6

.

Октавиус

Утром после той ночи, что я провёл у неё, я ускользнул до того, как она проснулась, и это до раздражения походило на позорное утреннее бегство. Мне вообще не следовало там оставаться, и всё же, видя, какая участь могла её постигнуть, я не мог заставить себя пожалеть об этом. И всё же с наступлением утра я внушил себе, что моё время там истекло и уйти было практично — не было никаких причин задерживаться дольше. Я убедил себя, что и так переступил черту, что моё неумение сдержаться в попытке обеспечить её безопасность зашло слишком далеко. Я твердил себе, что всё дело было в раскрытии её правды, в понимании того, что она скрывает, чтобы я мог защитить город.

Благородное оправдание, разумеется.

Хотя, по правде говоря, я обнаружил, что эти доводы меня больше ни капли не волнуют, и, возможно, мне следовало отступить окончательно.

Вместо этого я вернулся на следующий день. И через день. И снова на следующий. То, что началось как единичная ошибка в суждениях, переросло в нечто куда большее, хотя я и отказывался называть вещи своими именами.

Две недели спустя её коттедж перестал быть аварийной угрозой, готовой вот-вот сложиться внутрь себя. Он не был идеальным — ни по каким разумным меркам, — но стал пригодным для жизни. Достаточно безопасным, чтобы я наконец мог спокойно спать по ночам, оставляя её там каждый вечер, и больше не гадать, простоит ли дом до утра. Одного этого должно было хватить, чтобы перестать видеться с ней и поставить точку в моём участии. И всё же я продолжал возвращаться.

Обычно я приходил во второй половине дня, закончив работу, а в свои выходные — пораньше, под предлогом продуктивности или с оправданием (в котором сам себя убедил), будто мне нужно сбросить эмоции в бухте, которая так удобно располагалась прямо под её домом, хотя и знал, что это неправда. В этом была какая-то тяга — нечто, неустанно манившее меня обратно к ней, заставлявшее задерживаться просто ради того, чтобы побыть рядом.

И всё же я следил за тем, чтобы уходить в разумный час каждый день, твердя себе, что делаю это из уважения к её границам, хотя по правде это в той же степени касалось защиты моих собственных. Я наотрез отказывался допустить повторения той первой ночи. Я позаботился о том, чтобы алкоголь больше ни разу не появился на столе, даже когда она пыталась «разбавить» наши уроки покера, стоило закончить дневной ремонт, а мне требовался повод задержаться ещё на самую малость. Я с обострённой ясностью помнил о том, что едва не произошло между нами, и тот момент прокручивался в голове с досадной чёткостью, особенно когда я находился рядом с ней.

Это было не более чем минутным помутнением рассудка. Простое сочетание алкоголя и опасной близости. Это было единственным объяснением, имевшим смысл, единственным, которое я позволял себе принять.

И всё же… я помнил, как она ответила.

То, как сбилось её дыхание, так и осталось в моей памяти. И пусть я пытался не открываться её эмоциям, это чувство было слишком сильным, чтобы его игнорировать. Я помнил, как ощутил её желание даже без прикосновений — нечто, зеркально отражавшее моё собственное. Желание, которое я чувствовал даже сейчас, хоть и давил его, закрываясь от её эмоций, не желая позволить им окончательно сбить меня с толку или искушать дальше, пока я не натворил глупостей.

Я выпрямился, размяв плечи в попытке стряхнуть воспоминание и переключиться на то, с чего всё началось. Потому что у Кары были тайны, но теперь мне было плевать, в чём именно они заключались. Это была не моя тайна, и она ничем мне не была обязана.

И всё же эта её сторона не выходила у меня из головы, подтачивая изнутри так, что я не мог отмахнуться. Я хотел отбросить это, велеть той подозрительной, чересчур въедливой части себя отвязаться, но не мог. Чем больше времени я проводил рядом с ней, тем сильнее убеждался, что она что-то недоговаривает.

Это проявлялось в мелочах: в том, как она уклонялась от определённых вопросов, и в нестыковках в её семейном древе. Были пробелы, целые пласты жизни, о существовании которых она вообще избегала упоминать. И самым досадным было то, что я уже наглухо закрыл это направление поисков. Я не мог узнать ничего больше, не прикоснувшись к ней — черта, которую я отказывался переступать, если только она не согласится на тот второй сеанс. Я не хотел размывать границы, ведь знал: коснись я её снова, я не был уверен, что смогу остановиться, и не мог гарантировать, что всё останется профессиональным.

С другой стороны, мне хотелось копнуть глубже в следующий раз, когда я опущу на неё щупальца. Не потому, что я хотел поймать её на лжи, а потому, что хотел убедиться: с ней действительно всё в порядке, она не попала в беду, и то, что она скрывает, не вернётся, чтобы навредить ей. Потому что если ей грозила какая-то опасность, я не был уверен, насколько смогу оставаться рассудительным. Вопреки всякой логике, Кара становилась для меня чем-то совершенно иным.

Я ловил себя на том, что смеюсь рядом с ней. По-настоящему смеюсь. Улыбаюсь так искренне и непринуждённо — то ли из-за её упрямства, то ли из-за того, как она постоянно бросала мне вызов. В своей убеждённости она была до раздражения очаровательной, и я начал к этому привыкать.

То, какие чувства она во мне вызывала, было почти иронично. Клиенты приходили ко мне за облегчением, за тем чувством покоя, которое я дарил им своей работой, и всё же лёгкость, которую я ощущал рядом с ней, рождалась из одного лишь её присутствия. Никакой магии. Никаких усилий. Только она.

К тому моменту, когда я собирался закрывать салон на вечер, я обнаружил, что уже жажду снова оказаться в её компании. День, к счастью, выдался спокойным, а меньшее число клиентов означало меньшую нагрузку. В основном это была рутинная работа: традиционный массаж, а не глубокие эмоциональные сеансы, требовавшие от меня куда больше сил.

Я был у себя в кабинете, собирая кое-какие вещи перед закрытием, когда раздался стук. Мина не стала дожидаться ответа, прежде чем распахнуть дверь. Разумеется. Для неё стук был чистой формальностью.

— Ну что, как прошёл день? — спросила она, непринуждённо прислонившись к дверному косяку.

— Спокойно, — ответил я, не поднимая взгляда и дописывая последние пометки, заставляя себя сосредоточиться на чём угодно, кроме направления, куда уже уплывали мысли при идее увидеть Кару сегодня вечером. — К счастью, сегодня не пришлось впитывать много стресса. В основном рутинная работа. Ноющие плечи, смещённые позвонки…

— То есть одни лишь мышцы и довольные клиенты.

— Угу.

— И тем не менее, — продолжала она, и я поднял глаза, увидев, как она скрестила руки на груди, а в уголках её губ заиграла многозначительная улыбка, — выглядишь ты так, будто спешишь со всех ног отсюда сбежать.

Я закатил глаза, потому что, разумеется, она уже всё знала. От Мины ничего нельзя было скрыть. Пытаться всегда оказывалось бессмысленным.

— Итак, — настаивала она, слегка склонив голову и явно получая от этого чересчур много удовольствия, — куда это ты собрался, что двигаешься в такой спешке? Дай угадаю… снова к Каре?

— Да, — отозвался я; слово прозвучало более обречённо, чем я рассчитывал, потому что я уже видел вывод, который она выстраивала в голове и подтверждать который я совершенно не собирался. — Помочь с оставшимся ремонта, — добавил я уже твёрже, словно одна лишь уверенность в голосе могла сделать это правдоподобным.

Она даже не пыталась скрыть своё удовлетворение:

— Так я и думала. Что ж, — продолжала она, ничуть не смутившись, — судя по количеству часов, которые ты там проводишь, полагаю, коттедж сейчас в куда лучшем состоянии.

Так оно и было, и в этом заключалась проблема. Моя работа там почти подошла к концу, и стоило мне разобраться с последними мелкими починками, как не останется ни единой причины возвращаться — ни единого логичного предлога продолжать проводить вечера у неё дома.

А это значило…

Я замер на полсекунды, пока осознание укладывалось в голове, ведь я точно знал, что это значит. Когда проект закончится, на этом всё. У меня не будет повода вернуться. И если только она не примет моё предложение насчёт второго сеанса, у нас не останется никаких веских причин вообще продолжать видеться.

И эта мысль пришлась мне совсем не по душе.

— Он в лучшем состоянии, — ровно произнёс я, отложив записи и наконец поднимаясь на ноги, — но сделать предстоит ещё многое. И я намерен довести начатое до конца. Вот и всё.

Мина издала тихий, совершенно неубеждённый звук:

— Ага. Конечно.

— Она явно понятия не имеет, что делает, — продолжил я, полностью игнорируя её тон. — Ты не видела, в каком виде было это место. Если бы я не вмешался, оно бы рухнуло прямо на неё, и тогда я потерял бы платящую клиентку.

— Угу-м, — протянула Мина, медленно кивая. — Нельзя же нам терять клиентку, верно?

Я слегка прищурился:

— Мина.

— Ладно, — сказала она, растягивая слово ровно настолько, чтобы это раздражало. — Как скажешь.

Я прошёл мимо неё, схватив пальто и твёрдо намереваясь оборвать этот разговор, пока он не зашёл ещё дальше.

— Только убедись, что взял хотя бы восемь презервативов! — крикнула она мне вслед.

— Мина, — отчитал я её, как разочарованный родитель, потому что если уж она чувствовала то, что происходило между мной и Карой, то и Кара должна была понимать, а мне совсем не нужно было, чтобы между нами повисло неловкое напряжение — только не в том случае, если это разрушит наши планы на вечер, заключавшиеся в починке двери шкафа в её спальне. Единственном занятии, которое вообще должно было происходить в её спальне. Хотя, стоило мне это представить, как в брюках стало неуютно тесно.

— Что? — отозвалась она, совершенно не смутившись. — Я просто забочусь о тебе.

— Всё совсем не так.

— Это не моё дело, — ответила она, уже поворачиваясь к выходу. — Я просто говорю: подготовка — залог успеха.

— Мина.

Она махнула рукой через плечо, начисто меня игнорируя, пока шла к выходу:

— Повеселись.

***

Прогулка по городу была умиротворяющей, пока я направлялся в хозяйственный магазин за кое-какими припасами, но как только я поравнялся с витриной магазина хозтоваров «Ржавый якорь», та же назойливая мысль снова закралась в голову. Проект был почти завершён, а это значило, что и мы почти закончили, и ещё пару недель назад это было бы идеальным исходом. Мне нравился мой покой и моё уединение. Мне нравилось не думать ни о ком, кроме себя. Теперь же ничто из этого не казалось умиротворяющим, потому что я не хотел, чтобы время, проведённое вместе, подошло к концу.

Я замешкался у входа в магазин, занеся руку над дверью, но так и не толкнув её. Потому что, как бы я ни твердил себе, что всё это всегда затевалось ради дома, ради очевидных проблем с безопасностью и её полного отсутствия опыта даже в самом элементарном ремонте, теперь это было не совсем правдой. Мне нравилась её компания. Её нелепые шутки, в которых добрую половину времени едва ли был хоть какой-то смысл. То, как она упорно рвалась помогать, даже когда объективно делала только хуже. Даже уроки покера, которые она мне навязала и которые поначалу я скорее терпел, чем наслаждался ими, стали тем, чего я ждал с нетерпением, и я не был готов оставить всё это позади.

Если только… а что, если я не закончу ремонт? По крайней мере, не сейчас. Может, я слишком поздно освободился с работы, и магазин уже закрылся? Или, может, у них не оказалось нужных материалов, и их пришлось заказывать — что, весьма кстати, заняло бы пару дней на доставку? Но эта идея рассыпалась столь же быстро: с чего бы мне тогда вообще появляться у неё сегодня вечером?

Если уж держаться за отмазку с хозяйственным магазином, мне нужен был более веский повод прийти к ней домой, и тут меня осенило. Еда.

Каждый день, пока я был там, она готовила нам ужин, хотя слово «готовила» было явным преувеличением, учитывая, что это были полуфабрикаты из микроволновки день за днем — даже после того, как я привёл её кухню в рабочее состояние, что намекало на то, что кулинар из неё, скорее всего, был ужасный.

Так что сегодня, возможно, стоило сменить тактику и сказать, что вместо этого я хочу приготовить для неё сам. Я мог бы даже предложить научить её, и это выиграло бы мне ещё несколько дней. Но едва мысль оформилась, как тут же рассыпалась в прах: ведь если я научу её, я стану ей больше не нужен, и я окажусь ровно там, откуда начал.

— Блядь, — пробормотал я себе под нос, проведя рукой по волосам и зацепившись пальцами за хвост. Я вел себя как какой-то неловкий подросток, просчитывающий каждый возможный вариант. Мне не нужно было прыгать через обручи лишь ради повода увидеть её — я мог просто поступить по-взрослому и признать, что мне нравится проводить с ней время. Но с другой стороны… а что, если она не чувствует того же? Я закрыл тот эмоциональный канал, чтобы дать ей личное пространство, так что понятия не имел, что она чувствует сейчас. А вдруг ей просто нравилось моё присутствие из-за того, что я был полезен — потому что чинил вещи и давал то, в чём она нуждалась?

Нет.

Нет, она была не такой. Даже за то недолгое время, что я её знал, в ней всегда чувствовалось нечто искреннее. И да, я знал, что влечёт её ко мне, это было очевидно, но мне также хотелось верить, что за этим стоит нечто большее. Или, может быть, я просто надеялся на это.

Я развернулся от хозяйственного магазина, окончательно определившись с решением, и зашагал по улице, целиком отдавшись идее приготовить для неё ужин. Я мог сделать что-то из родных краёв — обычное традиционное японское блюдо, ничего чересчур вычурного. Лосось с рисом было бы приготовить достаточно просто.

С новым чувством цели я направился в лавку «Солёная чайка», набирая всё необходимое. Немного риса, свежая рыба, овощи и, конечно же, приправы, ведь они имели ничуть не меньшее значение, чем всё остальное.

К тому времени как я расплатился и вышел обратно на вечерний воздух, небо уже начало темнеть, а вдоль улицы зажглось мягкое сияние фонарей. Я поудобнее перехватил пакеты и свернул на тропу, ведущую к утёсам, пока в голове укладывался новый план на вечер. Оставалось лишь надеяться, что она не раскусит мою ложь.