Эша Вольная Марка — удивительный случай. Ее народ рыболюдей возник в результате биомодификаций первого поколения колонистов. В исходных отчетах, что я видел, нет ни слова о том, что этот признак планировалось сделать наследуемым, но кто-то явно рассудил, что возможность дышать и видеть под водой стоит затраченных ресурсов. Легкие Эши способны переключаться на высокоэффективный режим, позволяющий извлекать скудный объем кислорода, растворенного в воде. К тому же она значительно бледнее большинства здешних аборигенов, и, полагаю, расплачивается за это солнечными ожогами и проблемами с кожей. С точки зрения моей собственной области знаний, рыболюди представляют собой автономную этническую группу, которая по своему усмотрению пересекает государственные границы, используя водные пути, и не присягает ни одному правительству. Это позволяет им играть полезную роль в качестве торговцев, гонцов и посланников, а также, как я подозреваю, заниматься шпионажем и контрабандой. От гонений их защищает то, что изрядная доля торговых маршрутов завязана исключительно на их флотилии. Любое государство, решившееся на массовые репрессии против них, быстро окажется без товаров и средств.

Такое происхождение, сопряженная с ним свобода перемещения и опыт бесчисленных актов мелкой дипломатии как раз и породили кого-то вроде Эши. По ее собственным словам, она всю жизнь провела в странствиях, вдали от своего народа и их рек. Она явно прирожденный лингвист: то и дело пытается выудить из меня крупицы моей родной речи, выискивая сходства со здешней сетью языков. Сходства эти ограничиваются лишь самыми базовыми, общечеловеческими словами, но они есть, и она достаточно сообразительна, чтобы их подмечать. Она очень умна и хорошо знает местность, по которой мы путешествуем, пусть даже знала ее еще до прихода этого «демона». Лин наняла ее не только в качестве проводника, но и в качестве спутницы. Я бы сказал «наставницы», но, судя по моим отношениям с Астрессой, женщины из правящих, воинственных и кочевых сословий, как правило, лучше обучены боевым искусствам, чем их мужчины. Крестьянки и ремесленницы, насколько я помню, меньше рискуют, но высшие сословия традиционно расточительно расходуют жизнь своих женщин, зачастую принимая в свои рода приемных наследников, чтобы восполнить потери. Это приводит к социально мобильному обществу, где возвышение одаренного простолюдина вроде Эши ни у кого не вызывает недоумения.

Мы уже три дня как ушли от реки, и между нами царит неловкость — именно поэтому я столько времени провожу за обновлением своих профессиональных заметок. Лин, возможно, до сих пор переживает из-за своей вспышки гнева точно так же, как я бы мучился из-за собственной черствости, если бы позволил СДП вырваться из-под контроля хотя бы на мгновение с тех пор, как это случилось. Я пытался помириться с ней, но всякий раз, когда я называю ее по имени или обращаюсь к ней, она выставляет собственные щиты, нацепляя выражение лица, которое поначалу я принял за бодрость, но теперь понимаю: оно абсолютно натянутое. Очевидно, я по-прежнему делаю все не так. Я пытался вспомнить, что было иначе с Астрессой, но ответ один — «все», так что это мне не помогает. Вспомнить, что Лин — это не Астресса, достаточно легко в состоянии диссоциативного сознания, но их сходство настолько поразительно, что я боюсь за собственный рассудок, если мне придется снять щит. А мне придется снять его в ближайшее время и погрузиться в свои собственные эмоции, которые, судя по показаниям датчиков, действительно очень негативны и ничуть не посветлели с тех пор, как мы покинули реку.

И я, если честно, не знаю, зачем мы здесь. Действительно ли существует некий зверь? Объявился ли какой-то военачальник — пусть даже в той штуковине, что показала мне Эша, не было ни капли старых колониальных технологий? Или же это некий ритуальный поход, в который меня втянули за компанию, — скажем, младший ребенок доказывает свою состоятельность, разыгрывая по ролям старинную легенду? Быть может, демон живет лишь в ее голове. Но высказать подобное вслух здесь — явное табу.

Мы путешествуем по густому лесу, по тропам, которые видит только Эша. Подозреваю, что нехватка прямого солнечного света лишь усугубляет то общее чувство угнетенности, от которого я отгораживаюсь, не говоря уже о том, что это мешает подзарядке моей одежды и внутренних систем. Мне нужно найти возможность уйти от остальных, пусть даже всего на одну ночь, чтобы я мог отключить СДП. Мое тело работает под воздействием негативной биохимии всех этих предчувствий, а это означает, что образовался значительный дефицит — разрыв между разумом и материей, так сказать. Чем дольше я откладываю восстановление собственного равновесия, тем болезненнее будет откат. Я не могу вечно это откладывать. Я ловлю себя на приступах паники и тревоги, у которых нет видимых причин, ведь импульс, породивший их, пришел и ушел часы или даже дни назад. Они накатывают и парализуют мой разум на целые минуты, и справляться с ними тем труднее, что они лишены контекста. Мне кажется, будто эмоциональные пласты моего разума похожи на подвал, где я запер мертвецов, и когда я приоткрываю дверь... оттуда лавиной валят опарыши и трупные мухи. И все же я обязан ее открыть, потому что засов и петли уже трещат по швам.

«Лин», — произношу я наконец. «Мне нужно…» Я собираюсь солгать ей. «Мне нужно пойти изучить звезды».

Смехотворная выдумка, но она лишь кивает с той же натянутой улыбкой на лице.

«Конечно, Ниргот Старший». Ее взгляд косится в сторону, отыскивая Эшу. «Впереди Ватача, город-государство. Последнее, что мы слышали: регент Элхевесса все еще удерживает там власть, она может даровать нам заступничество или даже предоставить войска. Изучайте звезды сегодня ночью, ищите свои предзнаменования, а завтра к полудню мы доберемся до Ватачи. Вас это устраивает, Ниргот?»

«Нир», — поправляю я ее. «Меня зовут Нир. Нир Иллим Тевич». Это даже не сокращение, но я не понимаю, почему я должен таскать на себе этот суффикс-титул, точно зимнее пальто, когда все остальные свои пальто уже поснимали.

Это натянутое выражение лица на миг искажается и натягивается еще сильнее. Похоже, я опять сказал глупость. Однако я сдерживаю новый всплеск эмоций — разочарование, гнев и печаль, — ни одна из которых на самом деле не имеет отношения к тому, о чем мы говорим. За исключением, пожалуй, того, что я просто хочу, чтобы меня назвали настоящим именем. Хоть один-единственный раз.

* * *

Вечером выясняется, что Эша и впрямь знает здешние места как свои пять пальцев: мы без всяких видимых блужданий выходим на лесную прогалину — первую, что мы встретили. Она создана руками человека — для вырубки леса, производства древесного угля или какого-то другого сельского занятия. Раз уж я заявил, что хочу созерцать звезды, они поверили мне на слово. Я чувствую, как очередной кирпичик вины беззвучно ложится в ту исполинскую башню боли, что вот-вот обрушится на меня: я заставил их работать ради фальшивого предлога.

«Мне нужно побыть здесь одному в научных целях», — объясняю я им. «Возвращайтесь ко мне после рассвета».

Они обмениваются взглядами, и я не могу расшифровать этот безмолвный диалог.

Лин произносит: «А если зверь настигнет вас?»

Я теряюсь. «Ваш демон?»

«Ваш зверь, который следует за вами». Она хмурится, и слова ее звучат так, словно она цитирует заученный текст. «О котором вы говорили».

Довольно долгое время я абсолютно не понимаю, о чем она говорит У меня в голове пусто, и мы с ней просто смотрим друг на друга. Затем подключаются мои лингвистические системы поддержки, и до меня наконец доходит, что она имеет в виду.

«Именно поэтому я должен остаться один сегодня ночью», — объясняю я им. «Мне нужно встретить эти напасти лицом к лицу, пока они не набрали полную силу».

Я пытаюсь вспомнить свои точные слова, сказанные ей прежде, и теперь уже не уверен, верит ли она в существование буквального, осязаемого зверя, точь-в-точь как я не уверен, реален ли ее «демон» или это лишь символ. Мне хочется усадить ее и все растолковать, но усилия, необходимые для этого, кажутся непреодолимыми, и я начинаю понимать, что мое понимание как здешнего языка, так и культуры попросту никуда не годится — несмотря на столетия сбора информации.

Тем не менее они оставляют меня на прогалине. По крайней мере, я знаю, что мои защитные системы с лихвой перекроют любую попытку реального зверя сунуться сюда. Так считает мой диссоциированный интеллектуальный разум с его хваленой объективностью.

Я устраиваюсь в самом сердце поляны, на стволе поваленного дерева, которое сочли, надо полагать, непригодным для лесопилки, и отключаю СДП.

Что ж, все не так уж и плохо. Я могу сидеть здесь и рассуждать обо всем этом вполне философски. В конце концов, это ведь приключение, верно? Более того, несмотря на риск культурного загрязнения — а это правило номер один в справочнике по надлежащей антропологической практике, под которым каждый из нас обязан был подписаться, — я узнаю о своих объектах исследования куда больше, чем из любого количества тайных записей с дронов и подслушивания. Когда я вернусь на аванпост, у меня будет готов колоссальный отчет. Я смогу проводить счастливые часы за перечитыванием всех своих прошлых трудов и разносить их в пух и прах перед моим академическим сообществом, состоящим из одного меня. Ведь что еще у меня осталось, если говорить начистоту? Когда все это кончится, что ждет меня, кроме эха в стенах башни, треска помех в замолчавшем навек эфире, холодной анабиозной капсулы и грядущих веков?

Сатлер, Бенноу и Поршай отправились домой, когда их отозвали, но мы все твердили друг другу, что это временно. Я помню, в каком мы все были восторге от того, как продвигается здесь работа. Лучше оставить кого-то одного собирать данные, чтобы мы все могли с головой уйти в исследования, когда они вернутся. Я более чем охотно вызвался добровольцем. У меня был анабиоз, был спутник, и все это планировалось ненадолго. Несколько пробуждений и погружений в сон для меня — и несколько поколений для местных. Но местные умирают, и это тоже всего лишь часть исследования. Мы можем наблюдать за тем, как они провожают своих покойников, и писать блестящие короткие диссертации о том, что, по нашему мнению, это значит, но так никогда и не узнать истинного смысла и того, что они при этом чувствуют. Потому что антропология существует не для этого. Она существует не для того, чтобы познать, каково это — жить уроженцем Софоса-4 или любой другой затерянной человеческой колонии, выброшенной в холодную бездну космоса отчаянно оптимистичным человечеством. Нет, она для того, чтобы писать сухие академические статьи — с включенной СДП ради максимальной объективности — о возможных значениях стилизованных красных ликов, которые они малюют на погребальных урнах. Я расписал семнадцать различных культурных путей, которыми мог развиваться этот образ, и большинство из них брали за основу логотип одного из древних колониальных подрядчиков, который имеет отчетливое сходство с этим надгробным знаком. Как производитель одежды превратился в предвестника смерти? Хм, да, с академической точки зрения все это безумно занимательно. И, разумеется, единственное, чего мне категорически нельзя было делать — это пойти и спросить у местных, потому что откуда им, туземцам, вообще знать такие вещи? И я написал целые тома ерунды, а теперь могу оглянуться на это с совершенно иной объективностью и заявить в качестве официального итога всей моей научной деятельности, что все это — полная, блядь, чушь. Скорее всего, это не представляло бы никакого интереса или ценности ни для кого, даже вернись остальные назад, даже не заглохни чертова связь в этом гребаном молчании, чтобы не заговорить больше никогда. Но теперь, теперь-то какой прок во всем, что я сделал, и какой прок во всем, что я из себя представляю, если никто за мной не вернется и если ничто из того, чем я владею, не имеет ни малейшего значения ни для одного живого человека на этой планете.

Они думают, что я волшебник.

Они думают, что я, блядь, волшебник. Вот кто я для них: какой-то чудной рогатый гоблин из иных времен, наделенный магической силой. И у меня буквально нет слов, чтобы объяснить им, что это не так. Я говорю «ученый», «исследователь», но, когда я изъясняюсь с ними на их наречии, оба этих слова для них — синонимы «колдуна». Я прямо вижу, как стою перед Лин и пытаюсь втолковать: «Я не волшебник; я волшебник, ну или в лучшем случае, волшебник». Это ни разу не смешно. Я прожил долгую, бесконечно долгую жизнь, и она оказалась пустой, а теперь я ввязался в ебаный квест с парой девиц, которые не имеют ни малейшего понятия о таких вещах, как микробы, термоядерный синтез или антропологическая теория ценностей.

И ведь чисто интеллектуально я вполне способен согласиться: да, вся эта сокрушительная волна чернейшего негатива вызвана вовсе не теми причинами, к которым я пытаюсь ее привязать. Все это — лишь порождение моей биохимии. Оно зреет в ретикулярной формации, в печени, в кишках, а затем вырывается на волю и бродит по моему телу безликим зверем, пока не добирается до когнитивных центров. А те испуганно озираются по сторонам в поисках «тревоги дня» и нацепляют на зверя первую попавшуюся маску. Я прекрасно знаю: пусть у меня и есть реальные проблемы в этом мире, вовсе не они виной тому, что я чувствую внутри себя. Не они породили эту давящую тяжесть, эти внезапные приступы сковывающего страха, эту дрожь, этот выворачивающий наизнанку головокружительный ужас, от которого я сгибаюсь пополам. Эти чувства просто вербуют случайных союзников из моего рационального разума, словно беснующаяся толпа, которая возносит сиюминутного демагога, чтобы мгновение спустя швырнуть его на плаху ради кого-то более убедительного. Даже находясь во власти этих чувств, я все еще могу признать очевидное — но легче от этого не становится. «Познай себя», — писал мудрец. Ну вот я знаю себя, лучше любого другого, и что с того? Это знание не дает мне никакой власти над собой.

Я уже совершил мысленную экскурсию по всему межпланетному пространству — излюбленный маршрут, когда я лихорадочно ищу причины, почему же мне так хреново. Это оставляет меня выпотрошенным, без единой капли сил. Я уже сполз с бревна и лежу на боку на земле, свернувшись калачиком. Мне всегда было плевать на религию — если не считать ее объектом изучения у других, — но в самых глубоких колодцах отчаяния я неизменно нахожу Бога и молю о помощи. Потому что только всемогущая сила извне способна сдвинуть этот надгробный камень, который меня придавил. Но Бог просто уходит прочь, его одинокие шаги затихают где-то в недрах коллективного бессознательного. Ему плевать. Да и с какой стати? Мне бы на его месте тоже было плевать.

На короткий миг я почти смиряюсь со всем этим, наступает хрупкая передышка, и в этот момент мне, пожалуй, следовало бы вернуть защиту СДП. Вот только проблема в том, что я этого не хочу. Казалось бы, выбор очевиден. Подумать только, с чего бы мне вообще отключать эту чертову штуку? Но в нее вшиты предохранители, которые начинают действовать тебе на нервы, если ты долго не выпускаешь пар. Так что рано или поздно приходится делать то, чем я занят сейчас, да я и так слишком затянул. Самое парадоксальное во всем этом то, что раз уж я такое ничтожество, то, оказавшись на самом дне, какая-то часть меня попросту не желает карабкаться наверх. Да, здесь, внизу, беспросветно паршиво, но в то же время никто ничего от меня не требует — даже я сам. Стоит мне снова включить СДП, подняться и вернуться к Лин и Эше, как мне придется что-то делать. Придется выполнять свою проклятую, убогую, бессмысленную работу, тащиться с ними в этот дурацкий, пустой поход, и каждая секунда будет неловкой, натянутой и фальшивой.

Потому что Астресса мертва, и все уже совсем не так. О, вот и свежий кирпичик в мою башню самобичевания. Регент Астресса, которая была яростной, смелой и прекрасной, которая заняла всего один короткий месяц моей жизни и озарила его, мертва, давно мертва, умерла, пока я спал. А затем умерли ее дети, а затем состарились и их потомки. И умом-то я понимаю, что когда я был с ней, меня терзали ровно те же самые проблемы. Но в предательском свете ностальгии она сияет, точно солнце. Солнце, чью память мое сознание чтит теперь лишь одним способом — сокрушаясь о том, какая же вокруг наступила кромешная тьма, стоило ей зайти.

И тут же подает голос хор мелких упреков. О том, что Астресса также была источником моих самых грубых профессиональных проступков. О том, что меня взгрели бы по первое число, предстань я перед комиссией Корпуса реши они вернуться и проверить, как у меня дела. Но ведь никто не вернется, никто не проверит, и вообще... И все же даже не эти будничные невзгоды ранят меня сильнее всего. Меня ранит то, что она мертва. И мне никогда не вернуть те дни, когда я совершал глупые, несусветные глупости, непозволительные для серьезного ученого, и скакал на войну бок о бок с воительницей-королевой, которую я — вопреки абсурдной разнице в возрасте, культуре и генетическом коде — любил.

Это ломает меня, а быть может, ломает мою депрессию, или нас обоих. Внезапно подступают рыдания, и вот я уже просто лежу на лесной прогалине в мире, где люди позабыли все, что когда-то знали о космических путешествиях, и реву в три ручья, точно ребенок, из-за женщины, которую знал ничтожно мало — крошечный миг по сравнению со всей моей прожитой жизнью, словно ее и не было никогда.

Это приносит очищение; это опустошает. И я наконец засыпаю, когда мои демоны уматываются так же сильно, как и их добыча.

Утром я обнаруживаю, что укрыт одеялом. Будь я способен пробиться сквозь тучи в своей голове, то бы, наверное, истолковал это в позитивном ключе, но вместо этого я лишь понимаю: Лин и Эша наблюдали за мной. Должно быть, они караулили с клинками в руках, готовые дать отпор реальному зверю, которого можно одолеть в бою. Вместо сражения они увидели, как их хваленый волшебник плачет и дрожит, как ребенок, и это еще одна причина, из-за которой мне становится физически тошно.

Я долго лежу в блеклых лучах солнца на сырой земле, борясь с собой: включать ли СДП? Принять это решение — все равно что взобраться на непреодолимую гору. Куда проще позволить черным мыслям и дальше хозяйничать здесь, оставаясь забитым в самый дальний чулан собственного разума.

Но в конце концов я каким-то чудом отдаю команду, которая как раз для таких случаев и была спроектирована максимально простой. И — вуаля, теперь я готов встретить новый день, премного благодарен. Поднимаюсь, чувствуя, как одежда уже сама себя сушит. Теперь нам предстоит отправиться в очередное поселение, причем на сей раз — в официальном статусе охотников на демонов, чтобы встретиться с местными властями. А я буду держаться позади, делать пометки, и все это пойдет в отчеты. Отлично. Да.

Датчики показывают, что ночная буря не сильно пошатнула мое эмоциональное равновесие — вечная беда с подобными вещами. В конце концов, депрессия — это игра не с нулевой суммой. Но по крайней мере сейчас я снова могу функционировать, а утечка эмоций через фильтры будет минимальной. Буду просто держать себя в руках и избегать ненужных потрясений.

Я возвращаюсь к Лин и Эше в их лагерь. Они смотрят на меня, и я сканирую их лица в поисках жалости или отвращения, просто чтобы сразу с этим покончить. Вместо этого они выглядят странно впечатленными, и я понимаю, что наткнулся на очередное белое пятно в своем понимании местной культуры. Их культура не отличается явной эмоциональностью. Здесь царят строгие правила касательно близости и этикета. Что означает для взрослого человека столь сокрушительный эмоциональный срыв? Что это значит, когда взрослый обладает таким причудливым статусом, как мой? Я понятия не имею, но, судя по всему, это… в некотором роде достойно уважения. Возможно, подобная роскошь дозволена лишь определенным социальным ролям — либо власть имущим, либо законченным чужакам. А может, во мне видят своего рода громоотвод для истерик, благодаря которому остальные могут сохранять лицо.

* * *

У Ватачи деревянные стены; город построили на холме, давно очищенном от деревьев, откуда открывался лучший вид на окрестности — насколько это вообще возможно в краю, где все сокрыто лесной чащей. Город-крепость рассчитан примерно на тысячу жителей. Население в этих крошечных лесных уделах небольшое, а пашенное земледелие отсутствует вовсе.

Вместо этого они возделывают саму чащу, отчего четкую грань между природой и творением человеческих рук разглядеть порой непросто. Холм так и кишит палатками и наспех сколоченными навесами — явное свидетельство массового исхода населения, будь то из-за демона или по иной причине. Я все еще задаюсь вопросом, не наделяют ли они человеческими чертами некое природное явление: повальный мор, болезнь урожая или даже политический раскол. Из-за того, как устроены их языки с их обилием смысловых оговорок, мне трудно отличать метафоры от буквальных отчетов. В их речи ничто и никогда не бывает просто самим собой.

Благодаря знакам отличия Лин нас впускают. За стенами города царит столпотворение, и вооруженным женщинам, встретившим нас у ворот, приходится прокладывать путь через улицы, орудуя локтями и расталкивая толпу. Через какое-то время мне приходится приглушить обонятельные рецепторы, поскольку зловоние от избытка людей и нехватки воды становится невыносимым. Скоро здесь вспыхнет эпидемия, если уже не вспыхнула.

Нас встречает вовсе не регент Элхевесса, а девушка примерно одного возраста с Лин, восседающая на резном деревянном троне, который явно велик для нее. Это Джеревесса, Третья Дочь. Наречие, на котором она изъясняется, родственно языку Лин, но звучит с причудливым акцентом и пестрит заимствованиями из нескольких других языковых групп, так что мне приходится изрядно напрягать извилины ради перевода. Мои внутренние словари изо всех сил пытаются заполнить пробелы, но диалект незнаком, и я вечно отстаю на шаг в этой беседе двух девиц.

Я наблюдаю за Лин: то, что ее встретила эта Третья Дочь, становится для нее тяжелым ударом. Поначалу нам всем показалось, будто Элхевесса просто не восприняла нас всерьез, но нет. Пять дней назад Элхевесса увела отряд воинов на запад, в чащу, дабы сойтись с демоном лицом к лицу. С тех пор от них не было ни весточки.

Лин просто стоит, переваривая новости. Она держится очень прямо, лицо ее абсолютно спокойно. Джеревесса восседает с поистине царственным видом, и ее лик тоже безмятежен. Эша держится чуть поодаль, опустив голову, так что ее лицо — спокойное или нет — скрыто тенью. И вдруг я, словно открыв книгу, подмечаю все те едва уловимые знаки, что выдают бурю их истинных эмоций. Пальцы девочки-королевы сложены домиком и побелели от силы, с которой они давят друг на друга. Кулаки Лин сжаты в узловатые комки с напряжением, которое напрочь отсутствует на ее лице. Мы опоздали всего на несколько дней, и все потеряно. Так вот в чем заключался план, но никто не посоветовался по этому поводу с королевой Ватачи, и теперь нет армии, а есть лишь огромное количество голодных, больных и напуганных людей.

«Но кого же ты привела?» — произносит Джеревесса. «Кто стоит тенью за твоей спиной?»

Сперва мне кажется, что она имеет в виду Эшу, но, конечно же, она говорит обо мне.

Лин приходит в себя при этих словах. У нее нет армии, но у нее есть маг. Она представляет меня Третьей Дочери, и я несколько встревожен тем значением, которое наша хозяйка придает этому заявлению.

«Он может победить демона?»

«Во времена моей прабабушки его силы свергли Ульмота и уничтожили его чудовищных последователей. Он — последний из древнего рода Создателей», — говорит Лин, бросая на меня взгляд, полный такой надежды и благоговения, что я едва не оглядываюсь через плечо, дабы узреть, что за супергероя она там увидела. Мои показатели взлетают: наверное, мне следовало бы быть польщенным, но моя естественная, подавленная реакция на все это — чувство тошноты. Я поднимаю руку, чтобы пресечь дальнейшие разговоры, но уже слишком поздно.

«Это великое дело», — заявляет Джеревесса. «Мой народ уже который день знает лишь поражения».

«Тогда давайте принесем победу», — мгновенно отзывается Лин.

Она прямо-таки сияет, ведь ее наконец-то восприняли всерьез, но единственная причина тому — я, а я вовсе не... я вовсе не...

Я бесстрастен. Я хладнокровен. Какое увлекательное народное суеверие, о да. Отличный материал для сноски, когда я вернусь на аванпост. «Первобытные верования и их деструктивные последствия» — монография Нира Иллима Тевича, антрополога второго класса.