Было очевидно, что толпа в ближайшее время не собиралась расходиться, и поэтому Лин решила взять ситуацию в свои руки. Ей уже пришлось выдать себя, так что теперь на ее шее красовался медный горжет — знак того, что принцесса находится при исполнении королевского поручения. Разумеется, никакого поручения не было и в помине, но это был далеко не первый случай, когда подобные регалии шли в ход не по назначению. Металл холодил кожу и давил на шею; Лин безумно хотелось поскорее от него избавиться.

Однако жители Лодочной Переправы явно считали, что заслужили добрую историю, и Лин рассудила: раз уж ее тайна раскрыта, нужно извлечь из этого выгоду.

«Да, я Четвертая Дочь Королевы, доверенная посланница моей матери в кризисные времена», — провозгласила она, ведь если уж лгать, то по-крупному. «Моя матушка услышала о беде, что зародилась за рекой, в Ордском лесу, и воззвала к древнему договору с Нирготом Старшим, последним из древних магов. Ныне я шествую подле него, дабы встретить демона лицом к лицу и изгнать его обратно в его извращенное царство тьмы!»

Многие из слушателей бежали сюда из-за реки, с земель Орда, и она получила более восторженный отклик, чем ожидала. До дюжины вечно грызущихся лесных княжеств никому и никогда не было дела: они не были ни богаты, ни стратегически важны, да и обычно сами резали друг другу глотки. О том, что королева Ланнесита сделает нечто большее, чем просто нехотя пустит беженцев на свою землю, здешний люд не смел и грезить. И грезить не смел вполне обоснованно, о чем Лин прекрасно знала.

Теперь вести полетят обратно во дворец на крыльях ветра, и матушка «исполнится великого гнева», как поется в балладах, но к тому времени Лин со своими спутниками уже пересечет реку и сойдется с демоном в бою. А если она вернется домой с поверженным исчадием за плечами, это вмиг искупит все грехи — в этом она была уверена твердо.

Окончив речь и отправив Эшу договариваться о переправе, она подошла к волшебнику. Тот сидел на скамье у порога таверны. При ее приближении он вскинул голову и внезапно улыбнулся, отчего девушка прямо-таки оторопела. Она уже успела привыкнуть к его суровому, отрешенному лику — словно ничто в мире смертных не могло по-настоящему тронуть его или вызвать хоть каплю интереса. Теперь же в уголках его рта играла легкая улыбка, и это делало его чуточку моложе и уязвимее.

Они ведь пытались лишить его рогов. Она помнила сказки о волшебных зверях, чьи спиленные рога даровали владельцу чудесные силы или исцеляли от хворей. Судя по всему, подлец-трактирщик уверовал, будто с колдунами это работает точно так же. Сама виновата — нашла для них такое убогое пристанище. Но Лин ведь надеялась проскочить это место без лишнего шума, скрывая свою личность в тени волшебника. Когда все закрутилось, ее на миг затопило жгучее отвращение к собственной наивности и к тому, до чего же бездарно она со всем справляется. А волшебник даже не разгневался. Он принял все это со своим извечным невозмутимым достоинством и даже бровью не повел, узнав, что у нее нет королевского соизволения.

«Вы вынесли им великолепный приговор, Ниргот Старший», — уважительно промолвила она.

Выражение его лица — а у него, оказывается, бывали выражения лица — сделалось странно неуверенным. «Я не понимаю тебя, Четвертая Дочь», — отозвался он. Эта его причудливая привычка бросаться титулами вместо имен заставила ее задуматься: может, ей стоит звать его просто «Волшебник» — бросая это ему в лицо точно оскорбление.

«Когда вы предсказали, что ваши обидчики никогда не смогут родить или зачать детей, и прокляли таверну», — подсказала она. «Вот это и есть настоящая магия». Должно быть, для колдунов подобные вещи — обычное дело, но на нее это произвело глубочайшее впечатление. Пресечь целый род одним лишь словом, на все грядущие поколения вперед — вот она, истинная кара волшебника. Отныне в Лодочной Переправе будут более осторожны со своим гостеприимством.

Ниргот Старший внезапно рассердился. «Нет никакой магии, есть лишь надлежащее применение вселенских сил».

Линесса медленно кивнула. Ей это показалось сугубо ученым определением волшебства, а волшебник тем временем окончательно растерял благодушие. Ей вовсе не хотелось злить его, пусть она и не совсем понимала причин его обиды.

Мгновение спустя к нему вернулось прежнее бесстрастное выражение, безразличное к ней и к ее невежеству. «Прости», — ровно произнес он. «Мне не положено говорить с тобой о таких вещах». И это, конечно, походило на правду. Волшебники ревностно охраняли свои секреты.

В этот момент вернулась Эша. «Лин, все готово к отправлению». Она всунула Лин в руки новый меч взамен семейной реликвии, которую раздробило летающее чудовище. «Перевозчик никак не мог решить: то ли содрать с волшебника двойную плату, то ли везти нас и вовсе даром». Она широко ухмыльнулась. «А еще я раздобыла кое-что особенное вчера вечером. У одного из беженцев был кусочек демона. Я подумала, что Старший мог бы на него взглянуть». Она вопросительно посмотрела на волшебника, когда тот неспешно поднялся со своего места. Как и во всех его движениях, в этом не было ни старости, ни молодости — словно он находился вне времени.

По дороге к пристани Эша приотстала, чтобы поравняться с волшебником, и Лин услышала ее негромкий голос: «Не мне, конечно, давать советы Старшему…»

«Говори», — сказал волшебник.

«Вы ведь не слишком-то часто бывали среди людей за те долгие годы, что прошли со времен Астрессы, бывшей некогда регентом?»

«Это верно».

«Называть кого-то титулом в лицо… это считается невежливым. Линесса, Четвертая Дочь, не скажет этого, но создается впечатление, будто вы считаете ее вещью. Называть меня Вольной Маркой, указывая на меня кому-то другому — это одно. Но бросать мне это в лицо — значит принижать меня. Будто у вас нет времени выделить меня среди прочих, понимаете?»

В этот миг Лин искренне пожалела, что подруга не умеет держать язык за зубами. Волшебник и впрямь замер, уставившись на нее. «Вот оно как? Почему от меня скрывали эту информацию?»

Эша пожала плечами. «Из-за вашего отречения от мира людей, Ниргот Старший. По крайней мере, мне так кажется».

И снова, как и после нападения, Старший ничуть не обиделся. Более того, он, казалось, был искренне рад тому, что узнал что-то новое, и до самого берега шел с еще большей бодростью. Лин предположила, что для колдуна древней расы достаточно редко случается, чтобы его чему-то учили.

Экипаж лодки состоял из трех женщин из племени Эши, которые поклонились Лин с тем выверенным почтением, которое жители Побережья проявляли по отношению к любому номинальному начальнику вне своих рядов — таким, которое балансировало на грани неподчинения. На Старшего они косились с опаской и дружно затаили дыхание, когда тот ступил на борт. Должно быть, ждали, что судно вот-вот обратится живым деревом и пустит побеги или обернется рыбой.

«Странно, что он не может просто пройтись по воде», — шепнула одна из них, явно надеясь, что Старший ее не услышит, но Ниргот повернул голову и живо отозвался: «Полагаю, я мог бы, но это было бы пустой тратой сил». После этого до самого конца переправы все безмолвствовали.

Предмет, который достала Эша, выглядел отвратительно и больше всего напоминал коготь. Это был изогнутый шип длиной около шести дюймов, явно принадлежавший какому-то существу: пятнистый, черно-зеленого цвета, с обломанным концом, покрытый чем-то, похожим на чешуйки. Завернут он был в лоскут былой роскошной ткани, а продавец уверял, будто служил визирем в одном из лесных княжеств. Лин понимала, что заявить можно все что угодно, но ткань и впрямь была превосходной.

Ниргот Старший устроился на дне лодки, расстелив сверток на коленях, и принялся изучать находку, не прикасаясь к ней. Лишь изредка он подносил руки ближе, совершая в воздухе пассы, которые она могла охарактеризовать лишь как мистические жесты. К тому времени как показался противоположный берег, он бережно завернул жуткий сувенир обратно и слегка нахмурился.

«Если бы у меня была помощь моей башни, я, вероятно, смог бы разобраться в этом получше», — сказал он ей. «Однако боюсь, твою подругу обманули. Я не вижу в этой вещи никаких искусственных конструкций. Это не реликвия древних времен, как та, что была у Ульмота. Возможно, ваших людей спугнуло какое-то новое животное». Лин безмолвно проглотила это, пока они сходили на берег. Безмолвно терпела, пока Эша расплачивалась с лодочницами и судно отчаливало. Она даже сдержалась, когда они пробирались сквозь заваленное палатками пространство, которое когда-то было рыночной площадью на ордской стороне реки, отводя глаза от бедственного положения сотен несчастных, что дошли до этого рубежа и здесь застряли. Однако все это время гнев нарастал в ней, и она чувствовала, как с каждой минутой ее самообладание слабеет. Ей хотелось закатить сцену прямо тут, где все эти вынужденные переселенцы могли бы ее услышать. Ей хотелось, чтобы они разделили ее возмущение речами волшебника и примкнули к ее осуждению.

Ниргот Старший явно не замечал ее реакции, и поэтому, когда она наконец не смогла больше сдерживаться — после того как они покинули лагерь и углубились в лес — Лин застала волшебника врасплох, резко обернувшись к нему.

«Нет, я не верю, что всех этих людей изгнали из их домов какие-то звери!» — резко бросила она ему. «И я не верю, Ниргот Старший, что лесные жители, которые всю свою жизнь и жизнь своих предков знали эти земли, не признали бы ни одного зверя в этих лесах, будь то хищник или добыча. Я верю, что там объявился демон, как они и говорят, и что он порабощает разумы, пожирает людей, и против него бессильно обычное оружие. Иначе я бы не рискнула навлечь на себя гнев матери и поставить под угрозу собственную жизнь, отправившись к вашей башне и взывая к договору нашей семьи. Это колдовство, и бороться с ним можно только колдовством! А вовсе не зверь, против которого довольно лука да копья!»

Под конец она сорвалась на крик, но осеклась, ужаснувшись тому, до чего же непозволительно дерзко она только что себя повела. В глубине души ее захлестнула беспросветная тоска: она понимала, что на самом деле кричит на свою мать и ее советников, ведь те твердили точь-в-точь то же самое, что и волшебник. И если вдруг — о, если только они и Ниргот правы, и никакого демона или колдовства нет, — значит, она совершила несусветную глупость и навеки утвердила всех в самом дурном мнении о себе.

На миг на его лице проступило такое выражение... О, что это было за выражение: паника, ужас, боль, обида и страх — все разом смешалось в этих орлиных чертах, и ни одно из этих чувств не приличествовало лику великого мага. Но затем все исчезло без следа, словно ей это померещилось, и к нему вернулся прежний высокомерный, невозмутимый вид. Она замерла, ожидая, что он сейчас просто уйдет, пройдя по воде, как и говорил, или растворившись в воздухе.

«Простите», — прошептала она, и в этот миг перед ним снова стояла нашкодившая маленькая девочка, которой она была когда-то, которая застывала перед грудой разбитых ваз или окон, прекрасно понимая, что ее раскаяние запоздало и ничего уже не исправит. Слова разбились о его непреклонный взгляд, но затем он едва заметно кивнул — так господин принимает покаяние слуги, и Лин рассудила, что иного ей и не причитается.

«Это я должен извиниться, Лин», — сказал он ей. «Это твои ритуалы. Мне не пристало их умалять. Нам следует продолжить охоту на твоего демона».

Линесс замерла, вновь почувствовав себя жутко неловко. Все, что говорил или делал волшебник, вечно выходило каким-то неправильным. Неужто он думает, будто она не понимает, что он просто потакает ей?

«Да», — выдавила она, заставив себя улыбнуться. «Продолжим. И по возможности будем обходить города стороной».