2

.

Октавиус

К тому времени, как ушёл мой последний клиент по записи, я чувствовал себя опустошённым изнутри, но в то же время каким-то образом жутко перегруженным; тело разрывалось между истощением и острой необходимостью выплеснуть всё, что я впитал за сегодняшний рабочий день. Точнее, от непрерывного потока клиентов, прошедших за последние несколько часов чередой один за другим без передышки. Так накрывало всегда, когда я не рассчитывал силы, когда позволял приливу чужих тягот Бухты полумесяца накатывать бесконтрольно, надеясь, что смогу вынести всё это без последствий.

Спа-салон «Присоски и безмятежность» принимал больше всего посетителей ближе к вечеру, когда жители Бухты полумесяца словно дружно вспоминали, что жизнь у моря вовсе не даёт иммунитета от стресса. День начинался неторопливо, даже обманчиво спокойно — тишина почти убаюкала меня ложным ощущением расслабленности, прежде чем без всякого предупреждения разверзлись шлюзы. Клиенты шли один за другим, неся груз своих жизней так, будто деть его было больше некуда — кроме как сюда, в моё заведение.

Моей первой клиенткой была морская ведьма, которая принялась тереть виски в ту же секунду, как переступила порог, — вероятно, из-за того, что наварила слишком много зелий погоды за слишком короткий срок. К полудню приковылял русал: плечи свело узлами от таскания сетей сквозь утренние бурные течения, мышцы были туго натянуты от борьбы с приливами. А затем появились селки — не один, не два, а целых три, молчаливо проскользнувшие в мою дверь один за другим. Двое несли привычную ломоту и боль — те, что приходят после долгих заплывов и ещё более долгих дней, но третий… третий оказался чем-то совершенно иным.

Его скорбь цеплялась за него, едва прикрытая вежливыми словами о затёкшей спине и ноющей шее, но я почувствовал её в то же мгновение, как мои щупальца коснулись его кожи. Печаль залегала глубоко под поверхностью, без сопротивления перетекая в меня и оседая болью, не имевшей ничего общего с физической — она вся была о потере. Его партнёр недавно ушёл из жизни, и этому горю некуда было деться: оно застряло в каждой частичке бедного селки, внутри и снаружи, не имея иного выхода, кроме как… во мне.

Я знал, что был единственным во всей Бухте полумесяца, кто мог по-настоящему забрать у них такую боль. Пусть я и не был единственным оборотнем-осьминогом в городе, лишь я мог предложить подобную услугу, такое облегчение, даже если ради этого приходилось нести этот груз самому. Что бы ни приводило их ко мне в салон, в конечном счёте все они хотели одного и того же.

Облегчения.

Временной передышки от того, во что жизнь вонзила свои крючья и отказывалась отпускать.

Мои щупальца выполняли видимую работу, разминая мышцы и снимая напряжение, как в любом обычном массажном салоне, но они приходили ко мне вовсе не за этим. У сущности оборотня-осьминога были свои плюсы, и да, восемь дополнительных конечностей помогали, но именно то, на что эти конечности были способны под поверхностью, заставляло моё дело процветать.

Мои щупальца творили такое волшебство, от которого даже в магическом городке люди приходили в благоговейный трепет. На каждом сеансе, стоило мне приняться за работу, мои щупальца могли в буквальном смысле забирать эмоции. Я чувствовал грусть, страх, гнев и порой даже чувства, отголосками напоминавшие любовь. Я мог полностью вытянуть эти эмоции, если клиент того желал, и мои присоски вытягивали чернильные пятна из их жизней прямо в моё собственное тело.

Я мог впитать всё это и пережить за них — разумеется, за соответствующую цену, — но даже тогда всегда существовал предел. Поглощать слишком много и слишком быстро было опасно: этот урок я усвоил на собственной шкуре задолго до того, как «Присоски и безмятежность» вообще распахнул свои двери. Но теперь я держал всё под контролем, за эти годы научившись правильно сбрасывать груз, когда внутренний резервуар переполнялся.

А где лучше всего выпускать эмоции, накатывающие подобно волнам, как не в самом океане — в моей тайной бухте, которая всегда была в моём полном распоряжении.

Очищение было единственной частью этой работы, дарившей ощущение чистоты. Я вставал у кромки воды, где прилив то накатывал, то отступал, словно размеренное дыхание, и отпускал всё. Стресс, страх, скорбь — всё покидало меня медленными светящимися лентами, стекая в воду мерцающими переливами синего и серебра. Море принимало это без колебаний, превращая нечто уродливое и болезненное в нечто столь прекрасное.

Никто не знал, насколько сильно поглощение истощает моё собственное тело. Им было проще убедить себя, что это обычная сделка: я забираю то, о чём просили, удерживаю и избавляюсь от этого без всякого вреда, отпуская их счастливыми клиентами, забывшими о стрессе. Я никому не позволял увидеть, сколько всего копилось внутри меня и как оно оседало под поверхностью.

Тем не менее эта грязь просачивалась во всё. Иногда я даже не мог понять, тяжесть ли работы или моя собственная натура заставляла меня казаться угрюмым мудаком. Нет, не казаться, — поправил я себя. — Я и был угрюмым мудаком, предпочитавшим уединение вне работы.

На людях я оставался тем самым спокойным, сдержанным оборотнем, какого они ожидали увидеть, никогда не позволяя им наблюдать, как я выпускаю всё это в волны. Эта часть принадлежала только мне — тихий ритуал и моя единственная настоящая отдушина. Именно это напоминало мне, зачем я продолжаю заниматься этим, даже когда нести чужие эмоции становилось невыносимо.

Со стороны весь процесс наверняка казался простым, но на деле всё было иначе. У стресса и страха были зубы, которыми они обожали вгрызаться, а печаль не выскальзывала из тела без труда. Она цеплялась и зарывалась глубоко, пока не оседала в самых костях и душе человека.

Было тяжело, но у меня были свои правила: вовремя закрыть запись, приглушить свет и спуститься к бухте прежде, чем поглощённые эмоции превратятся в нечто, способное взять надо мной верх. И поскольку я отлично знал своё дело — и, судя по всему, был достаточно глуп, чтобы продолжать им заниматься, — бизнес продолжал работать.

Последней записью на тот вечер был оборотень — морской лев по имени Кёртис, чья челюсть была сжата так сильно и долго, что я на миг даже забеспокоился, не треснут ли его зубы от такого давления. Первые десять минут он упорно твердил, что у него «всё отлично», будто признание обратного сделало бы его менее собранным — просто очередной оборотень, которому нужен обычный массаж без всякого эмоционального багажа. Эта иллюзия продержалась недолго — как и всегда, — и следующие двадцать минут он полностью расклеивался на глазах.

Слова вырывались из него рваными всплесками, пока мои щупальца разминали его плечи и шею, снимая напряжение, которое он наверняка таскал в себе неделями. Стресс пропитал каждую сферу его жизни: нехватка товара на складе, двоюродный брат, ворующий прибыль из бизнеса, и мать, воспринявшая его самостоятельность как предательство и уверенная, что его переезд означает, будто он «меньше её любит». Всё вместе это сливалось в тяжелейшую смесь стресса и вины.

К тому времени как он ушёл, его дыхание выровнялось, а напряжение заметно покинуло тело. Мои щупальца впитали всё до последней капли, втянув это в меня, и чужой стресс просочился по всему моему телу, оставляя меня напряжённым и взвинченным до предела.

После его ухода я остался в процедурном кабинете, упёршись ладонями в край массажного стола, пока щупальца простирались за моей спиной. После дневной работы они потемнели до более глубокого оранжевого оттенка, и каждое из них едва заметно подёргивалось от остаточных эффектов.

Спустя мгновение я втянул их — не для того, чтобы принять более человеческий облик (здесь в этом не было необходимости, как в Японии), а потому, что мне нужно было перестать смотреть на их движения, пока я пытался продышаться сквозь всё, что принял на себя за день.

Я знал, что мне придётся сбросить всё до капли в ту же секунду, как я закроюсь.

К счастью, сама комната всегда возвращала мне душевное равновесие. Минималистичный дизайн, стойкий аромат соли и янтарных масел, мебель из плавника — всё несло в себе тот же спокойный, незыблемый покой, что и бухта.

«Присоски и безмятежность» находились в более тихом конце города. Снаружи здание выглядело скромно: матовые стеклянные окна, резная деревянная вывеска в виде закручивающейся волны и музыка ветра из ракушек и серебряной проволоки, которая, как утверждала Мина, придавала заведению «умиротворяющую» атмосферу.

Внутри всё было продумано до мелочей: от приглушённого золотистого освещения до тёмных кедровых стен, гармонировавших с витавшим в воздухе запахом янтаря и соли. Само помещение было простым, всего четыре комнаты: приёмная зона для клиентов до и после сеанса, процедурный кабинет, мой кабинет и комната ожидания, которую Мина изо всех сил старалась сделать уютной, время от времени привнося свои штрихи, стоило ей решить заняться «декорированием».

Даже несмотря на принесённые ею безвкусные безделушки, я изо всех сил старался поддерживать ощущение безмятежности во всём пространстве. Это делалось намеренно, даже вынужденно: если мне предстояло проводить дни, поглощая столько эмоций, мне нужно было место, где я мог бы прийти в себя без необходимости бегать к волнам после каждого отдельного клиента.

Половицы за моей спиной тихо скрипнули — мягкий, знакомый звук, не требовавший даже оборачиваться, чтобы понять, кто это. У Мины была особая манера двигаться: тихая, но отнюдь не незаметная, словно прилив, накатывающий сквозь туман — плавно, но так, что проигнорировать невозможно. Вероятно, сказывалась её сущность морского змея: грациозная, текучая и совершенно неспособная оставаться незамеченной. Мина никогда ничего не делала наполовину, и именно это делало её лучшим секретарём и сотрудником из всех, что у меня были, — единственным, если уж на то пошло, потому что, чёрт возьми, одной её мне хватало с головой.

— Ты выглядишь безумно счастливым оттого, что жив, — произнесла она с ноткой сарказма в голосе, чему совершенно не стоило удивляться.

Я медленно выпрямился, размяв плечо и оглянувшись на неё. Она непринуждённо прислонилась к дверному косяку, придерживая бедром стопку свежесложенных полотенец. Её длинные волосы, серебристые с прядями тёмно-зелёного, были заплетены в небрежную косу с крошечными перламутровыми бусинами, ловившими свет свечей при каждом её движении. Её кожа имела тот слабый сине-зелёный оттенок, обычный для оборотней — морских змей, и в ней всегда было нечто неуловимо сияющее, словно её создали из лунного света, морской воды и чересчур большой капли любопытства.

Она работала на меня уже три года и была единственной сотрудницей, которую я когда-либо нанимал. В своё время это было не столько осознанным выбором, сколько острой необходимостью. Мой первый год в Бухте полумесяца был… ошеломляющим. Я приехал сюда с Окинавы в поисках уединения и более размеренной жизни: только я и мой спа-салон, куда люди приходили бы расслабиться, пока я делал бы то же самое, наживаясь на приятной атмосфере.

Вместо этого слухи о моих способностях разлетелись мгновенно, и внезапно моя запись оказалась забита под завязку день за днём. Сеансы, запросы, бумажная волокита — всё это навалилось поверх работы, которую я и так выполнял. Вся ирония ситуации от меня не укрылась: захлёбываться от стресса, руководя бизнесом, призванным избавлять от него других. Это было бы смешно, оставайся у меня в конце долгого дня силы хотя бы посмеяться.

Я не пытался скрыть свои способности. Я знал, что именно они приносят больше всего денег, но и понятия не имел, какой груз несут в себе жители Бухты полумесяца. Именно тогда вмешалась Мина — прямо перед тем, как я выгорел окончательно. Она взяла на себя звонки, расписание и бесконечный поток просьб, который, казалось, никогда не иссякал. Она общалась с клиентами, очаровывала их и управляла всем, к чему у меня не лежала душа. Я сводил общение к минимуму — светские беседы только при необходимости, да и те всегда строго по делу. Мина же болтала со всеми, и, к сожалению, со мной в том числе.

Она давно смирилась с тем, что я предпочитаю тишину, что мне не нужны разговоры, заполняющие каждую свободную минуту. Молчание для меня было тем, к чему следовало относиться с уважением, но, к несчастью, Мина так до конца и не приняла эту идею. Она воспринимала тишину скорее как необязательную рекомендацию, которую можно смело игнорировать, когда вздумается. И судя по выражению её лица прямо сейчас, это был как раз один из таких моментов.

— Я и был, — сухо отозвался я. — Пока не вошла ты.

Она улыбнулась, чересчур довольная собой, словно моё раздражение было её личной победой:

— Отлично. Значит, у тебя ещё осталось достаточно сил, чтобы попытаться не быть грубым, — ответила она, перенося вес тела в дверном проёме. — А это значит, что я могу сообщить тебе новость.

— Нет, — сухо произнёс я, чувствуя, как голова уже начинает раскалываться.

— Ты даже не знаешь, что за новость.

— Раз ты так улыбаешься, она точно плохая.

— Не плохая, — настояла она. — Может, самую малость… неудобная.

Я полностью повернулся к ней, потянувшись за сложенным бельём на краю стола, лишь бы занять руки хоть чем-то, кроме растирания висков.

— Мы закрыты.

— Были закрыты.

— Нет.

— Да.

— Мина.

— Октавиус.

Я уставился на неё, а она смотрела в ответ, совершенно невозмутимая. Это был привычный ритуал — мы проделывали его достаточно часто, чтобы у него выработался свой ритм, и она наслаждалась им куда больше, чем я.

— Это всего одна крошечная запись в последнюю минуту, — произнесла она наконец, опуская полотенца на скамью так, словно принесла этим пользу. — Она зашла спросить, нет ли шанса, что ты примешь её сегодня вечером. Я, естественно, сказала «нет», потому что я вообще-то забочусь о сохранении тех жалких остатков твоей личности, что ещё живы. К тому же сегодня наша с Сандрой шестимесячная годовщина, и она, судя по всему, запланировала сюрприз, что, как ты знаешь, внушает глубокие опасения с учётом её прошлых выходок.

— Мина, — перебил я, и мой голос стал достаточно резким, чтобы пресечь неизбежный словесный поток. — Ближе к делу.

— Ладно, ладно, — фыркнула она, закатывая глаза. — Не затягивай щупальца в узлы.

— Они вовсе не…

— Мне стало её жаль, — продолжала она поверх моих слов, словно я и вовсе ничего не говорил. — Потому что когда я сказала, что мы закрыты, она выглядела такой грустной и разочарованной, будто была готова развернуться и извиниться за то, что вообще существует, и теперь я чувствую себя виноватой, что выставила её. Вот я и сказала, что спрошу, и… ну, вот мы здесь.

Я сложил простыни с куда большим остервенением, чем требовалось; накрахмаленная ткань звучно хлопнула в моих руках.

— Твоё чувство вины — не моя чрезвычайная ситуация, — сухо отозвался я. — Если только ты не пытаешься избежать того кошмарного сюрприза, что состряпала Сандра, оставшись здесь допоздна, пока он окончательно не станет несъедобным.

— Вовсе нет, — ответила Мина чуть быстрее, чем следовало. — Ладно, ну… может, самую малость. Ты же знаешь, как отвратительно она готовит, — призналась она совершенно без стыда. — Но дело не в этом. Клиентка, которая зашла, — новенькая в городе, и мне не хотелось бы, чтобы она почувствовала себя здесь лишней.

Я слишком хорошо знал свою секретаршу, чтобы упустить то, о чём она умалчивала. У Мины была слабость к людям, особенно к тем, кто выглядел так, будто ещё не прижился здесь. Но это не отменяло того, что она попутно, весьма удобно для себя, избегала кулинарной катастрофы, ожидавшей её дома. И всё же ничто из этого не отменяло факта, что я был истощён, а моё тело уже зудело от желания очиститься, пока перегруз не превратил меня в нечто куда менее дееспособное, чем я чувствовал себя сейчас. Если люди считали меня мудаком сейчас, они и понятия не имели, насколько всё могло стать хуже, задержи я эмоции клиентов внутри себя слишком надолго.

Я прошёл мимо неё в коридор, уже покончив с этим разговором и приняв решение:

— Тогда пусть запишется на завтра.

— Она выглядит так, будто ей это очень нужно именно сегодня, — сказала Мина, без колебаний пристроившись за мной следом. — А ещё она хорошенькая.

Я остановился и медленно повернул голову в её сторону с совершенно бесстрастным лицом:

— Я урежу тебе зарплату. — Будто смазливое личико могло каким-то образом перевесить мою потребность перезагрузиться и вернуться к тому спокойному, дееспособному оборотню-осьминогу, которым я обычно был… ну, по крайней мере, большую часть времени.

— Ой, перестань. Хотя бы просто познакомься с ней, а потом сам скажи ей перенести запись.

Мина знала меня слишком хорошо. Она знала, что, несмотря на моё вечно кислое настроение, у меня не хватало духу отказать нуждающемуся в помощи человеку, если тот стоял прямо передо мной. Собственно, это и было одной из главных причин, почему я её нанял: чтобы она играла роль злодея, когда я сам не мог себя заставить. К несчастью, сегодня вечером она решила не применять этот полезный навык. И по мере того как моё терпение истончалось с каждой секундой, становилось ясно, что этот разговор не закончится, пока я не уступлю.

— Ладно, — бросил я наконец, развернувшись и зашагав к приёмной.

Зона ожидания находилась сразу за стойкой администратора и почему-то выглядела ещё более захламлённой декором Мины, чем утром, напрочь разрушая тот покой, который я старался поддерживать. И всё же сильнее всего выделялась женщина, одеревенело сидевшая на диване, — я мог лишь предположить, что это и была новая жительница Бухты полумесяца. Я мало что слышал, но знал достаточно, чтобы с первого взгляда распознать незнакомое лицо.

Она встала в то же мгновение, как заметила меня — чересчур поспешно, сотканная из одной лишь нервной энергии и неуверенных движений, едва не запутавшись в собственном пальто, пока поднималась на ноги. И что-то в моей груди неожиданно кольнуло интересом прежде, чем я успел это пресечь.

Слово «хорошенькая» казалось слишком слабым упрощением со стороны Мины — у неё вообще была привычка преувеличивать, но в этот раз её слова и близко не отдавали девушке должного. Она была великолепна.

Волнистые золотисто-каштановые волосы обрамляли её лицо, уже выбиваясь из любой причёски, которой она пыталась их усмирить; мягкие пряди ловили свет, падая на плечи. Её глаза были бледно-зелёными и выразительными, отражая те самые эмоции, что я уже улавливал, а по переносице и щекам рассыпались веснушки — неброские, но вполне различимые в мягком сиянии ламп.

Пальто облегало её фигуру ровно настолько, чтобы я мог различить мягкие изгибы под тканью, наряду с намёком на что-то вроде летнего платья в цветочек под ним. В её мягких формах чувствовалась подлинность — совсем не похоже на женщин, пытающихся втиснуть себя в навязанные обществом стандарты совершенства. Нет, эта женщина была естественной, настоящей. На первый взгляд я мог бы подумать, что она твёрдо стоит на ногах и даже уверена в себе, но стоило мне почувствовать её, как я понял: её сковывало совсем другое. На неё буквально давил неподъёмный эмоциональный груз.

Эмоции цеплялись за неё, словно переполненный багаж, который она не знала, как сбросить с плеч. Тревога, стресс и нечто куда более глубокое под ними туго оплетали её со всех сторон. Я чувствовал всё это, хотя мои щупальца ещё даже не коснулись её кожи. Через что бы она ни прошла, всё это копилось у неё внутри, и я внезапно для себя почувствовал любопытство к этой новенькой.

— Привет, — произнесла она и тут же поморщилась, словно пожалела об этом слове в ту же секунду, как оно сорвалось с губ. — Здравствуйте. Простите. Эм. Мина сказала, вы, возможно, сможете меня принять, но я знаю, что уже поздно, так что если нет, я всё прекрасно пойму. Я могу зайти в другой раз. Или не заходить, ведь я уверена, что у вас всё расписано на дни вперёд, но сегодня было бы лучше, если получится. Если нет, я, наверное, могу и в другой день.

Слова посыпались на одном дыхании, и каждое несло в себе всё тот же заряд тревоги. Я смотрел, как она прикрыла глаза — словно ей самой не нравилось просить ничуть не меньше, чем мне отвечать.

— Я не хотела, чтобы это прозвучало так драматично, — быстро добавила она. — Я просто имею в виду… из уважения к вашему рабочему графику.

Мина за моей спиной издала подозрительный подавленный звук, очень похожий на задыхающееся от жалости к новенькой сердце. Со стороны это могло показаться наигранным, но я знал, что она сочувствует искренне.

Девушка сцепила руки перед собой, слегка теребя пальцы, прежде чем, видимо, поняла, что это выдаёт её нервозность. Она поспешно опустила руки по швам, оправив пальто, словно пытаясь замять неловкость момента.

— Я слышала, ваш массаж помогает справиться со стрессом, — произнесла она, на этот раз подбирая слова чуть более осторожно. — И подумала, что это могло бы быть… ну, полезно. Раз уж у меня он есть.

Я долго смотрел на неё и уже мог с уверенностью сказать, что слово «есть» было явным преуменьшением истинного масштаба её стресса.

— Вы ведь тот самый специалист с волшебными руками, верно? — спросила она чуть смущённо. — Если только я сейчас не умоляю какого-то случайного парня… — Она покраснела. — О нет, вы не владелец? Конечно же нет, владелец, по слухам, оборотень-осьминог, а я не вижу никаких щупалец. Должно быть, вы были его последним клиентом. Простите, что забиваю вам голову, я…

— Хватит, — только и сказал я, подняв руку, чтобы остановить этот поток, потому что её бессвязная болтовня явно не играла ей на руку.

— Кара, — вмешалась Мина так, будто знала, что я собираюсь сморозить какую-нибудь грубость (что было чистой правдой), — это Октавиус Ясу. Он потрясающий мастер своего дела и непременно поможет. Октавиус, это Кара Томпсон.

Кара слабо улыбнулась — улыбка вышла несколько натянутой:

— О, так вы и есть тот самый мужчина. Приятно познакомиться, мистер Ясу.

— Октавиус, — поправил я, коротко кивнув в знак приветствия. — Я слышал, вы новенькая в бухте?

— Да, — ответила она, заправляя выбившуюся прядь волос за ухо, хотя та упорно не желала там оставаться. — Я только что купила домик наверху у утёсов, и, ну… ремонт даётся непросто.

Коттедж на утёсах?

Мне казалось, то место признали непригодным для жилья ещё много лет назад. Оно держалось на волоске от того, чтобы рухнуть в море от первого же сильного шторма, но теперь всё вставало на свои места. Если бы я вложил хоть грош в эту смертельную ловушку, я бы тоже таскал на себе напряжение, как вторую кожу. А она… она явно не походила на человека, специализирующегося на ремонте домов.

Она была не просто зажата. Она выглядела так, словно держалась из последних сил, и я не мог с уверенностью сказать, было ли причиной то, что она новенькая в городе, или же её неудачная инвестиция породила всю эту витавшую в воздухе тревогу. Так или иначе, было ясно, что она места себе не находит под этой тяжестью. И я понимал, что не могу позволить ей уйти отсюда и носить всё это в себе ещё хоть день.

Мне следовало сказать ей «нет». Следовало отправить её восвояси и велеть вернуться завтра, когда у меня действительно будут силы принять на себя всё, что она несла. Но пусть я и был на пределе, немного я ещё мог выдержать. Стресс от ремонта — дело тяжёлое, но терпимое. Я мог принять её, главное — добраться сегодня ночью до бухты.

Я медленно выдохнул:

— Идёмте со мной.

Кара шумно выдохнула, явно застигнутая врасплох:

— Это значит «да»?

— Это значит: идёмте со мной, пока я не передумал.

Она тут же тронулась с места, следуя за мной в процедурный кабинет, пока я мысленно проклинал себя за то, что вообще согласился на это.

— Как здесь красиво, — произнесла она заметно более мягким голосом, переступив порог; её взгляд скользил по стенам, пока пальцы слегка касались вырезанных на дереве узоров в виде набегающих волн — мелких деталей, которых большинство людей попросту не замечало.

— Здесь всё создано не для красоты. А чтобы вы чувствовали себя комфортно и спокойно, — сказал я, пытаясь убрать резкость из голоса. Она не была виновата в том, что у меня внезапно проснулась сердобольность и я принял её в последнюю минуту.

— Что ж, — легко отозвалась она, словно пытаясь подстроиться под моё настроение, отчего я почувствовал себя ещё большим козлом, — вам это удалось.

— Я знаю, — бросил я, лишь бы поскорее пережить этот вечер.

Я отвернулся, подошёл к столику и выбрал флакон с маслом морского фенхеля и белой ламинарии — что-нибудь мягкое, подходящее для первого визита. Я поставил его рядом со сложенными полотенцами, после чего указал жестом на массажный стол:

— Снимайте пальто и ложитесь сюда лицом вниз.

Она подчинилась, хотя и не раньше, чем ещё раз окинула комнату взглядом, задержав его ровно настолько, чтобы стало ясно: она не просто осматривается. Похоже было, что она составляет карту помещения, отмечая двери, окна или их отсутствие, будто прикидывает возможные пути к отступлению. Такая настороженность рождается из привычки, а не из любопытства.

Впрочем, светские беседы меня не интересовали — я просто хотел поскорее с этим покончить. И всё же я поймал себя на том, что наблюдаю, как она осторожно снимает пальто, стараясь не пялиться слишком долго. Даже если она и была не вовремя, смотреть на неё было приятно.

Её платье словно сошло со страниц журнала тысяча девятьсот пятидесятых годов: приталенное так, что сидело на ней безупречно, подчёркивая мягкие изгибы и некую утончённость. Простая жемчужина покоилась у неё на ключицах, закреплённая на цепочке, оплетённой изящной серебряной спиралью. Вещица была скромной, но элегантной — либо очень качественной подделкой, либо, что вероятнее, семейной реликвией, передававшейся по её роду, кем бы ни были её предки. Я бы предположил кровь морских ведьм, раз уж она выглядела вполне по-человечески. С другой стороны, я в данный момент тоже сошёл бы за человека, спрятав свои щупальца.

— Итак, — произнёс я прежде, чем успел себя остановить, пока любопытство брало верх, а я разглядывал её, раздражаясь на самого себя за то, что вообще вступаю в разговор, — у вас есть родные в городе?

— Были, — ответила она быстро, почти слишком быстро. — Мой, эм… троюродный… то есть четвероюродный брат жил здесь много лет назад, пока не перебрался на западное побережье. Сами знаете, каковы морские феи.

Ага. Значит, частично морская фея.

В этом был смысл. У них была привычка скрещиваться с людьми — этими самыми вечно похотливыми созданиями, — разбавляя свою кровь из поколения в поколение. Но даже намёка на родство хватало, чтобы получить доступ в Бухту полумесяца. Подобные места предпочитали оставаться… избирательными.

— И каковы же они? — спросил я, даже не заметив, как скатился в ту самую пустую болтовню, к которой, как сам себе твердил, не питал никакого интереса.

— Ой, ну знаете, — сказала она с прерывистым смешком, прозвучавшим фальшиво, — они довольно ветреные. Плывут туда, куда унесёт море. Полагаю, моего… — она запнулась в нерешительности, — пятиюродного брата унесло именно на западное побережье.

Я слегка приподнял бровь:

— Вы имеете в виду троюродного… или четвероюродного?

Она нервно рассмеялась, и по тому, как едва заметно напряглись её плечи, у меня создалось отчётливое впечатление, что этот разговор доставляет ей ничуть не больше удовольствия, чем мне.

Отлично. По крайней мере, в чём-то мы сошлись.

— Просто ложитесь на стол, — сказал я, поворачиваясь, чтобы подготовить масла. Когда щупальца вырвались из моей спины, она ахнула. Это не было страхом, скорее её просто застали врасплох. То, как её глаза следили за ними, заставило что-то внутри меня шевельнуться, и под кожей поднялась волна тепла. Она словно никогда прежде не видела оборотня-осьминога, и от того, как она смотрела на меня, впитывая каждую деталь, моё тело отреагировало так, как мне не нравилось… или всё-таки нравилось.

— Вопрос, — произнесла она, и я был почти благодарен ей за это, за возможность отвлечься от собственных мыслей. Её взгляд задержался на моих щупальцах, а на лице появилось нечитаемое выражение. Я не чувствовал от неё вожделения, лишь нерешительность, гадая, был ли это страх или нечто близкое к отвращению.

Будучи оборотнем, я мог выбирать частичный оборот, выпуская на волю только щупальца, пока остальное тело сохраняло более привычный, человеческий облик. Годами живя в Японии, я скрывал свою сущность, так что это стало моей второй натурой. Впрочем, я уже давно не оборачивался полностью, и в том, чтобы выпустить щупальца наружу, было некое облегчение.

Они выглядели как любые другие щупальца осьминога, только длиннее и толще, обычно оранжевого оттенка. Цвет мог меняться в зависимости от окружения или, что чаще случалось при моей работе, от эмоций — варьируясь от нежно-розового до глубокого оранжевого и тёмно-багрового. Они были куда крупнее, чем у обычного осьминога, разительно отличались от них, и люди обычно реагировали одним из двух способов: либо с неприязнью, либо с непреодолимым влечением.

Так к какому типу относилась она?

Я замер, и мои пальцы на миг застыли над стеклянным флаконом:

— Что?

— Эм… эти штуки…

— Щупальца, — поправил я, впустив в голос раздражение от того, что принял с её стороны за осуждение.

— Да, щупальца, — согласилась она, снова нервно хохотнув. — Это в них кроется магия? Ну, в смысле, это они забирают тревогу? Потому что выглядят они весьма серьёзно.

Ага, значит, не отвращение, а просто любопытство.

Напряжение в моей челюсти слегка спало от этой догадки, и я повернулся обратно к ней:

— Да, — сказал я уже более ровным тоном. — Я использую их, чтобы проработать зажимы и вытянуть стресс. Вашим мышцам это тоже пойдёт на пользу.

Я уловил вспышку в её глазах, когда она снова окинула их взглядом — сперва едва заметную, а затем задержавшуюся на долю секунды дольше положенного. Что-то в её взгляде переменилось, и я заметил лёгкий румянец, заливающий её веснушчатые щёки.

— Жду не дождусь, — произнесла она; в голосе всё ещё слышалась нервозность, но он стал глубже, мягче, что не совсем вязалось со смыслом сказанного.

И тут я почувствовал. Лёгкую перемену в напряжении, исходившем от неё: оно растаяло во что-то более тёплое, повиснув в воздухе между нами. И вот оно — безошибочно узнаваемый отголосок желания.

Её тянуло к ним, в этом я был уверен, и такая реакция не была для меня в новинку. Фетиш на щупальца не был такой уж редкостью, и по тому, как задерживался взгляд Кары, вкупе с тонким сдвигом в её энергетике, становилось предельно ясно, к какому из двух привычных мне типов реакции она принадлежала.

Эту черту я с клиентами никогда не переступал, как бы настойчиво ко мне порой ни подкатывали. У меня не было никакого желания размывать эти границы, какой бы соблазнительной ни казалась ситуация, и оставалось надеяться, что она не из тех, кто станет проверять их на прочность. Меньше всего мне был нужен скандал, связанный с моим именем, — только не в таком городке, где слухи разлетались быстрее прилива.

Даже если она и… отвлекала, я понимал, что нужно взять себя в руки и вернуть концентрацию туда, где ей полагалось быть.

Я подошёл к изголовью стола и позволил щупальцам на мгновение зависнуть над основанием её шеи, не касаясь кожи, настраиваясь так, как делал всегда перед прикосновением. Эта привычка шла на пользу и клиенту, и мне, поскольку я никогда доподлинно не знал, насколько сильны эмоции, до первого контакта, и порой они могли сбить с ног, если как следует не подготовиться.

Когда я был готов, я опустил щупальца ей на плечи, и эффект последовал незамедлительно.

В большинстве случаев стресс проявлялся в знакомых формах: зажатость, трение и напряжение, собиравшиеся в предсказуемые узлы. В случае с Карой первым меня поразило не напряжение, а мощь. Волна натянутой, как струна, тревоги прошила меня так внезапно, что моя собственная челюсть сжалась в ответ. Глубже всего в ней сидел вовсе не стресс — это был страх.

Не притуплённый страх, смягчённый временем и тлеющий под поверхностью, а страх живой, действующий. Под ним залегало истощение, наслоившееся настолько глубоко, что казалось частью самой её структуры. А под ним был ещё один слой. Не совсем боль, скорее её предвкушение — словно её тело пребывало в постоянном режиме «бей или беги» при каждом движении моих щупалец, будто она ждала секунды, когда расслабляющий массаж обернётся чем-то более мрачным.

Неудивительно, что она первым делом смотрела на двери. Неудивительно, что её улыбки появлялись так мгновенно и были столь выверены, что казались почти отрепетированными — самую малость чересчур безупречными, чтобы быть настоящими. И теперь я понимал, почему Мина чувствовала себя виноватой, пытаясь отказать ей.

Она несла в себе не просто стресс от обычного ремонта дома или неудачной сделки. Нет, это было нечто куда более глубокое, чем расщеплённое дерево и неровный пол. Такой эмоциональный груз намертво въедался в кости и отказывался уходить — из тех, что я был не вполне уверен, готов ли принять на себя сегодня вечером.

Впрочем, отступать было поздно — не тогда, когда я уже погрузился в процесс с головой. Поэтому я продолжил работать молча, надавливая на узлы, скопившиеся у основания её шеи, пока щупальца крупица за крупицей вытягивали напряжение. Я изо всех сил старался сохранять устойчивость, когда это постепенно начало казаться непосильной ношей.

Обычно клиенты обмякали за считанные минуты, их тела сдавались, стоило разрушить первые слои. С Карой процесс шёл, но медленно. Поначалу напряжение сопротивлялось, словно жило внутри неё годами и не собиралось отступать без боя. Я опустился ниже, разминая зажимы вокруг её лопаток, и чем глубже я проникал, тем явственнее обнажался эмоциональный осадок. Там была тревога, стыд и одиночество — очень много одиночества, — и это ранило так, как я совсем не ожидал. Не только физически, хотя и это тоже присутствовало.

Я почувствовал, как она одеревенела под моими щупальцами, и на мгновение испугался, что выдаю, насколько сильно её эмоции влияют на меня. Её нервозность лишь усугубляла положение.

— Можете дышать, — ровно произнёс я, надеясь, что если она успокоится, это ослабит нагрузку и на меня.

— Я дышу, — сказала она, нарочито шумно выдохнув напоказ.

— Не особо хорошо, — упрекнул я, и отчего-то, разрядив эту напряжённость, я почувствовал, как её эмоции подо мной переменились, смягчаясь во что-то более расслабленное.

— Эй, это уже похоже на личный выпад, мистер Массажист.

— Это не выпад, а просто наблюдение. Мне нужно, чтобы клиенты были податливыми и расслабленными, если они хотят получить пользу от моих услуг, а они обычно более сговорчивы, когда сосредоточены на дыхании, а не на болтовне.

— Ого. Вы всегда оскорбляете клиентов, пока они лежат лицом вниз и совершенно беззащитны?

— Да.

Она издала задумчивый звук:

— Интересная бизнес-модель.

— Тш-ш, — сказал я. — Меньше разговоров, больше дыхания.

Сеанс продолжался, и в эмоциональной структуре под моими прикосновениями начали проступать подробности. Не зрительные образы — мой дар не давал видений, — но закономерности, едва уловимые сдвиги, рассказывавшие собственную историю. И сквозь всё это сквозило что-то ещё. Или, скорее… чего-то не хватало.

Я уже предполагал, что родословная морской феи в ней минимальна, но чем дольше я работал, тем сильнее бросалось в глаза это отсутствие. Большинство существ в Бухте полумесяца несли в себе хотя бы крупицу вплетённой в них магии, пусть даже слабую. Она меняла то, как оседает стресс и как эмоции протекают сквозь тело. Люди же, напротив, удерживали всё иначе — без того естественного отлива, который позволяла магия.

А Кара… она ощущалась почти целиком человеком. Возможно, её кровь была настолько разбавлена, что тело реагировало по-человечески, но ведь она всё же находилась здесь, в городе, доступном лишь тем, у кого в жилах течёт рождённая морем магия, так что человеком она быть не могла.

Но почему же тогда она ощущалась такой другой?

Я понимал, что позволяю подозрениям взять надо мной верх. Незнакомка в новом городе, несущая в себе слишком много эмоций, которые я теперь вытягивал, и они явно начинали влиять на мои собственные мысли. Я подавил это чувство прежде, чем оно успело укорениться, а я сам превратился в безумца, одержимого теориями заговора.

Я просто вёл себя как мудак, и хотя я мог бы вытянуть из неё ответы, расспрашивать о её родословной было не моим делом. Эта обязанность лежала на совете, если они вообще когда-нибудь решат приглядеться повнимательнее. Людям разрешалось наведываться сюда время от времени — на фестивали, торговлю, редкие соревнования по сёрфингу благодаря временным зачарованным предметам со строгим сроком действия, — но жить здесь? Владеть недвижимостью? Временный гость не мог себе такого позволить, но, что важнее, это была не моя забота.

Нет, моя работа была проста: впитать то, что она несла, облегчить то, что удастся, и отправить её восвояси. Ничего больше. Обычная клиентка, которой я оказывал услугу. И пусть я определённо чувствовал, что за ней кроется нечто большее, это было не моё дело, и мне не следовало беспокоиться, пока мне в итоге платили.

— Можно спросить кое-что? — поинтересовалась Кара спустя некоторое время, и в её голосе зазвучала та сонная искренность, в которую люди соскальзывали, когда начинали отпускать контроль.

— Вы уже спросили.

Она издала негромкий звук — нечто среднее между досадой и весельем:

— С вами часто флиртуют?

Я замер на долю секунды, вспомнив, что, когда забираешь слишком много, это может притуплять бдительность людей — словно они пьянеют от ощущения того, как с них сдирают весь стресс. Мне следовало ожидать подобного, но это всё равно застало меня врасплох, прежде чем я продолжил работу.

— Почему вы спрашиваете?

— Да потому что, — протянула она, словно это было очевидно, — вы высокий, угрюмый мужчина с волшебными руками в городе, полном одиноких людей и морского тумана. Это кажется статистически неизбежным.

— Бывает, — ответил я мгновение спустя, не совсем понимая, как свернуть разговор, и не будучи до конца уверенным, что действительно хочу этого.

Она тихо рассмеялась:

— Какой мучительный ответ.

— Это был исчерпывающий ответ, не так ли?

— М-м, — протянула она совершенно неубеждённым тоном. — Значит, вам ещё и нравится напускать на себя таинственность. Просто к вашему сведению: это не особо помогает. На самом деле это только сильнее интригует людей, потому что…

Я надавил на зажим возле её позвоночника ровно с той силой, чтобы заставить её зашипеть, и всё, что она собиралась сказать, растворилось в резком вдохе.

Думаю, она поняла намёк, потому что после этого больше не задала ни единого вопроса, хотя часть меня хотела увидеть, как далеко зайдёт её любопытство. Я понимал, что в её нынешнем состоянии это лишь сделало бы меня ещё большим мудаком, чем я уже был, позволь я ей продолжать.

К тому времени как я закончил, всё её тело обмякло, и я понял, что забрал большую часть её тягот, если не все. Я отступил назад, поводя щупальцами: то, что я впитал из одной лишь неё, ощущалось как недельная норма напряжения, и я уже чувствовал, как оно начинает оседать слишком глубоко под моей кожей.

— На сегодня достаточно, — произнёс я.

Кара издала тихий, явно недовольный звук в отверстие подголовника:

— Уже? Но мне ведь было так хорошо, — сказала она всё тем же голосом человека, который слегка перебрал со спиртным.

— Что ж, с вас хватит.

Она подняла голову; волосы теперь были ещё более растрёпанными, чем прежде, а на одной щеке остался слабый след от складок ткани. Её взгляд был затуманен, но выглядела она расслабленной и умиротворённой — так разительно отличаясь от того комка нервов, который вошёл сюда меньше часа назад.

— Вы говорите утешительные вещи наименее утешительным способом из всех возможных, — пробормотала она.

— Мне платят не за утешение.

— Вообще-то именно за него. Разве не в этом вся суть вашего бизнеса?

Что ж, тут она меня подловила, но я не собирался втягиваться в полноценную словесную перепалку:

— Просто помолчите, пожалуйста, и садитесь не спеша, — сказал я, пытаясь заставить её шевелиться, потому что мне нужно было сбросить всё это как можно скорее.

Она перекинула ноги через край стола и посидела так мгновение, упираясь руками по бокам и глубоко дыша; на неё накатила та привычная затуманенность, которая, как я знал, вскоре пройдёт.

— Я годами не чувствовала себя настолько расслабленной, — произнесла она почти с благоговением.

Что-то в моей груди сжалось от искренности в её тоне, и это чувство почему-то переросло в гнев — не на неё, а на того, кто или что сделало эту фразу чистой правдой.

Я первым отвёл взгляд, потянулся за флаконом с маслом и закрутил крышку с нарочитой сосредоточенностью, лишь бы занять себя хоть чем-то, пока всё, что я держал в себе, не подтолкнуло меня сказать лишнего.

— Выпейте воды, когда придёте домой, — сказал я ровным тоном. — Завтра ваше тело ощутит освобождение ещё сильнее.

Она соскользнула со стола и потянулась за пальто, двигаясь с лёгкой дезориентацией человека, который ненадолго покинул собственное тело и ещё не вполне нашёл дорогу обратно, направляясь к выходу в приёмную.

— Спасибо, — сказала она.

— Вам стоит прийти снова, — услышал я собственный голос прежде, чем успел принять осознанное решение. Разум твердил, что с ней пора покончить — что это должен быть не более чем разовый сеанс, — ведь если в ней осталось ещё столько же, мне придётся освободить целый день, чтобы справиться с тем, что она чувствует. И всё же что-то во мне противилось этому выводу. Пусть принимать столько боли и было тяжело, я не считал правильным, чтобы она продолжала нести её в себе, когда я мог с этим что-то сделать.

Её брови слегка приподнялись, и на лице снова промелькнуло любопытство пополам с весельем:

— Это был профессиональный совет или пугающий приказ?

— И то и другое.

Она кивнула, будто этот ответ всё объяснял, и мгновение спустя уже ушла. Я стоял на месте ещё несколько секунд после того, как затих перезвон ракушек, вслушиваясь в затихающий ритм её шагов снаружи, пока они растворялись в ночи. И словно по сигналу, в дверном проёме появилась Мина с именно тем выражением лица, которое мне меньше всего хотелось на нём видеть.

— Нет, — сказал я, уже зная, что она собирается донимать меня расспросами о сеансе с Карой.

— Я ничего не сказала.

— Ты собиралась.

Она скрестила руки на груди, непринуждённо прислонившись к дверному косяку:

— Любопытно, — произнесла она, изучая меня. — Она либо начало ужасного решения, либо избавление от твоих проблем с характером, — продолжала Мина, совершенно невозмутимая. — А возможно, и то и другое.

— Она просто клиентка.

Губы Мины дёрнулись, словно она сдерживала нечто куда более язвительное:

— Угу-м.

Я хотел продолжить спор, оборвать этот разговор прежде, чем он зайдёт куда-то ещё, но тяжесть страха и стресса Кары всё ещё давила на меня изнутри, и я понял, что у меня нет сил тратить энергию на бурную фантазию Мины.

Я запер салон на ночь, пока Мина отправилась навстречу своей погибели — в смысле, на праздничный ужин в честь годовщины, — и ноги сами понесли меня к бухте без всяких осознанных мыслей. На этом этапе это был уже чистый инстинкт, тяга, такая же неотвратимая, как сам прилив: нужно было сбросить всё как можно скорее.

Я шёл быстрее обычного, и под кожей у меня закипало раздражение. Я ненавидел это ощущение и мог лишь представить, каково приходилось Каре — той, в чьей крови, судя по всему, что я ощущал, человеческого было куда больше, чем магического… если магия в ней вообще была.

Мысль снова закралась в голову — мои пессимистичные инстинкты никуда не делись. Сомневаться было не моим делом, как и копаться в том, что не мне предстояло вытаскивать наружу. Но если она была здесь, в моём городе, среди подобных мне, и на самом деле не принадлежала этому месту, какого чёрта она вообще тут делала? Опасной она не казалась, но это вовсе не означало, что она не могла притащить опасность за собой.

И несмотря на все свои подозрения… я всё равно пригласил её прийти на повторный сеанс.

Это осознание неприятным осадком легло мне на грудь, пока я продолжал спускаться по тропе, а шум океана становился громче с каждым шагом. Что-то в ней притягивало меня так, как мне не нравилось, — любопытство, которое отказывалось отступать. И хотя я хотел докопаться до того, что она могла скрывать, на самом деле мне больше всего хотелось узнать, что — или кто — вообще выжег в ней тот дикий страх, который я почувствовал сегодня вечером.

Я отогнал эту мысль, сжав челюсти.

Не твоя забота, Октавиус, — напомнил я себе, продолжая идти вперёд.

К тому времени как я добрался до береговой линии, ночь полностью опустилась на бухту. Мир смягчился до теней и серебра, тёмные волны с плеском накатывали на скалы, отражая ночное сияние. Я ступил на плоский участок влажного камня и медленно вдохнул, наполняя лёгкие солью и ночным воздухом.

Затем, словно повинуясь второй натуре — каковой это к настоящему моменту уже и стало, — я открыл внутренние каналы и наконец отпустил прожитый день.

Стресс покидал меня тёмными, шелковистыми струями — поначалу невидимыми, тихо выскальзывающими из-под кожи, пока они не встречались с водой и не проявлялись в слабом, переливчатом свете, стоило океану без колебаний принять их. Бледное свечение расцветало там, где растворялись чернила, становясь ярче по мере того, как я выпускал всё больше, и расходясь вширь медленными зыбкими волнами сине-серебристого мерцания, превращавшего поверхность во что-то почти неземное — словно сами звёзды опустились на дно и пытались подняться вновь.

Я стоял там, наблюдая, как сияние ширится и угасает в воде, пока мой взгляд не устремился к утёсу наверху, где Кара, вероятно, уже отсыпалась после сеанса в своём разваливающемся коттедже прямо над бухтой. Моей бухтой.

Я плотнее запахнул пальто от ветра и повернул обратно к городу, чувствуя, как облегчение наконец наполняет всё тело, когда последние остатки вытекли из меня. Для одного рабочего дня этого определённо было слишком много — по большей части из-за неё, — и в глубине души я знал, что Кара скрывает куда больше, чем показывает.

Я увижу её снова — если, конечно, она прислушается к моему совету насчёт повторного сеанса. И на этот раз я намеревался повнимательнее приглядеться к тому, что она прячет и кем является на самом деле.