны, к которым у меня обычно есть доступ, но я могу работать с тем, до чего дотягиваюсь.

— Я могу снять платье, если так будет проще.

Я оцепенел, когда щупальца среагировали раньше, чем я успел их остановить: они слегка сжались вокруг её тела, а присоски впились в кожу чуть грубее, чем я планировал.

Снять платье.

На долю секунды рассудок предал меня: картины, которым не следовало давать ход, всплыли перед глазами, и я почувствовал, как мой член твердеет от одной этой мысли. Ведь как бы сильно мне ни хотелось увидеть её всю, я обязан был помнить, что сейчас не время. Я был профессионалом и не собирался пользоваться её беззащитностью ради соблазнения.

— Всё в порядке? — спросила она уже более неуверенным тоном. — Это было просто предложение, если тебе так будет легче. Я просто хотела, чтобы ты знал: я не стесняюсь и доверяю тебе. В смысле, ты ведь профессионал, в конце концов.

Я сомневался, что профессионалу пристало бороться со стояком посреди массажа, но ей об этом знать точно не стоило. И всё же, несмотря ни на что, полный доступ сделал бы работу проще и эффективнее. Возможно, это была неплохая идея. Я смог бы помочь ей лучше. В этом была причина. Только в этом. Ни в чём другом.

Я заставил себя успокоиться, мысленным усилием усмиряя тело, пока не напугал её.

— Это помогло бы, — произнёс я наконец; голос прозвучал более хрипло. Я прочистил горло и постарался говорить спокойно: — Но я не хочу ставить тебя в неловкое положение.

— Всё нормально. Просто возьми полотенце, и я прикрою хотя бы задницу. Вряд ли у меня там скопилось напряжение, — сказала она с лёгким смешком, и я невольно тихо усмехнулся в ответ. Даже после всего того, что я ощущал от неё, она всё равно изо всех сил старалась отшучиваться от того, что, как я мог лишь догадываться, было чем-то мрачным из её прошлого — или даже настоящего, — зарытым глубоко внутри.

Прежде чем я успел себя накрутить, я отвернулся и направился в ванную за полотенцем. Вернувшись, я старательно смотрел в сторону, протягивая его ей не глядя:

— Держи.

За моей спиной послышался мягкий шорох ткани, пока она раздевалась, и я попытался сосредоточиться на чём угодно другом. На стене. На дверном косяке. На всё ещё перекошенной дверце шкафа, которую я в конце концов для неё починю…

— Готово, — произнесла она мгновение спустя. — Я готова.

Я коротко кивнул, выждав ещё секунду, прежде чем повернуться, усилием воли собирая мысли и запирая всё лишнее на замок. Потому что речь шла о помощи ей — ни о чём более.

Без платья, пусть даже с полотенцем, аккуратно прикрывающим всё необходимое, между моими прикосновениями и её кожей больше ничего не стояло. Никаких преград — лишь тепло, мягкость и едва уловимые движения её тела под моими ладонями и щупальцами, пока я продолжал работать. И пока я касался её, я почувствовал кое-что ещё — то, что было там и раньше, под всеми прочими слоями, но теперь стало сильнее и отчётливее.

Желание.

Я ощущал его от неё и прежде, но не так. Она была возбуждена, и чем дольше я прикасался к ней, тем сильнее становилось это чувство.

Я продолжал, не позволяя этому сбить меня с толку. Потому что если бы я остановился — если бы позволил себе сосредоточиться на чём-то кроме поставленной задачи, — я не был до конца уверен, что смогу вернуть контроль.

— Кара, — тихо произнёс я, скорее чтобы прийти в себя, чем по какой-либо иной причине, — не шевелись.

— Я и не шевелюсь.

От её слов я понял: она действительно лежала неподвижно, и это у меня земля уходила из-под ног, когда я чувствовал каждый отголосок отклика, который вытягивали из неё мои прикосновения, каждую реакцию, на которой я старался не зацикливаться.

Время потеряло чёткость, и лишь когда я почувствовал себя совершенно опустошённым, я понял, что справился.

— Этого должно… — выдохнул я; дыхание вышло тяжелее, чем следовало. — Этого должно хватить на сегодня.

Она ничего не ответила, но её дыхание замедлилось, а тело полностью расслабилось — ещё один явный признак того, что моя работа здесь окончена, ведь я был уверен: она сейчас переживает то состояние опьянения, которое всегда испытывали мои клиенты после сеанса.

— Можешь одеваться, — произнёс я, уже отворачиваясь, прежде чем она успеет заметить моё состояние — то, каким бледным и обессиленным я, должно быть, выглядел.

Я вышел из комнаты, давая ей возможность одеться без посторонних глаз, и в ту же секунду, как остался один, почувствовал, как силы окончательно покидают меня. Мои ладони на миг упёрлись в стену в поисках опоры, дыхание сбилось, а сердце колотилось куда сильнее, чем следовало после процедуры, бывшей по всем меркам обычной рутиной.

Я на мгновение прикрыл глаза, пытаясь отделить своё собственное от того, что забрал из неё, но границы казались стёртыми. Потому что дело было не только в её болезненных переживаниях. Я ощутил её вожделение и влечение, и крошечная часть меня была рада узнать, что это взаимно, хотя я понятия не имел, что мне теперь с этим делать.

Я медленно выдохнул, проведя рукой по волосам и выпрямляясь, пока мысли разрывали меня на части. Потому что это меняло всё, и я не был уверен, что смогу с этим справиться.