Глядя на бесстрастные черты лица волшебника, Лин завидовала его спокойствию. Она с радостью променяла бы ночь мучений и слез на способность встречать крах с невозмутимым лицом при свете солнца. И да, она действительно возвращалась тайком, чтобы приглядывать за ним, с новым мечом в руке на случай появления зверя. И видела, как он сбросил свою маску. В детстве ей рассказывали историю о волшебнике, который прожил сто лет, и каждый рассвет он был прекрасен и гладок ликом, словно юноша четырех Сезонов Бурь, но — как открыла его неосторожная невеста — каждую ночь он разом старел на все свои годы, обращаясь в иссохшее, узловатое чудище. Ниргот Старший не старел, хоть и повидал немало веков. Вместо этого по ночам на него обрушивалось то, что она могла счесть лишь накопленным за всю жизнь ужасом, страхом и мукой — всеми теми мелкими чувствами, с какими приходится бороться простым смертным, но какие волшебник, похоже, мог просто отложить на потом. Лин чувствовала жуткую вину за то, что предала его доверие, и горькую зависть перед этим новым проявлением его могущества. Об этой магии не слагали легенд, и все же прямо сейчас она казалась куда полезнее, чем призыв молний или повеление монстрами.

Эша тоже подглядывала за волшебником, как обнаружила Лин незадолго до того, как он снова присоединился к ним. Хуже того, она накрыла Ниргота Старшего одеялом, потому что жителям Побережья и в дурном сне не привиделось бы бросить спутника в походе без заботы. А это означало, что мужчина знал: они не сдержали своего слова, из-за чего было трудно смотреть ему в глаза, хотя он, казалось, и не придавал этому значения.

Вдобавок он по-прежнему звал ее просто по имени, отбросив почетный титул, а теперь и вовсе просил ее саму звать его так же. Это пугало еще сильнее, заставляя вспоминать о том волшебнике из сказки, который, несмотря на свою мощь, все равно хотел, чтобы принцесса была его собеседницей за столом и спутницей в постели. Она со страхом ждала мига, когда призовет его силу, и он назовет свою цену. В конце концов, она сама впуталась в подобную сказку, постучав в двери его башни. Ей следовало бы помнить, чем оборачиваются такие предания. «И теперь я в ловушке, и не могу просто передумать. Волшебник здесь, подле меня».

И поэтому ей придется извлечь из этого максимальную выгоду, пока он не обратит к ней свое суровое, бесстрастное лицо и не выдвинет свои требования. Она могла бы, по крайней мере, вернуть немного света жителям Ватачи.

Ей было интересно, кем же была настоящая Джеревесса, третья дочь, за маской гражданского долга? Еще одной непутевой наследницей, слишком далекой от престола, чтобы иметь вес, и обделенной доверием, раз ее не взяли с собой? Или же преданной и послушной дочерью, которую вечно обделяли важными поручениями, оставив прилежной хранительницей ключей, пока другие совершали государственные визиты и принимали дипломатов? Разузнать не было никакой возможности — не в таком положении.

Впрочем, следующая часть обещала быть самой легкой. Джеревесса разослала глашатаев объявить о сборе Круга просителей — за стенами города, ибо внутри попросту не нашлось бы места для столь великого множества людей. К моменту, когда Лин со спутниками прибыли, для них уже сколотили помост, а вокруг собралась исполинская толпа — пожалуй, куда большая, чем та, перед которой когда-либо приходилось держать речь матери Лин. Да, если судить чисто по головам — зрелище внушительное, вот только у матушки никогда не было столь отчаявшихся слушателей. Обычно Круг сзывали из-за того, что у той или иной общины копилась обида — на двор, на сограждан, на разбойников или чужеземцев. Избранные просители поочередно выходили вперед и излагали, как беда ударила по ним, со вполне прозрачным намеком: Корона обязана что-то предпринять. После того как они заканчивали, королева или ее представитель давали взвешенный ответ, соглашаясь, отклоняя предложения или выдвигая свои. Иногда Круг собирался и на следующий день, и просители объясняли, почему предложенные меры недостаточны для устранения их бедствий; иногда представитель королевы давал понять, что некоторые бедствия придется терпеть. Поскольку бедствия часто были связаны с налогами, это было не редкостью, но в целом такие Круги были частью эффективного управления любого государства, и правитель, что пренебрегал ими или не желал созывать, рисковал столкнуться с куда менее законными способами изъявления народной воли.

Джеревесса, по крайней мере, держала речь сама. Она стояла на помосте и взывала к своему народу, а глашатаи, вставшие в толпе тут и там, разносили ее слова дальше. Она выразила глубокую надежду, что ее матушка и воины со дня на день возвратятся с добрыми вестями — чаяние, которое разделял каждый и в которое не верил никто. Затем она указала на Лин и провозгласила: «Бедствия Орда не остались незамеченными за нашими рубежами. Не все отвернулись от нас. Я представляю вам Линессу, Четвертую Дочь Ланнесита, могущественнейшего и блистательного из наших восточных соседей!» Это было явное преувеличение, ведь Ланнесит отродясь не ладил с лесными королевствами и обычно лишь стравливал их между собой. Толпа осталась равнодушна, но Джеревесса еще не кончила.

«Где же воины Ланнесита?» — спросите вы», — отчеканила она, и Лин неловко переступила с ноги на ногу, ибо именно этим вопросом многие в толпе и задавались. «Где их сверкающие доспехи и знамя с Жар-птицей?» — продолжала Джеревесса, вскинув руки, дабы упредить нараставший ропот недовольства. «Я спрашиваю вас: если бы войска Ланнесита переправились через реку к нам, насколько бы вы действительно обрадовались, увидев их? Сколько времени прошло бы, прежде чем вы спросили бы соседа: «Как думаешь, когда они уйдут?» И в каждом дворе и в каждой стране есть свои зломысливые люди. Я знаю, что если бы наша собственная армия находилась в стенах столицы Ланнеситов, то некоторые спросили бы: «И с чего бы нам уходить?»

Ей даже удалось вызвать небольшой смешок этой язвительной репликой, и Лин решила, что Третью Дочь оставили из-за ее способностей, а не из-за недостатков. Совсем не как меня, значит.

«Вместо этого Ланнесит шлет нам на выручку нечто куда более ценное, нежели мечи или стрелы», — продолжала Джеревесса. «Даже ценнее, чем серебряная кровь их королевского дома, представитель которой стоит перед вами. Выходите вперед, просители; изложите Четвертой Дочери Линессе свои жалобы».

На миг Лин испугалась, что сейчас все разом хлынут вперед, крича наперебой, но люди Джеревессы знали свое дело: из толпы чинно вышли трое — меньше, чем можно было ожидать даже при споре о налогах на дыни. Первым оказался старик, сгорбленный, но все еще широкий в плечах, с лицом, задубленным вечной жизнью под открытым небом.

«Демон пришел в мои сады и обратил мой источник существования против меня», — заявил он, переводя взгляд с Лин на окружающих. «Многие здесь расскажут ту же историю. Когда на ветвях начали появляться плоды, они были неестественными — неправильной формы, неправильного цвета. Еще до сбора урожая мы видели, как они шевелятся. Думали, что в них завелся какой-то вредитель. Мы сожгли самые пораженные, но это было повсюду». Он говорил спокойно: слова, произнесенные уже десятки раз, стали для него привычными. «А после зашевелилось оно так, словно перекинулось с древа на зверя, поползло вниз по стволам. И деревья, что принесли такие плоды, усохли и сгинули там, где эти твари кормились. А следом все то, что сожрал демон, явилось кормиться уже нами. И ничего у нас не осталось, и мы бежали». Он коротко кивнул, исполнив свой долг, и отступил на шаг назад.

Следующим просителем оказалась крупная женщина, выглядевшая изможденной от недосыпа. Ей пришлось несколько раз сипло кашлянуть, прежде чем она смогла заговорить достаточно громко, да и то одному из придворных пришлось встать у подножия помоста, чтобы громогласно повторять ее слова толпе.

«Демон пришел в нашу деревню», — услышала Лин. «Сначала это были церкитты и другие чудовища. Демон проник в них — то ли через то, что они ели, то ли через укусы, которые получали, когда забирались в лес. На них начало нарастать всякое... словно глаза, словно кристаллы. Животные дичали, а всякий, кого они кусали или кто просто слишком долго находился рядом, тоже подхватывал эту заразу. Мои сыновья пошли забить стадо, чтобы пресечь гниль, но кто-то так и не вернулся, а те, кто пришел назад, стали сами не свои. Демон забрал их себе».

Она могла бы поведать и больше, но ее мужество надломилось, и она тоже отступила назад. Перед толпой остался лишь худой, покрытый шрамами мужчина. Его левая рука была замотана тряпьем, и когда он шевельнулся, чтобы освободить ее, Лин испугалась, что сейчас увидит те самые дьявольские отметины, о которых говорила женщина. Однако вместо этого он поднял руку, начисто лишенную пальцев и отмеченную клеймом в виде сломанного дерева, что означало лишь одно: перед ними стоял изгнанный из дома преступник.

«Некоторые из вас знают меня». Его голос был удивительно сильным. «Я — Аллверит Изгнанник, и в любое другое время года для меня стоять здесь означало бы смерть». И действительно, соплеменники наградили его множеством мрачных взглядов. «Люди Третьей Дочери выбрали меня, чтобы я выступил здесь, потому что никто другой из присутствующих не видел того, что видел я. Потому что я бежал в Фарбуранд, надеясь укрыться от тени приговора, вынесенного мне в Ватаче».

Лин сверилась со своей внутренней картой и рассудила, что Фарбуранд — место пограничное, один из тех беззаконных аванпостов, куда трапперы и золотоискатели приходят пополнить припасы, прежде чем снова раствориться в глуши.

«Я видел, где демон появился впервые», — заявил Аллверит. «На одной поляне неподалеку от того места, где все деревья были заполнены его отродьем, где все зверье, от мала до велика, было порабощено им и превращено в его кирпичи и бревна для того, что он там воздвигал. Я видел круги и исполинские жгуты, прорастающие из самой земли, и все это было утыкано шипами и черными глазами. И люди тоже, все они стали частью этого — исполняли его волю или служили элементами его творения. И никто в Фарбуранде мне не поверил, а потом нагрянул демон, ведя за собой людей и зверей, обращенных в рабов его воли, и никто не спасся, кроме меня. Я пришел в Бирчари и предупредил их, но они избили меня палками за ложь, которую я якобы плел. Но здесь есть те, кто спасся из Бирчари, и они подтвердят правдивость моих слов. И тогда я пришел сюда, и я славлю регента Элхевессу, и я славлю Третью дочь Джеревессу и всех их слуг, ибо здесь мне поверили».

Он сжал единственный кулак, культя другой руки судорожно дернулась, и он отступил, погрузившись в тишину. Джеревесса выжидающе скосила глаза на Лин, и та с трудом сглотнула.

Она попыталась вспомнить, как это делала ее мать: как обращалась к столь великому собранию, звучно, размеренно и уверенно, а не как испуганный ребенок, совершенно не справляющийся с ситуацией. Сердце Лин бешено колотилось, но в ее голове зазвучали голоса наставников. Она совладала со своим дыханием, выровняла и замедлила его, выбрала в толпе несколько человек, чтобы смотреть им прямо в глаза, кивнула и развела руки, демонстрируя искренность.

«Как вы слышали, весть о бедствии в Орде дошла до Ланнесита», — сказала она им и услышала, что ее собственный голос звучит ровно и четко. Краем глаза она заметила, как Эша одобрительно кивнула ей.

«Для всех наступают черные дни, когда темная магия вырывается на волю, — продолжала она, — и такие угрозы, как этот демон, не могут оставаться без ответа. Но мы уже сталкивались с подобным колдовством прежде, в руках чудовищ и злых людей. Каждому из нас ведомо предание о Лусефе Полустаршем, в чьи дни землю терзали чудовищные звери, одни из которых уничтожали, а другие просто отравляли мир своим присутствием. И Лусеф, сведущий в искусстве магии, уничтожал каждого из них или связывал сильными заклинаниями, чтобы они не причиняли бед его народу. Говорят, что Лусеф был наполовину из нашего народа, а наполовину — из древнего рода Создателей, так что уже в детстве его понимание тайн мира превосходило познания мудрецов». И да, все знали истории о Лусефе или свою собственную версию этих историй. А потому Лин возвысила голос: «Так слушайте же о моей праматери, Астрессе, бывшей некогда регентом. Ее земли оказались под угрозой со стороны колдуна-военачальника Ульмота, который пробудил от смертельного сна некоторых из тех чудовищ, которых связал Лусеф. Ульмот вторгся со своей армией чудовищ и безумцев на землю Ланнесита, но Астресса знала: колдовство сокрушают колдовством! В час нужды она отважилась на поход к Башне Старшего, где обитал последний из того рода — Ниргот. И он скакал подле нее, и своими речами силы связал зверей Ульмота, упокоив их в сырой земле». Все больше и больше взглядов устремлялось на высокую, молчаливую фигуру волшебника, стоящего за ее плечом. Лин видела, как волна осознания прокатилась по толпе, из уст в уста; люди вытягивали шеи, силясь разглядеть его витые рога и не совсем человеческий облик. Надежда озарила их лица, точно рассветное солнце — вершины холмов.

«Я не привела с собой никаких армий», — подтвердила она им. «Я привела самого великого волшебника, чтобы он сошелся с демоном лицом к лицу и развеял его власть над этим краем. Своим мастерством и силой он проникнет в его логово и освободит ваших сыновей и дочерей от его власти; он очистит ваши сады от его проклятия и умиротворит оскверненных зверей леса. Это Ниргот Старший, последний из древних, из рода, чьи сами мысли — это магия, о которой ни один человеческий волшебник и не мечтал». Она видела их расширенные глаза, улыбки и отчаянную, неистовую жажду верить ей — ей, Линессе, Четвертой Дочери, наименее ценной в своем роду. На краткий миг она позабыла обо всем, что осталось позади: о годах позора, когда она не дотягивала до требований матери и уступала сестрам с братьями.

«Я делаю это», — осознала она. Я нашла свое место. Она вернется к матери с триумфом. Ей даруют почести и удел, приличествующие принцессе. Она станет заступницей рода и чудом эпохи.

«Мы изгоним демона в тот иной мир, откуда он явился!» — провозгласила она толпе. «Мы очистим ваши дома от скверны! За Ватачу и Ордский лес, за Ланнесит и весь мир!»

Народ взревел от восторга. Ей рукоплескали столь неистово, что Джеревесса, Третья Дочь, бросила на нее встревоженный взгляд — уж не замышляет ли гостья скорую смену правящего дома в городе? И хоть у Лин не было таких планов, признание пьянило.

Сам Ниргот безмолвствовал, и его прищуренные глаза не выдавали ни малейшего намека на то, что он мог думать или чувствовать. Он просто тенью следовал за ней до самого дворца Ватачи, в покои, что отвела им Джеревесса. Было решено, что завтра они выступят к землям демона, и Лин попросила разыскать преступника Аллверита: несмотря на клеймо, его знания могли пригодиться.

Лишь когда за ними захлопнулись тяжелые двери, Эша обронила: «Ты, пожалуй, переборщила».

«Это было то, что они хотели услышать», — небрежно ответила Лин.

«Желание и необходимость — дальние родственники», — процитировала Эша.

«Что, — раздался суровый голос Ниргота Старшего, — это сейчас было?»

Лин вздрогнула. Опьяненная собственными речами, она почти позабыла, что перед ней живое, мыслящее существо, а не легендарное оружие, которое она должна обнажить. Его лицо было… неподвижным, даже более, чем обычно, словно оно превратилось в маску, вырезанную из желтоватого дерева.

Она издала вопросительный звук, внезапно растерявшись, не понимая, к чему он клонит.

«Ты хоть понимаешь, что наобещала этим людям?» — спросил ее волшебник.

Все еще не улавливая сути, она упрямо расправила плечи. Пожалуй, это было очередное испытание — из тех, что вечно устраивают волшебники. «Вы обещали мне свою помощь, согласно вашему договору, заключенному с моей кровью. Я рассказала вам о демоне, и вы пришли со мной сюда, чтобы победить его. И мы победим. Ваша магия победит его, Ниргот Старший, и тогда все будет хорошо, и все будут спасены». Она уже почти заставила себя выговорить его настоящее имя, назвать его «Ниром», будто они были старыми боевыми товарищами или кем-то большим, но в последний миг мужество изменило ей.

Колдун созерцал ее так долго, что пауза стала невыносимо тягостной. Лин внутренне подобралась. Я, конечно, забыла о цене. Вот и настал этот момент. Однако то, что он произнес следом, настолько шло вразрез с ее ожиданиями, что принцесса покачнулась, точно человек, со всей дури толкнувший уже открытую дверь. Никаких требований плоти или верности — лишь короткое:

«Магии не существует».

Они с Эшей дружно вытаращили на него глаза, и в конце концов Эша обронила:

«Ниргот Старший, мы своими глазами видели, как вы обрекли человека на бесплодие и подчинили летающее чудище одними лишь словами».

Колдун перевел взгляд с одной на другую. «То, что ты им рассказала, несправедливо и не соответствует действительности. В мире нет такой магии, которая способна вершить подобные вещи. Пока все ограничивалось твоими байками да походами, я помалкивал. В конце концов, это и есть моя обязанность. Я должен позволять вам, людям, следовать своим традициям и верованиям, а сам просто записывать все это. Но эти люди в отчаянии». Его голос звучал ужасно монотонно, и это полное отсутствие чувств пугало до крика. Ей чудилось, будто со дна поднимается нечто исполинское и погребенное — словно морской змей, готовый вот-вот переломить рыбацкую лодку пополам. «Они голодны, больны, ранены, лишены крова. А ты скормила им ложную надежду, прикрывшись очередной сказкой про волшебство. Нет никакой магии».

«Я…» — она попыталась улыбнуться. «Ниргот Старший, вы испытываете меня. Я верю в вас. Вы сможете победить демона».

Она увидела тот самый момент, когда что-то внутри него с треском надломилось, и вся его самообладание просто отлетело в сторону. «Нет!» — рявкнул он, от него буквально разило чистым разочарованием. «Нет никакой магии, глупая девчонка. Нет никаких демонов. Есть только законы, по которым устроен мир. Я принадлежу к народу, который понимает этот мир, и поэтому мы можем делать с ним то, что тебе недоступно. Я знаю древние заклинания, позволяющие повелевать слугами и работниками древних времен, вроде тех, что откопал тот умный дурак Ульмот. У меня есть предметы силы, способные наказать моих врагов и защитить меня. Магии не существует. Я не маг, а волшебник». Он поморщился. «Не волшебник, а чародей, маг. А…» И он произнес слово, которого она никогда не слышала, резкое и чуждое на слух, вызывающее беспокойство, словно металл, коснувшийся зуба. А затем последовала тирада — целое предложение из тех же слов, брошенное вверх, мимо потолка, в безразличное небо. Проклятие волшебника.

Она и Эша ждали превращений, бедствий, ужасов. Но, по всей видимости, каково бы ни было это проклятие, оно обрушится на них позже, не сейчас. Сейчас же Ниргот Старший просто буравил ее взглядом. Руки его скрючились, точно кошмарные когти, квадратные белые зубы обнажились, а глаза едва не вылезали из орбит.

«Нет никакой магии. Мне плевать на правила. Плевать на то, что мне дозволено говорить, а что нет. Я не позволю тебе прикрываться моим именем, чтобы лгать всей этой толпе на улице. Я понятия не имею, что за демон там у них объявился, знаю лишь одно — демонов не бывает. Насколько мне известно, это может быть какой-то естественный процесс этого мира, то, что случается раз в тысячу лет, и на что я никак не могу повлиять. Что-то, что просто происходит, вот только теперь оно происходит там, где у него на пути встали люди. И если это так, я бессилен. Думаю, я в любом случае бессилен. Я не волшебник, я…» — он сник, на мгновение став самым несчастным существом, которое она когда-либо видела, — не Старший волшебник, а какое-то уродливый выродок из бродячего балагана. Затем ярость вернулась без предупреждения, и он с такой силой врезал кулаками в стену, что оставил кровавые полосы там, где кожа на костяшках содралась. Лин вздрогнула, услышав в наступившей тишине собственный писк. Но Эша лишь указала на руки Нира, где кожа на глазах стягивалась, рваные края ползли навстречу друг другу, не оставляя ни следа, ни шрама.

«Это не магия», — настаивал он, вопреки всякой логике. «Я просто такой. Я просто принадлежу к народу, который понимает, как устроен мир».

«Ниргот Старший», — медленно произнесла Эша. «Разве не в этом заключается магия? Каждый мудрец, каждый ученый, которого я встречала и кто претендовал на звание мага, именно этим и занимался. Они стремились понять, как устроен мир, чтобы управлять им и подчинять его себе. Вот что такое магия».

«Нет!» — настаивал он. «Лопата — не магия, пусть она и копает землю лучше твоих пальцев! Железо — не магия, хоть для его ковки и нужно мастерство кузнеца. Это просто знание». Он резко прижал ладони к лицу. «Нет, нет, я уже... Меня не должно здесь быть. Мне не следовало вмешиваться. С Ульмотом все было иначе. Это не мое дело. Я... поступаю неправильно».

«Ниргот Старший, великий волшебник, прошу вас», — поспешно сказала Лин. «Во имя вашей клятвы Астрессе, некогда регентше, вы нужны здесь. Это ваш долг».

«Мой долг — позволить вам всем умереть», — вымолвил он, даже без злобы, но с ужасающей, вековой скорбью. «Мне следовало просто уйти, позволить этому случиться и записать это предание для тех, кто придет после — если вообще кто-то придет. Меня здесь быть не должно. Я не часть ваших историй».

«Но Ульмот…»

«Ульмот был другим», — возразил он, но тут же поправился: «Хотя нет, Ульмот не был другим. Я внушил себе, будто это мое дело, будто он нарушает естественный ход вещей здесь, потому что воскресил древних рабочих, чтобы те сеяли беспорядки. Но весь ваш мир построен на спинах тех самых рабочих. С чего бы его деяниям быть более или менее противоестественными, чем то, что ваши люди носятся тут с мечами и королевствами? Вся суть нашего прихода сюда была ложью. Естественного состояния не существует. Вы — колония». Теперь он погрузился в иное отчаяние — в объятия того самого зверя, с которым боролся в лесу, зверя внутри себя.

Лин переглянулась с Эшей. «Я вас не понимаю», — тихо прошептала она, а затем добавила: «Нир», потому что, когда он был слаб и несчастен, это казалось проще произнести.

«Что ж, тогда я вам расскажу». Он вскинул голову, и его улыбка вышла жуткой, хрупкой. «Садитесь и слушайте, дети. Я поведаю вам истинную историю вашего народа и вашего мира, и нарушу каждый закон моего племени. Мне уже наплевать. Просто слушайте».