4

.

Октавиус

Я не следил за ней.

По крайней мере, так я твердил себе, направляясь обратно в свою бухту — ту самую, которая чисто случайно находилась прямо под утёсом, где стояла её лачуга… в смысле, коттедж.

День выдался долгим, хоть и проще большинства других, но клиентов всё равно хватило, чтобы оставить во мне остаточную тяжесть — достаточную, чтобы оправдать спуск к воде для её сброса. Это была версия, в которой я позволил себе утвердиться, сдобренная затаившимся подозрением насчёт того, что может скрывать Кара, ведь я знал: за этим кроется нечто большее. Так что, возможно, это дежурство было моим гражданским долгом перед городом.

Но нет, дело было не только в этом. Да, я подозревал её, и да, во мне накопились эмоции после рабочего дня, которые нужно было сбросить, но истинная причина моего присутствия здесь была из тех, что я не привык испытывать — по крайней мере, естественным путём. Где-то глубоко внутри меня что-то поселилось.

Беспокойство.

Она была новенькой в этом городе и могла не до конца понимать, почему этот дом так долго пустовал и почему, вопреки всему, он вообще всё ещё стоял на месте. Потому что если назревающий в воздухе шторм разразится так, как, я знал, он разразится, её коттедж, примостившийся чересчур близко к обрыву, в этот раз мог не устоять.

Я медленно вдохнул, уже улавливая в ветре запах дождя. Он нагрянет в течение часа, в этом я не сомневался, начнётся неторопливо, а затем перерастёт во что-то куда более свирепое.

И всё же я оставался на месте, сидя у кромки бухты и каждые несколько минут поглядывая на утёс, просто чтобы убедиться, что её дом всё ещё стоит. Потому что невозможно было предугадать, сделали ли её попытки ремонта хоть что-то лучше или — что куда вероятнее — намного хуже.

Кара раздражала и интриговала меня одновременно, но я не мог позволить ей узнать, что сижу внизу и приглядываю за ней. Только не тогда, когда она встретит это своей фальшивой, напускной жизнерадостностью и начнёт поддразнивать меня или, что ещё хуже, бросать вызов, а я был не в том настроении для очередного раунда язвительных перепалок.

Мина была единственной, кто знал, что я прихожу сюда после сеансов. И когда она выяснила, что Кара живёт в коттедже над бухтой, вкупе с надвигающимся штормом и моей «внезапной потребностью» сбросить напряжение после вроде бы лёгкого дня, что-то подсказывало мне: она прекрасно поняла, что я здесь совсем по другой причине. Будто видела меня насквозь.

Впрочем, в этом была вся Мина. Моя всезнающая секретарша — морской змей.

Удивительно, но она не стала задавать вопросов, что само по себе было подозрительно, и я был почти уверен, что она уже выстроила версию событий, предполагающую куда большую эмоциональную вовлечённость, чем я готов был признать.

Она, без сомнения, уже воображала исходы, которым ни за миллион лет не суждено было случиться между мной и Карой, потому что, во-первых, я не был уверен, что могу ей доверять, а во-вторых, я был сварливым ублюдком, закостенелым в своих привычках.

Я был одинок так долго, что это стало моим состоянием по умолчанию. Я даже на свиданиях не бывал с тех пор, как переехал в Бухту полумесяца. Последние следы чего-то, напоминающего личную жизнь, остались позади на Окинаве — отношения, построенные на поверхностном влечении и физическом желании, которые я всегда чувствовал исходящими от партнёрш, хотел того или нет.

Чувствовать чужие эмоции не всегда было той суперсилой, какую люди любят себе воображать. Порой это было проклятием, заставлявшим меня чувствовать себя так, будто я без спроса лезу в чью-то жизнь, пока сам продолжаю разыгрывать из себя человека. В других случаях это оставляло меня опустошённым — особенно когда я улавливал чувства, не совпадавшие с той искренностью, которую мои партнёрши пытались продать на словах.

Со временем я научился лучше отключать это, словно щёлкая выключателем. Потребовалось много практики, но правда всегда была рядом, и я не всегда мог её игнорировать. Попытки притворяться в обратном неизменно губили любой шанс на то, что продлится нечто настоящее.

Трудно построить что-то подлинное, когда чувствуешь, что другой человек предлагает максимум поверхностные эмоции. В то время я убеждал себя, что этого достаточно, что я могу брать то, что мне нужно, отдавать взамен самый минимум и уходить без последствий. Но даже это было ложью, оставившей свой скрытый след напряжения, нараставший со временем так, как я полностью осознал лишь после отъезда с Окинавы.

Именно поэтому я выбрал такую жизнь — жизнь в одиночестве и контроле. Существование, построенное на цели, а не на привязанностях. Я помогал где мог, брал на себя то, что другие не могли вынести, и взамен держал дистанцию. Так было попросту проще.

Так почему же Кара с такой лёгкостью пробивалась сквозь эту защиту?

Я прикоснулся к ней однажды — дважды, если считать сегодняшний день, — и всё уже ощущалось иначе. Она ощущалась иначе, и я не мог отрицать, что отчасти поэтому сейчас сидел здесь, глядя на утёс и готовясь переждать грядущий шторм на случай, если мои опасения насчёт снесённого ветром коттеджа подтвердятся и мне придётся вмешаться и помочь. Потому что у неё были тайны, в этом я был уверен, — тайны, которых мне никогда не раскрыть, если её унесёт ветром или раздавит крышей, которая, я был убеждён, на самом деле не была залатана так, как она утверждала.

Да, именно поэтому я был здесь. В рамках моего добровольного непрекращающегося расследования, и вовсе не из-за постоянного беспокойства, глодавшего меня и требовавшего убедиться, что она переживёт шторм. Нет, дело было в моей маниакальной потребности оказаться правым. И я был уверен, что прав, потому что знал: она что-то скрывает. Что я вообще буду делать с этой информацией, когда докопаюсь до неё, я понятия не имел, но это не останавливало желание вытащить всё наружу.

Шторм начинался медленно: сперва лишь редкие разрозненные капли, едва уловимая перемена ветра, и всё это время я оставался на месте, сидя на песке и наблюдая, как темнеет вода под затянутым небом.

Я откинул голову назад, позволяя дождю бить в лицо, и ненадолго прикрыл глаза, пока этот шум не превратился во что-то почти успокаивающее. На секунду буря показалась вполне сносной — из тех штормов, что больше пугают, чем приносят реальных бед. Возможно, я переоценил её масштаб и торчал здесь впустую.

Это был бы далеко не первый раз, когда так называемый «шторм века» оборачивался всего лишь порывом ветра и парой разрозненных брызг. У бухты была привычка драматизировать свои предупреждения, так что, возможно, это был просто очередной такой случай.

Надо мной силуэт утёса оставался неподвижным: её коттедж всё так же примостился на своём месте — тёмный на фоне меняющегося неба, но в остальном целый.

Может, с ней всё будет в порядке.

Может, она оказалась способнее, чем я думал. Вполне возможно, что ей удалось сделать больше ремонта, чем я предполагал, или сам коттедж был не в столь плачевном состоянии, как я изначально решил. В ней чувствовалось упрямство, нежелание сдаваться, даже когда так было бы проще, а подобная решимость имеет свойство компенсировать нехватку опыта.

Эта мысль едва успела оформиться, как небо раскололось надвое. Молния распорола горизонт зазубренной ослепительной полосой, озарив всю бухту чистым белым светом, и следом тут же грянул раскат грома, от которого задрожал воздух. И вот так запросто тихий, ровный дождь, которым я наслаждался, превратился в сплошную стену ливня, а ветер швырял капли во все стороны.

Мой взгляд метнулся вверх, впиваясь в утёс: смутные очертания её коттеджа теперь едва проглядывали сквозь разбушевавшуюся бурю. Оттуда, где я стоял, он всё ещё казался стоящим прямо, но расстояние умело скрадывало разрушения, а то, с какой яростью ветер бил в эту сторону утёса в данный момент…

Моя челюсть сжалась, потому что я понимал: существовала вполне реальная вероятность того, что следующий порыв ветра сорвёт всю конструкцию прямо со скалы вместе с ней внутри. Возможно, её уже прижало чем-то обвалившимся — чем-то, чего я не мог разглядеть снизу. Или, может, с ней всё в полном порядке: спит себе, ничего не подозревая, используя этот шум как персональный АСМР.

Или же она спит потому, что потеряла сознание, недооценив, насколько опасно было это место.

Тревога в костях лишь нарастала, но я твердил себе оставаться на месте. Это было не моё дело, и если она решила взвалить ремонт на себя, то и последствия этого решения принадлежали ей и только ей. Я предложил помощь, она отказалась, а значит, моя ответственность на этом заканчивалась.

И всё же что-то во мне отказывалось успокоиться. Под рёбрами давила тихая настойчивость, щупальца за спиной едва заметно шевелились, словно тоже её чувствовали — всё тот же инстинкт, который изначально привёл меня сюда.

Я резко выдохнул. Ладно. Я поднимусь, проверю, убежусь, что дом конструктивно цел и всё ещё стоит, а затем уйду. Вот и всё. Ничего больше.

Ноги без колебаний нашли тропу, быстро ступая по скользкому камню, а затем ещё быстрее, когда начался подъём. От восхождения ныли мышцы, дождь промочил одежду насквозь, ветер с каждым шагом с силой толкал назад, но я не замедлялся.

К тому времени как я добрался до вершины утёса, я уже промок до нитки, мышцы ныли от борьбы за равновесие, пока ветер угрожал сбить меня с ног. Вот это было бы зрелище: проделать весь этот путь, чтобы «спасти» её, только для того, чтобы скатиться с утёса кубарем и шмякнуться прямо на задницу.

Вся эта ситуация и подъём на холм граничили с абсурдом, и всё же я добрался.

Когда я подошёл ближе, тихое чувство облегчения разлилось в груди. Коттедж всё ещё стоял, пусть и едва-едва. Хотя я был уверен, что он наверняка выглядел так же ещё до того, как нагрянул шторм. Строение накренилось совершенно небезопасным образом, дерево потемнело и разбухло от влаги, а окна яростно дребезжали в рамах от ударов ветра.

И всё же, несмотря на всё это, он выглядел вполне пригодным для жизни, пусть и с натяжкой, но достаточно целым, так что в паре шагов от двери я замедлился, решая, что делать дальше. Выглядит нормально, а значит, моя работа здесь окончена, и пора спускаться обратно с утёса, стараясь не разбить себе башку, поскользнувшись на обратном пути.

Именно так мне и следовало поступить. Похлопать себя по плечу за доброе дело неравнодушного гражданина и оставить её разбираться с любыми последствиями её упрямого желания делать всё самой и наивной покупки такой недвижимости. Так что да, я ухожу — незачем торчать здесь под аккомпанемент ветра и дождя, пока она спокойно отсиживается внутри.

Я развернулся, чтобы уйти, готовый снова выйти на тропу, пока не услышал это. Резкий, испуганный вздох. Нет, не вздох — вскрик, приглушённый стенами. И мои планы мгновенно изменились. Я без колебаний толкнул дверь, с облегчением почувствовав, что она поддалась без сопротивления.

Не заперто.

Разумеется, не заперто. Она даже с этим не смогла справиться нормально — если только сама дверь не была сломана, что, с учётом всего остального, было вполне вероятно. Во всяком случае, это лишь укрепило моё оправдание для столь спонтанного проникновения со взломом, хотя часть со «взломом» была явно проделана задолго до моего появления.

Мой взгляд скользнул по комнате, охватив всё разом.

Состояние жилья оказалось хуже, чем я предполагал. Вода уже начала просачиваться в нескольких местах, пол блестел неровными скользкими лужами, стены покрылись тёмными разводами там, где дождь пробил себе путь внутрь. Окна были залатаны неровными кусками картона — блядского картона, — который содрогался от каждого порыва ветра, уже промокнув насквозь и угрожая в любой момент превратиться в бесполезную кашу. Шкафчики висели под кривыми углами из-за того, что выглядело как дерьмовый ремонт, другие едва держались на петлях, и всё было покрыто тонким слоем пыли и грязи, говорившим о запустении задолго до того, как её нога вообще ступила на этот порог.

А посреди всего этого — нет, над всем этим — стояла Кара.

Она балансировала на стремянке, выглядевшей так, будто её бросили здесь ещё в прошлом веке, вытянув руки над головой и отчаянно пытаясь закрепить брезент под совершенно очевидной протечкой в потолке, словно этот единственный кусок ткани мог каким-то чудом спасти это место от превращения во вторую VHS-кассету «Титаника».

— Кара! — окликнул я, и мой голос с трудом перекрыл бушующий снаружи шторм. В ту секунду, как она повернулась, я понял, что мне следовало появиться куда менее внезапно. Вряд ли она ожидала увидеть здесь хоть кого-то, не говоря уже о своём массажисте, возникшем из ниоткуда посреди бури, так что мне не стоило удивляться, когда она закричала снова.

Хотя, пока я смотрел на неё, словно в замедленной съёмке, до меня дошло, что крик был обращён не только ко мне. Её тело дёрнулось от испуга, равновесие пошатнулось, стремянка под ней сдвинулась и окончательно накренилась, заваливаясь набок и увлекая её за собой.

Мои щупальца сработали прежде, чем я успел осознать происходящее, метнувшись вперёд рефлекторным движением, когда стремянка под ней рухнула. Одно обвилось вокруг её талии, другое подпёрло спину, третье подхватило ноги, спасая от удара, которого она так и не почувствовала, пока я держал её на весу секунду, прежде чем безопасно опустить на пол.

И от этого прикосновения по всему моему существу прокатилась волна — безошибочно узнаваемое ощущение, осевшее глубоко под кожей: страх.

Он мгновенно затопил меня, почти болезненный по своей силе. Обвив её щупальцами, я впитал столько, сколько смог, инстинктивно вытягивая страх из неё в попытке успокоить после падения, которое могло закончиться куда плачевнее.

Я осторожно поставил её на ноги и лишь тогда понял, что не проронил ни слова. Справедливости ради, она тоже молчала, но что-то в перемене выражения её лица подсказало мне: она поняла, что только что произошло, поняла, что именно забрали мои щупальца, когда спокойствие снова опустилось на её черты, разглаживая их так, будто никакого страха не было вовсе.

Она захлопала ресницами, глядя на меня снизу вверх; её дыхание всё ещё было сбитым, а влажные пряди волос прилипли к лицу:

— Спасибо, — произнесла она, всё ещё приходя в себя. Затем, когда до неё, кажется, окончательно дошла вся ситуация, выражение её лица переменилось: — Что ты здесь делаешь?

— Что я здесь делаю? — совершенно бесстрастно повторил я. — Что ты здесь делаешь?

Она слегка выпрямилась, явно пытаясь вернуть хоть какое-то подобие контроля, и неопределённо махнула рукой наверх:

— Вообще-то это мой дом, и, ну, крыша оказалась не такой уж целой, как я думала, появилась протечка, вот я и пыталась прикрыть её брезентом.

Я посмотрел на стремянку, валявшуюся на полу бесформенной грудой, затем перевёл взгляд на неё, уверенный, что осуждение читалось на моём лице со всей ясностью. Разум отказывался отпускать картину того, как она балансировала на этой шаткой железке в секундах от падения на пол.

— Эта штука выглядит старше Бухты полумесяца. С чего тебе вообще взбрело в голову лезть на эту кучу ржавчины?

— Эй, — огрызнулась она, слегка вскинув подбородок, — она, может, и старая, но работает.

— Нет, очевидно не работает.

— Ну, она прекрасно работала, пока не заявился ты — без предупреждения, смею заметить, — и не напугал меня.

Слова едва сорвались с её губ, как брезент, который она успела закрепить лишь наполовину, сорвался окончательно и шлёпнулся на пол. Секундой позже плотная струя воды пробила потолок на том самом месте, хлынув прямо… на меня.

Блядь, идеально.

Она прыснула над моим положением, а я медленно выдохнул, ненадолго зажав переносицу пальцами, прежде чем опустить руку:

— Работает… конечно.

Прежде чем она успела возразить, я протиснулся мимо, схватил упавшую стремянку, снова рывком поставил её ровно и полез по ступенькам, уже держа брезент в руке.

— Что ты делаешь?

— Исправляю твои косяки и креплю брезент, — ответил я, вставая прямо под протечкой. — Держи стремянку, чтобы не шаталась.

— Что?

— Стремянку, — повторил я. — Ну, ту штуку, которая тебя чуть не прикончила. Держи крепче, пока я не повторил твою судьбу, а морские феи, насколько мне известно, не славятся способностью отращивать лишние конечности, чтобы ловить людей.

Она замешкалась на полсекунды, явно решая, поспорить или просто позволить мне взобраться на эту чёртову хреновину и положиться на мою смертность, но мгновение спустя всё же послушалась.

Её руки вцепились в основание, удерживая его ровно настолько, чтобы оно не шаталось, пока мои щупальца вставали на позиции. Они закрепили брезент, намертво присосавшись им к потолку и создав временное уплотнение, прежде чем я добавил полосы невероятно революционного армированного скотча, оставленного ею неподалёку, укрепляя каждый угол, пока тот не встал намертво.

Решение было не вечным, но держаться будет. По крайней мере, на первое время.

Я спустился, мягко приземлившись на пол, и снова окинул коттедж взглядом, оценивая полный масштаб разрушений теперь, когда с неотложной проблемой было покончено.

— Это место непригодно для жизни, — сказал я, даже не пытаясь скрыть явное осуждение.

— Прошло всего несколько дней, — быстро парировала она. — Я обхожусь тем, что есть. Я же говорила: эта стройка меня расслабляет, так что спешить некуда.

— Или прикончит тебя, — возразил я. — Не окажись меня здесь, ты бы свалилась с этой стремянки и проломила себе череп.

Она скрестила руки на груди, вскинув подбородок так, словно готовилась к бою:

— Я уже сказала: если бы ты меня не напугал, я бы не упала со стремянки и моя голова не подверглась бы опасности вышеупомянутого проламывания.

Мы стояли в молчаливой дуэли взглядов, пока шторм бушевал вокруг нас, а весь дом протестующе стонал. И каким-то образом она по-прежнему выглядела абсолютно уверенной в своей правоте.

— Знаешь ли, в городе есть вполне приличная гостиница. Ты могла бы пожить там, пока не позволишь настоящим профессионалам починить это место.

— Нет, — тут же отрезала она. — Я уже отсидела там свой мини-отпуск, когда только приехала в город, так что со мной всё в порядке.

Разумеется, в порядке. Упрямая мелкая морская фея… если она вообще была таковой на самом деле.

Она стояла, промокшая до нитки от всех тех попыток справиться с протечкой до моего прихода. Но на её щеках играл румянец, не имевший ничего общего с холодом, а на лице застыло всё то же упрямое нежелание сдаваться, и я поймал себя на том, что задерживаю на ней взгляд дольше положенного, не желая считывать её эмоции без её согласия. И всё же она была… раздражающе притягательной.

Я заставил себя отвести взгляд, напоминая себе, зачем вообще пришёл сюда. Я пришёл проверить её, и с ней всё было в порядке. По крайней мере, она настаивала на этом, и этого должно было хватить, чтобы убедить меня развернуться и выйти за дверь.

Но, блядь, этого было недостаточно, потому что я знал: я не могу оставить её вот так. Я наклонился, поднимая ближайший молоток и перекошенную доску из её разбросанных припасов.

— Что ты делаешь? — спросила она.

— Принимаюсь за работу.

Её брови взлетели вверх:

— Прямо сейчас? Посреди ночи, в самый шторм?

Я глянул в сторону окна, когда очередной порыв ветра сотряс раму:

— Да. И?

— Ты ведь не серьёзно.

— Если ты не желаешь уходить, — сказал я, уже направляясь к ближайшему разбитому окну, — то я не могу оставить тебя здесь одну, пока всё это разваливается вокруг тебя.

Она открыла рот, чтобы возразить, затем снова закрыла, скорее всего поняв, что с места меня в этом вопросе не сдвинуть.

Я приставил доску к самой широкой части дыры, проверяя её положение перед тем, как закрепить:

— И если ты отказываешься связываться с людьми, которых я порекомендовал, — добавил я, вбивая первый гвоздь решительным ударом, пока дерево оседало и вставало на место под моей рукой, — тогда я разберусь с тем, с чем смогу.

— Ты не обязан…

— Я в курсе, — перебил я, ударив по гвоздю ещё раз. — И тем не менее я здесь.

За моей спиной повисла короткая тишина, продлившаяся от силы секунды две.

— Знаешь ли, — пробормотала она, — ты ужасно любишь командовать.

— Ты совершенно права.

— И слегка невыносим.

— Мне уже говорили.

Я услышал её тихий смешок — звук прозвучал куда теплее, чем следовало в таких обстоятельствах, — и вместо того чтобы спорить со мной, она молча наблюдала. Более того, она подошла ближе, крутясь на расстоянии вытянутой руки, пока я работал, и если уж ей суждено было учиться, она вполне могла понаблюдать и набраться практического опыта.

— Подержи вот это, — бросил я не оборачиваясь, перехватив доску.

Она тут же подошла, прижав её рукой, чтобы та не двигалась:

— Так?

— Да.

— Чувствую себя на стажировке, — произнесла она, словно понимала, что просто отсидеться в сторонке в качестве зрителя ей не светит, ведь после сегодняшней ночи она снова останется сама по себе. Так что, возможно, научись она хотя бы нормально забивать гвозди, у неё появится хоть какой-то шанс в этой лачуге.

— Просто сосредоточься, — отозвался я, закатив глаза.

Она снова издала негромкий звук — нечто среднее между смешком и жалобой, — но спорить дальше не стала. Вместо этого она поудобнее перехватила доску, пока я закреплял её до конца, заделывая окно куда надёжнее, чем это когда-либо удавалось картону.

Время незаметно утекало, пока один ремонт плавно перетекал в другой. Разболтанная петля была подтянута, перекошенная доска укреплена, одно окно как следует заделано, затем второе. Мои щупальца работали в такт с руками, и я должен был признать: от неё действительно был толк, она всё схватывала быстрее, чем я ожидал. Вскоре она уже предугадывала, что мне нужно, хватая инструменты прежде, чем я успевал попросить.

— Дай ещё пару шурупов, — сказал я, протягивая руку. — И…

Прежде чем я успел договорить, мне на ладонь уже легли и шурупы, и гвозди.

— Нет, не эти, — сказал я. — Мне нужны другие.

— Какие другие? — фыркнула она.

— Те, на которые я смотрю.

— Ты смотришь на них на все! — парировала она. — И что, язык отсохнет сказать «пожалуйста»?

Я замер, оглянувшись на неё, но наткнулся лишь на расплывающуюся улыбку — она прекрасно знала, что делает.

Я натянул фальшивую улыбку и заговорил с притворной сладостью в голосе, зная, что она испытывает моё терпение:

— Те, что покороче, — уточнил я. — Очень тебя прошу, будь так сказочно любезна.

— Видишь? — легко бросила она. — Это было не так уж трудно.

Я протяжно выдохнул, пытаясь отпустить раздражение, ведь до этого момента от неё действительно была польза, так что, возможно, ей просто стало скучно и понадобился повод меня поддеть. И всё же работы оставалось ещё много, так что я повернулся обратно, сосредоточившись на деле.

Прошли часы, прежде чем я наконец отступил на шаг, чтобы оценить то, что нам удалось сделать. Коттедж всё ещё находился в плачевном состоянии, но это было уже лучше, чем раньше.

Я взглянул на свою новую помощницу: она стояла с молотком в одной руке и горстью гвоздей в другой, выглядя куда более довольной, чем позволяла ситуация. Дела обстояли получше, да, но лишь самую малость. Ещё один подобный шторм мог свести на нет всё, что мы сегодня с грехом пополам залатали.

— Ты всё равно останешься в гостинице, пока ремонт не будет завершён.

Её бровь слегка приподнялась:

— Это звучит скорее как приказ, чем как предложение.

— Потому что это он и есть. — Я выдохнул, проведя рукой по влажным волосам. — Я не профессионал, и то, что мы только что сделали, — временное решение, пока сюда не доберётся кто-то по-настоящему квалифицированный. — Я запнулся, слово слегка застряло в горле, прежде чем я выдавил его: — Моё предложение — переночевать в гостинице.

Она скрестила руки на груди, одарив меня самодовольной, совершенно бесполезной улыбкой:

— Спасибо, но нет, спасибо. Со мной всё будет отлично.

С нарастающей уверенностью становилось ясно, что она не прислушается к моему совету. Ни сегодня ночью, ни завтра, ни, возможно, когда-либо вообще. С подобной решимостью спорить было бесполезно — разве что превратить это в нечто совершенно иное. А я, честно говоря, слишком устал для подобного.

Работа вымотала меня сильнее, чем я готов был признать, — не только физически, но и из-за постоянных усилий совладать с эмоциональным осадком, всё ещё тлевшим под моей кожей после того, что я вытянул из неё ранее. Не говоря уже об эмоциях, которые я всё ещё чувствовал витавшими вокруг неё в воздухе, словно всё это милое, но раздражающее поведение было тщательно продуманным прикрытием для её истинных чувств. Но мне нужно было щёлкнуть выключателем, как бы сильно мне ни хотелось покопаться глубже.

Я размял плечи, чувствуя, как там оседает тупая тяжесть, и взглянул в сторону окон.

Шторм наконец начал стихать. Дождь всё ещё шёл, но уже мягче, менее яростно, а ветер растерял былую силу. Через несколько часов буря пройдёт, оставив после себя весь тот ущерб, который успела нанести.

— Если ты не собираешься оставаться в гостинице, — произнёс я, уже собирая инструменты, которыми пользовался, — и не станешь связываться с людьми, которых я порекомендовал, тогда, похоже, завтра мне придётся вернуться.

— Ты не обязан…

— Я знаю, — ответил я. — И тем не менее теперь чувствую себя обязанным.

Обязанным. Да уж, идеальное слово для этой ситуации, потому что в то самое мгновение, как я переступил этот порог, именно этим она и стала. Моей обязанностью. И по причинам, в которых мне не хотелось копаться слишком глубоко, это осознание почему-то не вызывало во мне того раздражения, какого я ожидал. Сама же Кара по-прежнему оставалась донельзя невыносимой, но я, к собственной досаде, обнаружил, что мне это нравится. И как бы сильно я ни пытался убедить себя в том, что возвращаюсь лишь ради раскрытия тайн, которые она явно скрывала, ради более тщательного расследования, я прекрасно понимал: причина была вовсе не в этом.

Мне пиздец.

— Слушай, того, что мы сделали сегодня ночью, хватит, чтобы пережить шторм, — сказал я, опуская молоток со спокойной категоричностью. — А после мы заново оценим твои крайне сомнительные решения.

Она раздражённо выдохнула, прежде чем наконец согласиться:

— Ладно, без разницы.

Я в последний раз окинул взглядом коттедж, прежде чем снова посмотреть на неё:

— Это всё, что я могу сделать сегодня ночью. — Я ненадолго запнулся, затем кивнул в сторону выхода: — Увидимся завтра.

Она кивнула, и я счёл это маленькой победой, благодарный за то, что она не стала спорить дальше. Я повернулся к двери, намереваясь уйти до того, как передумаю окончательно, и уже шагнул за порог, как мощный порыв ветра вырвал её из моих рук, с грохотом захлопнув прямо перед моим носом.

Я замер, и на долю секунды был почти уверен, что при ударе только что лишился щупальца, потому что, разумеется, в наш длинный список проблем мы забыли внести починку двери.

— Ну, — произнесла она с нотками веселья в голосе, — похоже, коттедж не хочет, чтобы ты уходил.

Ещё бы он хотел.

Я медленно повернулся обратно, чувствуя, как накатывает раздражение, направленное на ситуацию, неподходящий момент и растущее ощущение, что я с головой вляпался в то, чего следовало избегать.

— Это неодушевлённое строение, — невозмутимо отрезал я. — У него нет предпочтений.

— А кажется, будто есть.

Двери придётся подождать до завтра. Сегодня ночью она может придвинуть стул, чтобы удерживать её закрытой, потому что прямо сейчас я был истощён, и от одной мысли о спуске с утёса у меня зашкаливала тревога. Тропа наверняка стала скользкой и утопала в грязи, превращая и без того непростой путь в нечто откровенно опасное, и это начинало походить не столько на прогулку, сколько на смертельную ловушку — способную посоперничать с коттеджем, в котором я сейчас стоял.

Словно почувствовав мою нерешительность — и чересчур яркие картины моей собственной гибели, — она подошла чуть ближе:

— Октавиус, почему бы тебе просто не остаться здесь, пока не рассветёт достаточно, чтобы безопасно спуститься по тропе?

Я посмотрел на неё, не до конца уверенный, что правильно расслышал.

— Слушай, на улице всё ещё шторм, — быстро продолжила она, словно спешила оправдаться, пока я не успел возразить. — И мне вовсе ни к чему, чтобы ты поскользнулся на краю обрыва и встретил свою смерть, а мне потом живи с этим после того, как ты только что спас меня от моей собственного, так что… я предлагаю тебе остаться здесь. Со мной. — Она запнулась, а затем добавила чуть быстрее положенного: — В смысле поспать. Только до утра.

Это и впрямь было не худшим предложением, ведь так я мог приглядывать и за ней, и за домом. А что важнее, это позволяло проделать всё без обвинений в нарушении чужих границ, потому что это… это была её идея, не моя.

Я уже очень давно не делил подобное пространство с кем бы то ни было, и ещё дольше — наедине с женщиной.

Я слегка прочистил горло:

— В этом доме есть свободная спальня?

— Э-э… нет, — ответила она с лёгким смущением.

Разумеется, нет.

— Но, — быстро добавила она, неопределённо махнув рукой в другой конец комнаты, — у меня есть диван.

Я проследил за её жестом, разглядывая то, что она щедро обозвала диваном. Это было скорее двухместное канапе, на котором в лучшем случае поместилась бы половина меня. Я перевёл взгляд обратно на неё как раз вовремя, чтобы застать её за теми же подсчётами: её глаза метнулись от меня к дивану и обратно.

— Э-э, неважно, — сказала она, и её голос изменился, а взгляд задержался на мне на секунду дольше положенного, прежде чем она отвела глаза. На её щеках снова проступил лёгкий румянец — едва уловимый, но заметный. — В смысле, я меньше, так что могу лечь на диване, а ты забирай кровать. Она двуспальная, и…

— Нет, — отрезал я, перебивая её, потому что, конечно, я мог быть козлом, но не собирался отбирать у женщины кровать и заставлять её спать на диване. Диване, который с виду был потрёпан и уже наполовину промок из-за протечек. Я снова окинул взглядом комнату, заставляя себя мыслить нестандартно в поисках хоть чего-то мало-мальски разумного, пока меня наконец не осенило.

Я снова посмотрел на неё:

— Ванна? — предложил я, пока она смотрела на меня так, будто я только что сморозил абсолютную бессмыслицу. — Я могу с комфортом поспать в ванне.

— Да, — протянула она, медленно кивая. — Такая у меня есть. И самое главное — она чистая!

Это, по крайней мере, успокаивало.

— Дом, может, и разваливается, — продолжала она, оглядываясь по сторонам, — но ванная безупречна. Мне нужно было хоть одно место, где не казалось бы, что всё вот-вот рухнет мне на голову, да и к тому же, какой женщине не нужна чистая и удобная ванная, чтобы… — Она осеклась, явно осознав, что зашла слишком далеко в ненужные подробности. — …чистить зубы нитью, — закончила она с неловким смешком.

Она была странно очаровательной, и это осознание было крайне неудобным.

Я коротко кивнул, решив не развивать эту мысль дальше:

— Идеально, — просто ответил я, надеясь поскорее замять смущение, которое, как я чувствовал, исходило от неё волнами, заполняя тесную комнату. Щёлкнул я выключателем или нет, когда она испытывала сильные эмоции, игнорировать их было почти невозможно.

— Ну, раз уж я принимаю гостей, — начала она, — не хочешь перекусить?

Я замялся, потому что она только что предложила мне еду, а это подразумевало готовку, но с учётом всего увиденного за эту ночь я не был до конца уверен в правильности такого предположения.

— Что у тебя есть? — осторожно поинтересовался я.

— Ну, — сказала она, глянув в сторону кухни, — в той части коттеджа вырубило электричество, так что полуфабрикаты для микроволновки точно отпадают.

Полуфабрикаты для микроволновки. Чему я вообще удивляюсь? Хотя, пожалуй, это было безопаснее всего того, что могло бы произойти, вздумай она действительно что-нибудь приготовить.

— Но, — продолжила она, поворачиваясь обратно ко мне, — у меня есть чипсы. И свежие фрукты. А поскольку холодильник, скорее всего, подключён к тому же источнику питания, который сейчас барахлит из-за шторма, всё это скоро испортится, так что лучше уж нам всё съесть, чтобы я не чувствовала себя спустившей деньги на ветер.

Я разглядывал её мгновение, видя искренность на её лице, и решил в кои-то веки не комментировать состояние её кухни или проводки. Очередная нотация от меня ей сегодня точно была не нужна, особенно когда она пыталась проявить любезность.

Я прочистил горло, выдавив нечто похожее на вежливую улыбку, хотя на этот раз не был до конца уверен, что она фальшивая:

— Чипсы и фрукты звучат отлично, — ответил я.

Она улыбнулась:

— Значит, решено: чипсы и фрукты.