9

.

Кар

а

Я чувствовала… легкость. Даже большую лёгкость, чем после нашего первого сеанса, и по тому опьяняющему, почти невесомому ощущению, которое я сейчас испытывала, я понимала: он снова сделал это.

Облегчение затопило меня после всего, что он забрал. Впрочем, оставалось одно чувство, которое он не мог забрать — то, которого я и сама не хотела бы лишаться, — то, что я чувствовала к нему. Чувства, которые за последние недели лишь окрепли, и я без тени сомнений знала: никакое количество сеансов не сможет их вытравить. Более того, я не хотела, чтобы они исчезали.

Я оправила платье, стараясь отогнать эту мысль прежде, чем она перерастёт во что-то большее. Мне не хотелось разрушить то хрупкое, что зародилось между нами. Он стал моим другом — человеком, встречи с которым я действительно ждала каждый день, — и если всё это было односторонним, я не была готова потерять его. Уж лучше оставаться просто друзьями, чем не иметь его в своей жизни вовсе, если такова цена.

Почувствовав, что хмель прошёл и я больше не ляпну чего-нибудь неловкого в таком состоянии, я вышла в коридор, готовая вернуться к ужину, который к этому моменту наверняка успел безнадёжно остыть, — и замерла.

Октавиус прислонился к стене, упёршись в неё одной рукой; голова его была слегка опущена, словно удержание вертикального положения требовало от него куда больше сил, чем следовало.

Это ведь ни в коем случае не было нормальной реакцией после сеанса, верно?

Потому что прямо сейчас он был настолько бледным, что даже его щупальца приобрели приглушённо-оранжевый, тусклый оттенок, и казалось, он вот-вот рухнет без чувств прямо посреди коридора.

— Боже мой, ты в порядке?

Он слегка приподнял голову, и даже это крошечное движение, казалось, далось ему с трудом:

— Да, — произнёс он, хотя голос прозвучал сдавленно. — Просто это было… — Он снова запнулся, словно пытаясь отдышаться: — Слишком много всего.

Чувство вины накрыло меня мгновенно, когда я осознала, что всё это по моей вине. Я даже не задумывалась — что на самом деле значило для него забрать всё это из меня. Конечно, он это чувствовал. В смысле, оно ведь должно было куда-то деваться, верно? Подобные эмоции не растворялись в пустоте сами по себе, но я и понятия не имела, что это может так ударить по нему, что он прочувствует всё, что чувствовала я, в ответ.

— Мне так жаль, — быстро выпалила я, не раздумывая шагнув ближе. — Я не знала, что это так тебя истощит, и не понимала, как много во мне накопилось. Я думала, там оставалось совсем немного, раз у нас уже был сеанс раньше.

— Я тоже так думал, — признал он на хриплом выдохе. Но когда он попытался выпрямиться, от этого движения его лишь повело в сторону, и он потерял равновесие так, что в моей голове мгновенно забили тревожные колокола.

— Воу, — я среагировала мгновенно, подхватив его прежде, чем он успел рухнуть на пол. — Так, нет, мы сейчас не собираемся падать.

Его дыхание было неровным, а вес оказался куда внушительнее, чем я ожидала, когда он навалился на меня; его богатырская стать в таком состоянии не играла ему на руку, и я чувствовала, каких титанических усилий ему стоило просто держаться на ногах.

— Что ты обычно делаешь, когда так выматываешься? — быстро спросила я, пытаясь найти решение как можно скорее.

— Мне нужно сбросить это, — произнёс он; слова теперь давались медленнее. — В море.

— Что?

— Отведи меня к воде, — выдавил он через силу. — Я покажу. Но нужно поторопиться. Это… — Он резко выдохнул. — Оно давит на меня, будто расплющивает, и я могу… — Он осёкся, когда его тёмные глаза начали закатываться.

— Ну уж нет, даже не думай, — тут же оборвала я, крепче вцепившись в него. — Ты не отключишься у меня на руках, мистер Оборотень. — Я перехватила его поудобнее, закинув одну из его рук себе на плечи и как могла подпирая его своим телом. — Пойдём, — сказала я, уже направляя нас к выходу. — Внизу под утёсом есть бухта. Там довольно уединённо, так что мы можем пойти туда, и ты сделаешь всё, что там обычно делаешь, лишь бы вернуться к своему привычному стоическому, угрюмому образу.

Он натянуто усмехнулся: — Ты же знаешь, что тебе нравится, когда я угрюмый. — Я почти услышала улыбку в его голосе, разительно контрастировавшую с тем, каким слабым он ощущался, опираясь на меня. — Но да, бухта внизу. Я знаю это место.

— Знаешь? Ты бывал там раньше?

— Просто… — Его пальцы сжались чуть крепче, пока он заставлял себя держаться прямо, а щупальца обвились вокруг меня, помогая удерживать его вес. — Пошли.

Я поудобнее перехватила его и как можно грациознее толкнула дверь ногой, мысленно моля о восьми дополнительных конечностях, чтобы удержать его мощное тело на ногах, пока вела нас по тропинке. Всё моё внимание сузилось до одной-единственной цели: дотащить его до океана прежде, чем он окончательно потеряет сознание.

***

Спустить его с утеса должно было быть невыполнимой задачей.

Добрая половина тропы была неровной, всё ещё влажной от океанского бриза — тот самый рельеф, который и в лучший-то день требовал идеального чувства равновесия. И вот она я: практически волоку полубессознательного оборотня-осьминога вниз по склону, стараясь не поскользнуться и не улететь кубарем на дно вместе с ним.

И всё же каким-то чудом мы справились. В этот момент я уже начала верить в тот адреналиновый раж, который накатывает на матерей, спасающих своих детей из-под колёс машин, вот только моим «малышом» был здоровенный мускулистый оборотень-осьминог, и я не могла не почувствовать лёгкую гордость за себя.

В ту секунду, когда его ноги коснулись песка бухты, он отстранился ровно настолько, чтобы стоять самостоятельно. Я отступила назад, давая ему пространство, но взгляд не отрывала ни на миг — на случай, если он решит рухнуть лицом в океан и мне придётся разворачивать совершенно новую спасательную операцию, на этот раз с выуживанием его из волн, пока он не захлебнулся морской водой.

Постойте… а он вообще мог утонуть?

Он же оборотень-осьминог, так что океан — это вроде как его родная стихия, верно? Я не стала рисковать и не спускала с него глаз, пока он двигался вперёд, заходя в воду, а его щупальца погружались в набегающие волны. Я внимательно наблюдала, пытаясь понять, как вообще работает этот процесс сброса.

Сначала ничего не менялось: он просто стоял, пока прилив омывал его ноги. Но затем вода начала преображаться. Едва различимое мерцание возникло под поверхностью — настолько тонкое, что я могла бы упустить его, если бы не смотрела столь пристально, но слабым оно оставалось недолго. Плотные полосы серебра и синевы начали растекаться по океану, словно трещины света, рождающиеся и расширяющиеся, разливаясь во все стороны от того места, где он стоял. Сияние становилось ярче с каждой секундой, озаряя воду мягким неземным мерцанием, и именно тогда меня осенило.

Я уже видела это раньше с утёса.

Большинство ночей я стояла наверху и смотрела вниз, просто любуясь этой красотой. Я всегда думала, что это просто очередная частичка магии Бухты полумесяца, ещё одна прекрасная, невозможная деталь, делавшая это место не похожим ни на какое другое. Но стоя здесь сейчас и наблюдая за этим в реальном времени, я осознала правду.

Все те ночи, когда я стояла на краю обрыва, глядя на светящийся океан и позволяя ему успокаивать мятущееся внутри беспокойство, — всё это время это был он.

Он сказал, что знает эту бухту, и теперь я понимала почему. Ещё до того, как мы встретились в тот день в его салоне, он бывал здесь, прямо подо мной, занимаясь тем, что для него было обычной рутиной, но для меня стало тем, чего я с нетерпением ждала каждый раз, когда замечала отблески во тьме. Даже после ночей, когда он уходил после наших приключений с ремонтом в духе передачи «Из руин в конфетку», я ловила взглядом это сияние внизу, и теперь знала: это всегда был он. То самое чувство трепета и восторга теперь лишь углубилось от осознания, что всё это время именно он творил эту магию.

Я больше не могла просто стоять и наблюдать издалека. Потому что прямо сейчас я была здесь, стояла прямо рядом с этим чудом, видя, как оно рождается у самого источника. И прежде чем я успела всё обдумать, ноги уже сами понесли меня к волнам.

Прохладная вода омыла мои ступни, когда я встала рядом с ним — теперь достаточно близко, чтобы по-настоящему увидеть это… по-настоящему увидеть его.

— Это так красиво, — выдохнула я, глядя, как серебристо-голубой свет струится по воде вокруг нас.

Вблизи это завораживало. Свет казался живым так, как я не могла до конца понять сверху с утёса; сияние закручивалось и тянулось вдаль, словно дышало в унисон с самим приливом. Я взглянула на него: что бы он ни делал, это определённо работало. Сейчас он выглядел лучше — ещё не восстановился до конца, но напряжение на его лице спало, а скованность в теле ушла, пока всё больше и больше этого света вытекало из него в море.

— Это моё? — спросила я, и мой взгляд снова скользнул к воде. — Это мои эмоции? Те, что ты вытянул из меня сегодня ночью?

— Да, — просто ответил он. — С примесью чувств от дневных клиентов. Но большая часть, — его глаза на мгновение метнулись к светящейся воде, — это ты.

— Это невероятно. Я не знала, что эмоции, которые ты забираешь, могут превращаться в такое, что они могут выглядеть столь красиво, особенно когда ощущались такими уродливыми и болезненными.

— Эмоции всегда красивы, — произнёс он, и его дыхание наконец выровнялось. — Неважно, какие именно. Страх, печаль, стресс, счастье, любовь — даже ненависть. Всё это прекрасно по-своему. Просто некоторые из них куда тяжелее удерживать и копить в себе.

Я никогда не думала об этом в таком ключе, но он был прав. Красота была даже в самых худших эмоциях. Наверное, её просто труднее разглядеть, когда ты сама проживаешь их. Но знать, что Октавиус, должно быть, перечувствовал все мыслимые эмоции под солнцем после каждого сеанса, и всё же мог стоять вот так и превращать их во что-то настолько захватывающее дух… это казалось отдельным видом магии.

— Ты всегда приходишь сюда? — спросила я. — Чтобы сбросить всё?

— Да. Здесь тихо, и большинство горожан не спускаются так далеко.

— Да, — мягко отозвалась я. — Я знаю.

Он взглянул на меня, и на его лице мелькнула тень любопытства:

— Знаешь?

— На самом деле я не спускалась сюда раньше, — призналась я, — но видела это с утёса. С тех пор как я приехала, бывали ночи, когда я замечала серебристо-голубое мерцание в воде — словно меня тянуло к нему. В смысле, это вроде как гипнотизировало и приносило мне какое-то утешение, когда ничто другое не помогало. — Я замялась, а затем добавила тише: — Так значит, это всегда был ты? Во все те разы, когда я видела свечение?

— Да. Это моё привычное место, — произнёс он с едва заметными нотками веселья в голосе. — Моя тихая маленькая бухта. Была таковой, пока кое-кто не решил обосноваться прямо над ней. — Он одарил меня озорной ухмылкой.

Я уже собиралась возразить, что имею полное право жить в собственном коттедже, как в голове щёлкнуло кое-что ещё.

— Постой… та ночь со штормом, — медленно произнесла я. — Когда ты заявился ко мне в коттедж… — Я запнулась, проверяя, правильно ли складываю кусочки мозаики. — Ты уже был здесь, внизу, и сбрасывал всё это?

— Да, — повторил он, а затем добавил — на этот раз тише: — Но не только ради этого.

— В каком смысле?

Его взгляд поймал мой — твёрдый и открытый так, как я не видела прежде:

— По правде говоря, я был здесь, чтобы приглядывать за твоим коттеджем… и за тобой.

Моё сердце пропустило удар:

— Почему?

— Потому что я беспокоился о тебе, — сказал он, и на этот раз в его голосе не было и следа насмешки. — Сбросив всё, что требовалось, я остался дольше обычного, чтобы убедиться, что дом выдержит бурю. А когда наблюдения издалека оказалось недостаточно, чтобы унять тревогу, я поднялся на утёс, чтобы рассмотреть всё получше. Всё выглядело вполне устойчиво, и я собирался уйти. Но потом услышал твой крик. — С его губ сорвался тихий вздох. — Остальное… ну, ты и сама знаешь.

Я просто смотрела на него, пока его слова проникали в душу глубже, чем я ожидала. Ведь даже тогда — даже когда он вёл себя так, будто я для него сплошная морока, — ему было не всё равно. С самого начала он оберегал меня, и это осознание накрыло меня разом, затопив целиком, пока я внезапно снова не расплакалась.

Ну ещё бы.

— Кара, — тут же произнёс он, слегка выпрямляясь. — Ты в порядке? Нам нужен ещё один сеанс? Я могу забрать ещё немного, если надо, если…

— Нет, — перебила я, слабо, прерывисто рассмеявшись и качая головой, пока вытирала щёки. — Нет, дело не в этом.

— Тогда почему ты…

— Это слёзы счастья, — быстро выпалила я, поднимая на него глаза. — Потому что… — Я замялась, не зная толком, как сказать это, не показавшись совершенно жалкой, но мне нужно было, чтобы он понял: — Потому что я никогда не значила для кого-то достаточно, чтобы обо мне хотя бы подумали, проведали меня, присмотрели или тем более позаботились. И мне просто приятно знать, что ты был рядом со мной, даже прежде чем толком узнал меня.

Он подошёл ближе, остановившись на расстоянии выдоха, и на мгновение весь остальной мир словно затих.

— Кара, — мягко произнёс он, — мне кажется, я знал тебя всегда.