5

.

Кар

а

Одно дело — обдумывать саму мысль о том, что Октавиус окажется у меня дома, но совершенно другое — видеть его здесь на самом деле. И не просто здесь, а остающимся на ночь, словно на какой-то спонтанной пижамной вечеринке.

В ту же минуту, как он переступил порог, мне следовало велеть ему уйти — требование, которое, скорее всего, было бы проигнорировано, но на котором мне всё равно следовало настоять. Потому что его присутствие здесь — оборотня в абсолютно человеческом доме — лишь забьёт тревогу. Ну знаете, именно то, чего я отчаянно пыталась избежать. Сидеть тише воды, ниже травы, сливаться с окружением и никому не позволять разглядеть во мне слишком много.

Но когда я увидела, что в дверь ворвался Октавиус, во мне вспыхнуло облегчение, потому что на долю секунды я была уверена, что это Завьер или один из его головорезов пришёл уволочь меня обратно в тот адский притон.

Страх накатил волной в то мгновение, когда я столь «грациозно» полетела со стремянки в свободное падение, и не отпускал ровно до тех пор, пока Октавиус не поймал меня. И точно так же облегчение вернулось вновь. Не только оттого, что я не раскроила себе череп об пол, но и от того, что он забрал из меня, — того, что его щупальца явно впитали, обвившись вокруг моего тела и вытягивая этот страх прочь.

А значит, он не мог не почувствовать, насколько сильным был этот страх. И мне оставалось лишь надеяться, что он списал всё на моё почти смертельное падение, а не на прошлое, от которого я отчаянно пыталась сбежать.

И всё же то, какими ощущались его щупальца… магия это или нет, в том, как они держали меня, было нечто надёжное и возвращающее к реальности — достаточно сильное, чтобы заглушить всё остальное, пусть даже на секунду.

Я тяжело сглотнула и прогнала эту мысль, отказываясь зацикливаться на том, как это ощущение осталось со мной, перерастая во что-то, уже не имевшее к страху никакого отношения.

Вместо этого я протянула ему пачку чипсов, словно это делало обстановку нормальной. Он молча взял их, устроившись с тем же невозмутимым, сдержанным присутствием, которое, казалось, носил с собой повсюду.

Я взяла фрукты, потому что мне нужно было чем-то отвлечься — чем-то, что не возвращало бы меня к страху перед Завьером или к совершенно очевидному влечению к оборотню в моей гостиной. Я не могла рисковать выдать себя, глядя на него слишком долго или подмечая, как влажная от дождя ткань рубашки облепила его тело так, что не оставляла мне ни единого шанса сосредоточиться хоть на чём-то ещё.

Впрочем, думать о нём было куда лучше, чем о Завьере, и уж тем более лучше, чем поддаваться тревоге, подступавшей, пока я старательно держала покерфейс. Мне всё ещё нужно было сойти за морскую фею с чересчур разбавленной кровью в жилах — идеальное оправдание тому, почему я была такой, какая есть.

Всё что угодно, только не правда.

Пусть я и старалась сохранять спокойствие, мысли никак не унимались. Если я твердила себе, что в порядке, мог ли он по-прежнему чувствовать правду? Натянутые нервы под моей кожей? Или, что ещё хуже, мог ли он чувствовать, куда уплывают мои мысли, когда дело касается его? Или такое происходило, только когда он прикасался ко мне?

Я переступила с ноги на ногу, откусив дольку яблока, лишь бы занять себя делом. Снаружи шторм снова набрал силу: грянул гром, а дождь с такой силой ударил в стены, что весь дом застонал. Я вздрогнула, но была почти рада этому, потому что этот страх хотя бы имел логичное объяснение. Оставалось лишь надеяться: если он что-то и почувствует от меня, то спишет всё на грозу.

— Ты в порядке? — спросил Октавиус.

— Да, — быстро ответила я, чуть быстрее, чем следовало. — Я просто… плохо переношу штормы.

Что не было откровенной ложью и, честно говоря, служило ещё одной причиной, почему моя ночная и крайне сомнительная попытка ремонта оказалась скрытым благословением. Это было отвлечением — тем, на чём можно сосредоточиться, удерживая страх на расстоянии. Но теперь меня ничто не отвлекало, кроме красивого оборотня в моём доме, а это было именно то отвлечение и напряжение, в котором я абсолютно не нуждалась.

— Что ты обычно делаешь? — спросил он. — Чтобы пережить это.

Я открыла рот, но не смогла выдавить ни звука, потому что ответом было… ничего. До этого мне не позволялась роскошь показывать страх, если только он не служил какой-то цели. Завьеру не нравилось, когда я проявляла слабость — разве что это развлекало его, разве что это было чем-то, что он мог контролировать, формировать и использовать.

Там, в игорном притоне, я боялась каждый день. Боялась того, что он может сделать, если я вызову его недовольство. Боялась того, как его внимание может переключиться без предупреждения, как он может передать меня по рукам, словно я была не более чем вещью в его собственности, каковой в его глазах и по ёбаному подробному контракту я и являлась.

Воспоминание всплыло само по себе: то, как менялся его голос, как он смотрел на меня так, будто страх был чем-то, что нужно взращивать, вытягивать и пожирать, — и от этой мысли у меня всё сжалось в животе.

— Эм, — произнесла я, заставляя свой голос звучать непринуждённее и не желая навлекать расспросы, пока мысли уносило во тьму. — Отвлечься помогает.

— Например?

— Ну, ремонт дома помогал, — сказала я с нервным смешком, хотя Октавиус не выглядел ни капли развеселившимся, — но этот корабль на сегодняшнюю ночь явно уплыл. Я постучала пальцем по подбородку, хватаясь за первое, что пришло в голову: — Покер, — ответила я, и в этом была доля правды. Хотя я и бежала из игорного ада, ненавидела я людей, а не саму игру.

На самом деле я была чертовски хороша в покере, особенно в техасском холдеме. Я провела годы в игорном притоне Завьера — то обслуживая его клиентов, то сидя подле него, как декоративный трофей, то просто находясь там ради развлечения. И где-то посреди всего этого я научилась игре. Не просто правилам, а её ритму, тому, как люди мнят, будто контролируют ситуацию, когда на самом деле это не так. Покер был стратегией, конечно, но последнее слово всегда оставалось за удачей, и именно это делало его справедливым так, как ничто другое в моей жизни.

Если только ты не играешь против кого-то вроде Завьера, разумеется. Если только на кону стоят не деньги, а чужой выбор и свобода.

Я отогнала эту мысль, пока она не пустила корни слишком глубоко, потому что мне нужно было отвлечься, и прямо сейчас покер подходил идеально.

— Может ты немного умеешь? — спросила я, надеясь, что он играет хотя бы достаточно сносно, чтобы составить партию, но не настолько хорошо, чтобы разгромить меня в пух и прах.

— Я никогда не играл, — ответил он.

— Ты шутишь! — выпалила я, пожалуй, чуть слишком громко, прежде чем сбавила тон: — Никогда не играл в покер? — Я слегка подалась вперёд, словно могла ослышаться из-за шторма. Я готова была поклясться, что в Японии покер был популярен. Даже если там нельзя было выигрывать деньги законным путём, взамен всегда давали призы — стимул, которым Завьер пользовался сплошь и рядом.

— Нет, — сухо ответил он, словно не понимая причин моего шока.

— И ты не знаешь правил? — медленно переспросила я, уже понимая, что это мой шанс блеснуть в том, в чём он ничего не смыслит.

— Совершенно.

На моём лице медленно расплылась улыбка:

— О-о, это будет весело.

Его глаза слегка сузились:

— Почему это звучит так, будто будет чем угодно, только не весельем?

— С тобой всё будет нормально, — сказала я, уже принимаясь расчищать маленький столик, каким-то чудом переживший строительный хаос во всём остальном доме. — Я тебя научу.

— Это звучит ещё хуже.

— Это просто, — настаивала я. — Ты быстро всё схватишь, обещаю.

Он промолчал, что я предпочла счесть за согласие.

Я порылась в одном из ящиков, пока не нашла слегка потрёпанную колоду карт — края обмякли от долгой игры, но они были ещё достаточно целыми, чтобы сгодиться, — и перетасовала их с привычной ловкостью, успокоившей меня сильнее, чем я ожидала.

— Итак, — произнесла я, сдав нам обоим по две карты. — Мы сыграем в техасский холдем. Это самая простая версия и, честно говоря, самая весёлая.

— Дай определение слову «простая».

— Ты получаешь две карты, — сказала я, постучав по его картам. — Они твои. Никто другой их не видит. Затем мы выкладываем пять общих карт в центр, и ты собираешь лучшую комбинацию из пяти карт, какую сможешь, используя любое сочетание своих и общих.

Он взглянул на свои карты, затем снова на меня:

— И какова цель?

— Победить, ясен пень, — просто ответила я. — Лучшая комбинация забирает раунд.

— Дай определение слову «лучшая».

Я ухмыльнулась:

— Ладно, самая старшая — это роял-флеш, которого ты, скорее всего, никогда не соберёшь, так что не переживай. Затем стрит-флеш, каре, фулл-хаус, флеш, стрит, тройка, две пары, одна пара и старшая карта.

Он помолчал мгновение, после чего отчётливо вздохнул:

— Мне казалось, ты говорила, что это просто.

— Это и есть просто, — вступилась я. — Ты разберёшься. Доверься мне.

— Довериться тебе звучит как плохая идея.

— Возможно, — сказала я, и в этом была доля честности. Я перевернула три карты в центр, оценивая каждое число и масть. — Это флоп. Дальше мы делаем ставки.

— Чем?

Я замялась. Точно. Денег нет. Вот тебе и «обобрать его до нитки», чего, судя по его общему йогическому вайбу, всё равно было бы немного. Он наверняка жил в палатке на пляже, как заправский минималист.

— Полагаю, мы просто сыграем на интерес. Или ради удовольствия, если хочешь.

— Ценность подобных вещей мне неизвестна. — Его лицо оставалось стоическим, и я не могла понять, ненавидит ли он происходящее или у него просто чертовски хороший покерфейс.

— Ого, — пробормотала я. — Ты прямо душа компании на вечеринках, да?

— Я не хожу на вечеринки.

— Да, похоже на то, — рассмеялась я и продолжила объяснять правила, заполняя пробелы по ходу дела, и прежде чем я успела осознать, мы действительно заиграли. Или, точнее, играла я, а он учился.

Сперва он был осторожен, наблюдая за всем слишком пристально, словно пытался просчитать каждый возможный исход, прежде чем на что-то решиться. Он сбрасывал карты рано и часто, явно не доверяя тому, чего ещё не понимал.

— Знаешь, вообще-то, можно и рискнуть, — сказала я ему.

— Я предпочитаю не проигрывать.

— Покер так не работает. К тому же каждый раз, когда ты пасуешь, я, по сути, выигрываю, так что отрасти яйца и играй, — сказала я со смехом, качая головой, когда вскрыла свои карты. — Видишь? Пара восьмёрок. Ты мог бы побить это любой приличной комбинацией.

— У меня не было ничего приличного, — отозвался он, хотя в его тоне прорезалась лёгкая нотка — что-то чуть более заинтересованное. И у меня возникло предчувствие, что вся эта игра «на интерес» начинает значить для него больше, чем он хотел бы признать.

К пятой раздаче он начал втягиваться, а к восьмой перестал следить за картами.

Он следил за мной.

Мне, по правде говоря, было даже приятно, что его взгляд задерживается на мне — будто он пытался разглядеть что-то под поверхностью. Это заставляло гадать: наблюдает ли он, чтобы раскусить мой покерфейс в игре, или пытается пробиться сквозь покерфейс и разрушить фасад, который я выстроила, чтобы скрываться в этом городе. В любом случае, от этого я чувствовала себя немного нервно.

Мы сыграли ещё несколько раздач, пока гром не превратился в фоновый шум. На мгновение это почти показалось нормальным. Я слегка откинулась назад, изучая соперника и подмечая, что он всё ещё держался слишком скованно, будто даже эта простая игра требовала контроля.

Я поставила на то, что при правильной мотивации Октавиус Вечно-Хмурый Ясу мог бы быть довольно забавным.

— Знаешь что? — сказала я так, словно меня только что осенило. — Давай сделаем игру интереснее.

Я встала, подошла к небольшому шкафчику и достала единственную бутылку, которую мне удалось спасти из моей прежней жизни.

Виски. К тому же дорогой виски. Ну, технически — украденный. У Хьюго, вместе с несколькими другими вещами, сделавшими мой побег возможным, включая жемчужину, всё ещё покоившуюся у меня на ключицах — мою тихую спасительную нить к Бухте полумесяца. Но прямо сейчас важнее был виски.

Я подняла бутылку, слегка встряхнув её в его сторону:

— Что скажешь?

— Я редко пью, — тут же отозвался он.

Я повернулась к нему, вскинув бровь:

— Ну, «редко» — это не «нет». — Я поставила бутылку, схватила два разномастных стакана и налила в каждый понемногу. — Проигравший в раздаче выпивает шот.

Он посмотрел на виски так, будто тот нанёс ему личное оскорбление, словно обдумывал возможность допросить напиток перед принятием решения:

— Не думаю, что это хорошая идея.

— В том-то и суть, — легко сказала я. — Будет весело. Повысим ставки. Так что, если хочешь сохранить ясность ума, советую начать больше рисковать в этой игре.

Он промолчал, явно взвешивая всё, а его выражение лица застыло где-то между подозрением и нежелательным раздумьем.

— Что? — надавила я, склонив голову. — Трусишь?

Его взгляд метнулся к моему, в глазах мелькнуло что-то более острое:

— Нет, но…

— Тогда играй, — перебила я.

Последовала пауза, затем он медленно кивнул, и я невольно улыбнулась. Это был прогресс.

Через несколько раздач стало совершенно ясно, что Октавиус действительно старается. В самом деле старается. И… всё равно проигрывает.

Каждый проигрыш он принимал с тем же тихим самообладанием, с каким держался во всём остальном, но теперь в его выражении появилась лёгкая напряжённость, а еле уловимое движение плеч выдавало его с головой. К такому он был не привык. Не к тому, чтобы его переигрывали. Не к тому, чтобы не знать, как победить сразу. И уж точно не к тому, чтобы терять контроль.

Я же, напротив, отлично проводила время.

— Ещё один, — сказала я чуть бодрее, чем следовало, вскрывая карты и потянувшись за бутылкой, чтобы налить ему ещё шот.

Он не спорил. Вместо этого он взял стакан и выпил залпом. Впрочем, на этот раз после глотка он выдержал небольшую паузу, прикрыв глаза чуть дольше обычного, пока внутри разливалось жжение.

— Ты справляешься просто потрясающе, — добавила я, пытаясь — и безуспешно — удержать улыбку в голосе.

Я рассмеялась, сдавая следующую руку. Шторм всё ещё бушевал снаружи, но теперь он казался дальше, менее навязчивым — словно комната превратилась в свой собственный маленький карман спокойствия посреди бури.

Он выиграл следующий раунд, и я была странно горда. Он начал доверять игре — доверять себе. Или, может, он просто не мог вынести ещё одного шота и решил, что пора рисковать. Как бы там ни было, взгляд, который он бросил на меня, когда я в ответ выпила свой шот, был слишком уж довольным для того, кто только что проиграл шесть раундов подряд.

После этого мы сыграли ещё несколько партий, и я заметила, что алкоголь начал брать своё. Не драматично, не так, чтобы он стал неряшливым, громким или хоть сколько-нибудь неконтролируемым. Скорее что-то в нём слегка расслабилось. Даже его щупальца выскользнули из-за спины, двигаясь в более медленном, расслабленном ритме, и я не могла сдержать жар, заливавший мои щёки каждый раз, когда я ловила на них взгляд.

— Почему ты так хороша в этом? — спросил он, проиграв ещё одну раздачу.

Как я должна была на это ответить?

О, ну знаешь. Потому что я потратила годы, вращаясь в этой игре, запертая на орбите одного из самых печально известных игорных лордов в округе, где проигрыш стоил не просто денег — он стоил всего. Потому что я научилась читать людей прежде, чем они успевали прочитать меня. Потому что я видела, что случалось с теми, кому это не удавалось, — с теми, кто думал, что может отыграться, но лишь погружался глубже в долги. Я видела это снова и снова, прожила это сама и расплатилась по счетам так, что до сих пор не могла думать об этом без содрогания.

Мои пальцы чуть крепче сжали колоду — я знала, что никогда не смогу сказать ему правду, не раскрыв всего. Поэтому вместо этого я выдала что-то попроще.

— Просто хобби, — легко ответила я, заставляя слова звучать непринуждённо. — Играю уже много лет.

Его взгляд не дрогнул и не смягчился, и я внезапно снова отчётливо осознала его присутствие — словно он понял, что я лгу.

— И как именно ты обзавелась этим хобби? — спросил он.

На долю секунды вспыхнула паника, потому что, разумеется, я что-то скрывала. Обычно я была довольно хороша во лжи, но, по какой-то причине, рядом с ним чувствовала себя новичком. И хотя я выпила всего три шота против его десяти — десяти, которые он на удивление хорошо переносил, — я была не готова пускаться в подобные откровения.

Мне нужен был способ отступить. Я притворно зевнула, слегка потянувшись, словно только что не провалилась в воспоминания, к которым не собиралась возвращаться.

— Знаешь что, — сказала я, откладывая карты, — я, пожалуй, устала. Думаю, нам стоит закругляться, пока ты не наклюкался ещё сильнее.

— Я не пьян, Кара. Хочешь верь, хочешь нет, но оборотни умеют держать удар.

— Звучит в точности как то, что сказал бы человек, который почти готов нажраться в стельку.

Он не стал спорить, и этого мне хватило для выводов. Честно говоря, он и правда не выглядел пьяным — может, слегка захмелевшим, не более. Будь он человеком, то уже давно валялся бы без чувств, но какая бы магия или биология ни текла в жилах обитателей Бухты полумесяца, она явно подразумевала повышенную выносливость.

— Окей, — сказала я, сбив дыхание так, что, надеюсь, он не заметил. — Расположимся на ночлег.

Я повела его по короткому коридору, толкнула дверь спальни и отступила в сторону, пропуская его вперёд. Помещение было лишь немногим лучше остального дома, хотя я и пыталась сделать его хоть сколько-нибудь пригодным для жизни. Кровать была не застелена, одеяла с утра остались полусложенными, а груда подушек, которые я собрала, хаотично свалилась в изножье.

— Давай, — сказала я, указывая на них. — Бери всё, что нужно. К счастью для тебя, к этому месту прилагалось чрезмерное количество одеял и подушек. И даже не спрашивай — они были первым, что я отправила в стирку, так что они чистые и свежие.

Он вошёл внутрь, оглядевшись тем же оценивающим взглядом, прежде чем потянуться за одеялом. Затем, словно был здесь хозяином, сел на кровать, слегка пружиня её, чтобы проверить.

И вот так просто мой мозг предал меня. Потому что теперь я вдруг очень остро осознала тот факт, что он сидит на моей кровати.

Он согласился позволить мне спать в моей собственной кровати, что даже звучит нелепо, ведь да, это моя кровать, но он — мой гость. Теперь я переживала, что он передумает насчёт ванны и оставит меня спать на мокром диванчике, чего, нет, спасибо, мне не надо. Если он всё же передумает, подушек хватит, чтобы создать барьер, если нам придётся делить кровать — она была достаточно большой. Хотя что-то подсказывало мне, что те его щупальца не особо чтут границы. А кое-что ещё худшее шептало, что я не совсем уверена, хочу ли я, чтобы они их чтили.

В этот раз мысль ударила сильнее, жар разлился внизу живота, пока я не почувствовала, как он вспыхнул так, что у меня перехватило дыхание. Это было дико неуместно в данной ситуации, и всё же мысль отказывалась исчезать.

Мой взгляд метнулся к нему прежде, чем я успела себя остановить, скользя по линии его плеч, по тому, как слегка влажная рубашка облепила тело, намекая на то, что под ней. Мой живот сжался, когда я стала слишком уж отчётливо осознавать всё вокруг, и теперь не могла сосредоточиться ни на чём, кроме красивого, пусть и вредного, оборотня-осьминога, сидящего на моей кровати.

Я почувствовала, как лицо вспыхнуло, потому что, чёрт возьми, я не могла только что подумать о его члене.

Нет, Кара, ты назвала его хреном — ну, в смысле, козлом… о блядь, теперь я думала о его заднице. Боже, что со мной не так? Я выпила всего три шота, но мне нужно было взять себя в руки, прежде чем он что-то почувствует или, что вероятнее, прежде чем я сама это ляпну.

— Оно мокрое. — Его голос прорвался сквозь мои мысли, и я замерла.

— Что? — практически выкрикнула я; разум тут же подкинул наихудший из возможных выводов, ведь теперь я была абсолютно убеждена, что он что-то почувствовал, уловил или сделал всё то, что он там обычно делает.

— Твоё постельное бельё промокло, — спокойно произнёс он, чересчур спокойно для того, кто опрокинул десять шотов, пока я расклеилась всего после трёх.

— О, — быстро выдавила я, изобразив неловкий смешок. — Да. Здесь тоже протекает.

Его взгляд медленно поднялся к моим глазам, и на короткий, жуткий миг я засомневалась, не читает ли он меня, разбирая по косточкам каждую мысль, которую я так отчаянно пыталась отогнать.

— Честно, всё нормально, — поспешно добавила я, цепляясь за любую возможность остаться в рамках темы. — Это придаёт шарм.

Я повернулась прежде, чем он успел ответить, жестом приглашая его следовать за мной:

— Пойдём, твои апартаменты в этой стороне.

Я распахнула дверь в ванную, шагнула внутрь и указала на ванну с таким видом, будто презентовала нечто куда более впечатляющее, чем есть на самом деле:

— А вот здесь, — начала я, метя в помпезность, но приземлившись где-то возле сарказма, — твои роскошные спальные покои на эту ночь.

Он вошёл следом, скользнув взглядом по комнате, прежде чем остановить его на ванне, оценивая обстановку. И справедливости ради, это было одним из лучших достоинств дома. Достаточно широкая и глубокая, чтобы вместить нас обоих… о нет, мои мысли снова понесло.

Ни за что на свете, Кара!

— Впечатляет, — произнёс он, слегка опёршись рукой о стену; равновесие у него теперь едва заметно пошатнулось, и я поняла, что те шоты наконец дают о себе знать.

— Определённо пятизвёздочный сервис. — Я улыбнулась, наблюдая, как он восстанавливает ориентацию в пространстве, явно пытаясь сделать вид, будто по-прежнему абсолютно трезв.

— От силы три звезды, — сказал он, выпрямляясь.

Я шагнула вперёд, обустраивая импровизированную постель в ванне: застелила её слоями одеял и разложила подушки, чтобы сделать ложе хоть сколько-нибудь удобным.

— Только держи шторку задёрнутой, — добавила я, стараясь звучать непринуждённо, — на случай, если мне понадобится, ну знаешь… побыть здесь среди ночи.

— Принято к сведению, мисс Томпсон, — усмехнулся он, чуть растягивая слова; его речь стала слегка невнятной теперь, когда алкоголь наконец настиг его — и, честно говоря, давно пора! Я уже начинала думать, что у него иммунитет к виски. — Ничто не сравнится с тем, как посреди ночи тебя будит красивая девушка, когда зовёт природа.

Я замерла, уверенная, что ослышалась:

— Ты… ты думаешь, я красивая?

Выражение его лица переменилось почти мгновенно, словно до него только что дошло, что он сказал:

— Я не имел в виду… — Он осёкся, тихо выдохнув и качнув головой. — Возможно, ты права. Я, пожалуй, слегка навеселе.

Я рассмеялась:

— Навеселе? Просто признай это. Ты пьян!

— Я не пьян.

— Ты только что случайно назвал меня красивой.

— Ладно, хорошо, — произнёс он так, будто эти слова дались ему с трудом. — Возможно, я слегка пьян. — Он помедлил, словно подбирая правильные слова для того, что собирался сказать дальше: — Но то, что я сказал, не было случайностью.

У меня перехватило дыхание, воздух застрял где-то в лёгких, когда его взгляд поймал мой — в нём появилось нечто более острое, словно вся та тихая сдержанность, которую он берёг, обратилась во что-то совершенно иное. Отвести взгляд было невозможно, мыслить связно — тоже, пока он делал шаг ближе, сокращая расстояние между нами до тех пор, пока я не осознала до боли остро, как мало пространства осталось. Я чувствовала запах виски в его дыхании, смешанный с чем-то ещё — едва уловимо сладким и солоноватым, — пока судорожно втягивала воздух.

Затем его внимание опустилось — не на глаза, а на мои губы, и эта перемена прошила меня внезапным электрическим жаром. Пульс сбился, а затем зачастил; то самое тепло, что теплилось ранее, вспыхнуло с новой силой и опустилось вниз живота, заставляя меня гиперчувствительно ощущать каждый дюйм разделявшего нас расстояния, пока тело жаждало потянуться к нему и уничтожить эту дистанцию без остатка.

На долю секунды всё замерло — буря, дом, весь мир обратился в ничто, оставив лишь его, лишь это мгновение, лишь пространство между нами, натянутое до предела всем тем, к чему я почти потянулась… пока он не остановился.

Пространство со щелчком встало на место, когда он отстранился; момент оборвался так резко, что у меня закружилась голова — словно я подалась навстречу чему-то, к чему, как сама не заметила, уже протянула руки.

— Спокойной ночи, Кара, — тихо произнёс он, будто ничего едва не произошло.

Я кивнула, не уверенная, что голос послушается, попробуй я заговорить, и отвернулась прежде, чем успела себя накрутить, прежде чем успела совершить глупость вроде того, чтобы шагнуть обратно и потребовать закончить начатое.

— Спокойной ночи, — наконец выдавила я, выскальзывая из комнаты в полном замешательстве.

Я добралась до спальни, прикрыла за собой дверь и на мгновение прислонилась к ней; сердце колотилось чуть слишком быстро, а мысли всё ещё путались во всём том, что едва не случилось.

Я отлипла от двери и забралась в постель, натянув одеяла повыше, пока снаружи продолжал бушевать шторм. Я уставилась в потолок, вслушиваясь в шум дождя и слабые, едва различимые звуки возни из ванной в конце коридора, и мысли никак не хотели утихать.

Потому что, как бы я ни старалась, всё, о чём я могла думать, — это оборотень-осьминог, спящий в моей ванне, то, как близко он был к поцелую, и то, как сильно я этого хотела.