7

.

Кар

а

На моей кухне готовил оборотень-осьминог.

Это должно было казаться странным — чем-то из сна, от которого я ещё не совсем очнулась, или началом какого-то нелепого, слегка неприличного анекдота. Пару недель назад так бы оно и было. Но сейчас? Сейчас это казалось вполне нормальным. Даже уютным, пока я стояла и наблюдала, как его щупальца двигаются с непринуждённой точностью, хозяйничая на моей кухне так, будто он проделывал это уже тысячу раз.

Я прислонилась к столешнице, наблюдая за его работой. Казалось, у каждого щупальца была собственная задача; они двигались слаженно, почти гипнотизируя: одно помешивало, другое нарезало, третье регулировало огонь на плите — и всё в безупречном ритме.

И, глядя на его работу, я совершенно не возражала против открывающегося вида.

Когда он пришёл сегодня раньше, я была полностью готова к очередному раунду ремонта. Вместо этого он явился без каких-либо стройматериалов, заявив, что магазин закрылся раньше времени, и притащил пакеты с продуктами, сказав, что не хотел приходить с пустыми руками. Часть меня в это не поверила: если в чём я всегда и была хороша, так это в умении читать людей и распознавать блеф. И что-то подсказывало мне, что он хотел завершения всей этой эпопеи с «ремонтом коттеджа Кары» ничуть не больше, чем я сама. Впрочем, я не стала выводить его на чистую воду, потому что домашний ужин звучал слишком заманчиво, чтобы задавать лишние вопросы.

В кастрюле дымился рис, а на плите шипела сковорода, где он колдовал над блюдом, которое назвал лососем терияки; от этого аромата у меня в животе уже урчало в предвкушении чего-то, что не было разогретым в микроволновке полуфабрикатом.

Я слегка переступила с ноги на ногу, плотнее прижавшись бедром к кухонной тумбе и наблюдая за ним, следя взглядом за лёгкостью его движений и спокойной уверенностью во всём, что он делал. И где-то посреди этого процесса я поняла, что буду по всему этому скучать.

Ремонт был почти закончен, и дом теперь стал пригодным для жизни. Стоит закончить, стоит починить последнее — и у него больше не останется причин возвращаться.

Осознание осело глубоко в груди, ведь как бы я ни понимала, что мне нужно продолжать жить инкогнито — а это означало одиночество из-за страха быть пойманной, — правда заключалась в том, что мне это нравилось. Мне нравился он.

К тому же он был чертовски горяч — факт, который я не смогла бы отрицать при всём желании. Каждый раз, когда он замахивался молотком или вкручивал шуруп, внутри у меня всё привычно замирало, а взгляд цеплялся за игру напрягающихся мышц. Меня тянуло к нему, очевидно. В смысле, я была уверена, что в этом городе к нему тянуло всех. Но помимо этого, когда он был рядом, я не чувствовала себя одинокой — такое новое чувство, которого я не испытывала уже очень давно.

Последние несколько лет, даже находясь в окружении толпы — в переполненных игорных притонах, среди громких голосов и вечной суеты, — я всё равно чувствовала то глубокое, неотступное одиночество, сколько бы шума ни пыталось его заглушить.

Но прямо сейчас? Стоя здесь, на этой свежеотремонтированной кухне, и глядя, как оборотень-осьминог готовит мне ужин, я больше не чувствовала себя одинокой. И мне просто хотелось удержать это ощущение изо всех сил.

Он двигался по кухне, раскладывая еду по тарелкам с таким мастерством, будто в своё время работал в ресторане. Он поставил тарелку передо мной, затем наполнил свою и присоединился ко мне за свежеотшлифованным столом — заслуга восьми весьма расторопных щупалец двухдневной давности.

— Осторожно, — предупредил он, пододвигая тарелку ближе. — Горячо.

— Я догадалась по пару, — отозвалась я с лёгким смешком. Я слегка подула на лосося, прежде чем откусить кусочек, и в то же мгновение, как раскрылся вкус, замерла: — Ох, — выдохнула я раньше, чем успела себя сдержать.

— Это хорошее «ох» или тревожное?

— Очень даже хорошее, — быстро ответила я, уже занося вилку для следующего кусочка. — В смысле, почти подозрительно хорошее.

— Не уверен, насколько это логичный вывод, — со скепсисом произнёс он.

— Ну сам подумай: ты отлично управляешься со щупальцами, приходишь и чинишь мой дом, а теперь ещё и готовишь вот так? Слишком много талантов для одного человека. Вот почему это подозрительно. — Я сделала ещё один укус, и от этого вкуса с моих губ сорвался стон: — Серьёзно, это невероятно.

Тень улыбки коснулась его губ, пока он наблюдал за мной, прежде чем попробовать собственную порцию:

— Мне всегда нравилось готовить. Это занятие меня расслабляет, и если бы я не подался в массажный бизнес, то, скорее всего, стал бы шеф-поваром и открыл здесь в городе свой маленький японский ресторанчик.

— Я бы, наверное, ужинала там каждый вечер, — пробормотала я с набитым рисом ртом. — И где ты научился так готовить?

— Дома. Я с малых лет учился готовить многие традиционные блюда.

— Правда? А что ещё ты умеешь?

— Самое разное. Мисо-суп, например, — ответил он. — На правильный бульон даси уходит время, но это выполнимо. Окинавскую собу. Рыбу на гриле, приготовленную разными способами в зависимости от сезона. И практически любое блюдо из риса.

Я даже не была уверена, существовали ли вообще некоторые из названных им слов, но звучали они невероятно аппетитно:

— Ты сейчас так небрежно перечисляешь то, что уже звучит лучше всего, что я ела за последние полгода.

— В них нет ничего сверхсложного, но чтобы блюда получились как надо, определённо требуются терпение и точность, — просто сказал он.

— Что ж, что бы ты там ни делал, это работает. Это потрясающе.

— Я так и думал, что тебе понравится. Потому и выбрал это блюдо. Нужно было посрамить те безвкусные полуфабрикаты из микроволновки и показать тебе, какой настоящая еда должна быть на вкус. Если подойти к делу с вниманием и заботой, еда может дарить не меньше утешения и покоя, чем массаж.

Я тихо рассмеялась и сделала ещё один укус — на этот раз медленнее, позволяя себе прочувствовать каждую крупицу вкуса. Каждую приправу, каждый слой, каждую каплю вложенной заботы. Насыщенность глазури, то, как безупречно всё сочеталось — словно блюдо создавалось с душой, а не лепилось на скорую руку. Это было самое вкусное из всего, что я когда-либо пробовала, и внезапно меня захлестнули эмоции, когда осознание начало доходить до глубины души.

Потому что дело было не только в еде. А в том, что кто-то приготовил её… для меня.

Никто прежде не делал такого для меня. В смысле, конечно, Аарон изредка заказывал мне бургер с картошкой, но он никогда по-настоящему не готовил для меня. Даже в самом начале, когда я была по уши в него влюблена, когда готова была на всё ради него… когда я и пошла на всё ради него, что в итоге и привело меня к Завьеру. Человеку, который делал что-то хорошее лишь тогда, когда ждал чего-то взамен — словно доброта была сделкой и я оставалась должна ему за каждую её крупицу. Это всегда был торг. Обмен, который никогда не казался равным и заставлял меня чувствовать себя всё более ничтожной каждый раз, когда я подыгрывала. Но у меня, по сути, не было выбора. Я подписала отказ от собственной жизни, и после этого речь шла лишь о выживании.

Но это… это было совсем другое.

Октавиус ничего от меня не требовал. Он просто отдавал. Отдавал свои навыки, своё время и, пожалуй, что самое удивительное — своё терпение. Ведь я знала, что порой бываю невыносимой. И всё же он приходил каждый день и никогда ничего не просил взамен.

Мои пальцы чуть крепче сжали вилку, когда что-то дрогнуло в груди. Дыхание сбилось — ровно настолько, чтобы выдать меня, — и прежде чем я успела сдержаться, я почувствовала, как по щеке скатилась слеза.

Взгляд Октавиуса мгновенно метнулся ко мне, словно он почувствовал точную секунду, когда это произошло:

— Прости, — тут же произнёс он. — Дело в специях? Я переборщил?

Я быстро покачала головой, смахнув слезу со щеки:

— Нет. Нет, всё… — Я судорожно выдохнула. — Всё идеально.

— Тогда почему ты плачешь?

Я слабо, прерывисто рассмеялась:

— Ничего страшного. Глупости, правда.

— То, что ты живёшь в этой халупе — вот это глупости, — ровно возразил он. — Но это не помешало мне тебе помочь. Так позволь помочь и сейчас. — Его глаза изучали моё лицо, и во всём его выражении сквозило столько честности и искренности, что я поняла: соврать ему я не смогу. — Кара, почему ты плачешь?

— Просто… просто никто раньше этого не делал. Не готовил для меня, в смысле, и не заботился обо мне. Во всяком случае, вот так.

Выражение его лица едва заметно изменилось — что-то напряглось под маской невозмутимости, словно он складывал кусочки мозаики быстрее, чем мне хотелось бы.

— Не то чтобы я думаю, будто ты… — Я осеклась, быстро мотнув головой. — Я знаю, что ты не нянчишься со мной или вроде того. Просто… это было приятно. То, что ты помогаешь мне с домом, приходишь каждый день и ничего не просишь взамен. Наверное, я просто к такому не привыкла.

— Это… — Он запнулся, словно сомневался, стоит ли давить, затем прочистил горло и продолжил осторожнее: — Это что-то из твоего прошлого? От тебя всегда ждали отдачи взамен на любую услугу?

Я ничего не ответила, и это молчание сказало куда больше любых слов, которые я могла бы произнести.

Я видела, как его пальцы слегка сжались на столе, а челюсти стиснулись — словно он уже знал ответ, и тот пришёлся ему совсем не по вкусу.

— Кара, я здесь не для того, чтобы тебя судить. Но до Бухты полумесяца… твоя прошлая жизнь… — Он замолчал на мгновение, и я увидела, как тень тревоги накрыла его лицо. — Тебя заставляли делать то, чего ты не хотела?

Я опустила взгляд, внезапно испугавшись, что если буду смотреть на него слишком долго, всё выплеснется прямо здесь. Ведь он подобрался уже слишком близко к правде, отрицать это было бессмысленно. Но я не могла просто взять и рассказать ему. Не могла выложить всё начистоту, не могла позволить ему увидеть, насколько всё было плохо на самом деле. Поэтому я сделала то, что делала всегда — нацепила покерфейс. Или, по крайней мере, попыталась.

— Всё нормально, — быстро бросила я, отворачиваясь, чтобы отмахнуться от этого, будто это сущий пустяк. — Это не имеет значения.

Я пыталась сохранить бесстрастное выражение лица, но всё равно не могла сдержать слёзы, продолжавшие катиться из глаз. Я не могла унять дрожь во всём теле, когда всё, что я так долго зарывала глубоко внутри, слишком близко подступило к поверхности.

Так продолжалось до тех пор, пока я не почувствовала это и не замерла как вкопанная. Мягкое, знакомое касание к моей щеке.

Одно из его щупалец осторожно скользнуло по коже, стирая слезу прежде, чем та успела упасть ниже. Прикосновение было настолько нежным, что у меня снова перехватило дыхание, но теперь уже по совершенно иной причине. Мой взгляд метнулся к его глазам, и я поняла, что он замер точно так же, как и я — словно всё мгновение застыло вокруг нас.

— Я чувствую это, — тихо произнёс он, почти шёпотом, не отрывая взгляда от моих глаз. — Ты всё ещё держишь в себе так много. — Его щупальце продолжало мягко гладить мою щеку, и я не удержалась, едва заметно прильнув к нему. — Я чувствую здесь печаль, но больше всего — страх.

Я слабо, прерывисто рассмеялась, хватаясь за любую соломинку, лишь бы свернуть с той дорожки, куда всё катилось:

— Ну да. Так бывает, когда живёшь в доме, который постоянно пытается тебя прикончить.

— Нет, — тут же отрезал он. — Здесь кроется нечто более глубокое. — Его взгляд неотрывно изучал моё лицо. — Что ты мне недоговариваешь?

На мгновение мне почти захотелось рассказать ему всё. Слова застыли прямо на грани, готовые сорваться с языка, давя на зубы изнутри так, словно собирались выплеснуться наружу, хочу я того или нет.

Это ведь было бы так просто, правда? Просто сказать всё и сбросить с себя правду, которую я несла с самого момента приезда сюда. Возможно, это была та самая возможность, которая мне требовалась, — шанс наконец выплеснуть всё наружу. Возможно, рядом с ним было безопасно, возможно, ему я могла довериться. Но столь же быстро, как пришла эта мысль, за ней последовало нечто куда более холодное.

Реальность.

Потому что было неважно, насколько жалкой была моя прошлая жизнь или от кого я бежала. Существовало кое-что другое, нечто куда более опасное. Я была человеком. И мне нельзя было находиться здесь. Мои пальцы сами собой коснулись жемчужины на шее, пока эта правда эхом отдавалась внутри.

Что, если я расскажу ему, а он отреагирует совсем не так, как я надеюсь? Что, если он кому-то расскажет? Что, если я потеряю это место — единственное, где чувствовала себя хотя бы относительно в безопасности с тех пор, как всё пошло прахом? Что тогда?

Снова в бега. Снова оглядываться через плечо на каждом шагу. Снова выживать вместо того, чтобы жить.

Нет. Я не могла так рисковать. Только не тогда, когда наконец обрела нечто, похожее на свободу, пусть даже и хрупкую. И я не была готова увидеть, как он посмотрит на меня, узнай он правду: что я не такая, как все в этом городе, что я вообще не принадлежу этому месту. Я не была готова к отвращению, которое могло последовать, или, что ещё хуже, к чувству предательства, которое накроет его после всего.

Я тяжело сглотнула, загоняя слова обратно туда, где им и место, запирая их на замок прежде, чем они успеют натворить бед. Вместо этого я сосредоточилась на эмоциях, в которых уже начинала тонуть, — тех самых, которые, как я знала, он чувствовал, особенно пока его щупальце всё ещё лежало на моей щеке.

— Ты можешь убрать это? — спросила я вместо этого, и голос прозвучал тише, чем я рассчитывала.

Его взгляд не отрывался от моего, словно он впитывал каждую тень эмоций, каждую перемену, которую я безуспешно пыталась скрыть:

— Ты хочешь тот повторный сеанс, который я предлагал?

— Да, — ответила я, но тут же вспомнила, что в моём бюджете на данный момент это как-то не предусмотрено. Может, он разрешит записать в долг? — Но у меня сейчас нет денег, учитывая все эти траты на ремонт, хотя я клянусь, что смогу заплатить тебе, как только…

— Этот сеанс за счёт заведения, — сказал он, не оставляя места для споров, отчего моё сердце сжалось ещё сильнее: ведь этот мужчина снова предлагал мне что-то, не ожидая ничего взамен.

У меня не было времени разводить церемонии и настаивать на оплате. Мне просто нужно было избавиться от этого чувства, так что я согласилась без лишних споров:

— Хорошо. Мы можем сделать это прямо сейчас? Если тебе удобно, можно прямо здесь.

Что-то в выражении его лица тогда изменилось. Глаза слегка потемнели, и в ответ мой пульс сбился с ритма. Он долго молчал, и я поймала себя на том, что затаила дыхание в ожидании ответа.

Наконец он на миг прикрыл глаза и кивнул:

— Иди ложись на кровать, — произнёс он; голос снова звучал ровно, подчёркнуто сдержанно. — Я соберу то, чем можно воспользоваться здесь, и мы начнём.

Я тут же поднялась, слегка удивлённая тем, как быстро он согласился сделать это здесь, у меня дома, а не в своём салоне. Это ощущалось… иначе. Как-то более интимно. Но я не стала задавать вопросов, пока ноги несли меня по короткому коридору, а мысли уже кружились в десятке направлений разом.

Потому что да, я жаждала облегчения. Я хотела, чтобы тяжесть в груди ослабла, чтобы страх и печаль разжали свою хватку, пусть даже ненадолго. Но под всем этим крылось кое-что ещё. То, в чём я изо всех сил старалась не признаваться себе с самого первого нашего сеанса.

Ведь сколько бы раз я ни воображала, как он снова касается меня, прямо сейчас это должно было произойти наяву.

Я шагнула в спальню и подошла к кровати, опустившись на неё, пока матрас подо мной слегка прогибался. Я перевернулась на живот; платье сместилось от движения, и в такой позе я вдруг очень остро осознала, как мало оно на самом деле способно прикрыть, отчего к шее прилил жар. Угораздило же меня влюбиться в платья в стиле пин-ап — милые, конечно, но отнюдь не скромные в таком положении. Я завела руку назад, натягивая подъюбник как можно ниже; подол лёг на заднюю поверхность ног, пока я поправляла его, аккуратно заправляя под бёдра.

Сердце колотилось, предвкушение пульсировало во мне так, что не имело ничего общего со страхом и полностью относилось к чему-то куда более сложному. Я знала, что должна успокоиться, прежде чем он заметит и почувствует всё то, что я пыталась удержать внутри.

Я сделала медленный вдох, затем ещё один, заставляя пульс выровняться. Закрыв глаза, я позволила тишине окутать комнату.

И стала ждать.