Следующей ночью Ниргот Старший настоял на том, чтобы они нашли поляну, а затем некоторое время безучастно вглядывался в ясное ночное небо, в мерцание звезд, словно покрытых инеем. Сидя незаметно рядом, Линесса заметила, как шевелятся его губы, словно он вел неслышный разговор с невидимым существом. Он закончил внезапно, повернувшись прямо к ней, так что у нее не осталось времени притвориться, будто она занималась чем-то другим, а не наблюдением за ним.

«Я… разговаривал со своим фамильяром, — сказал он ей, — если для тебя что-то значит».

Это было далеко не самое странное, что он когда-либо говорил. Она хорошо знала это слово по дворцу, где им обозначали самых разных прихлебателей, слуг и придворных, которые с почтением кружили вокруг своих господ, словно в танце.

«Еще один «работник»?» Она употребила архаичное слово, которое он выбрал, говоря о чудовище, встреченном ими в горах.

«Хотя иногда также и мой хозяин», — согласился он, и это тоже казалось вполне согласующимся с тем, что она знала о волшебниках из сказок. «Он пролетел над нами, и я видел то, что видел он. Лес скрывает многое, но я видел Фарбуранд, и видел дальше, туда, где находится эта штука, что бы она собой ни представляла. Мой фамильяр различает там какое-то сооружение — наверное, это и видел Аллвер. Теперь со стен Фарбуранда его невозможно не заметить».

«А сам Фарбуранд?»

«Зарос. Не лесом, а… просто. Нам туда лучше не ходить».

«Ваш фамильяр… он может что-нибудь делать, кроме как смотреть?» Ведь сейчас она не собиралась отказываться от любой помощи.

Он моргнул, и она почувствовала, что он озадачен, хотя, если это и было так, недоумение таилось глубоко внутри него, и на его лице проступило лишь слабое любопытство. «Он может многое, но не станет. У меня нет полномочий просто заставить его подчиниться. Существуют правила, определяющие, что он будет делать по моему приказу, а что — по собственному усмотрению. Лин… э-э, Четвертая Дочь, прости меня, но ты воспринимаешь мои слова слишком спокойно. Ты… Прости, ты не можешь понять, что я…» Он нахмурился. «И я, конечно, не должен тебе этого рассказывать». В конце концов, волшебники — существа сдержанные. Возможно, часть его соглашения с фамильяром заключалась в том, что он хранил его секреты.

«Можете ли вы хотя бы сказать мне, что вам сказал демон?» — спросила она. Нападение, заражение Эши — все это кричало громче, чем его недавнее откровение, но у нее было предостаточно времени для раздумий. «Он сказал вам, чего хочет? Есть ли какой-то способ повелевать им или задобрить его?» Она была полна решимости сразиться с демоном, но чем больше она облачалась в доспехи и готовилась бросить вызов, тем меньше верила, что это к чему-то приведет. Запоздалый момент, чтобы начать думать, как ее мать: что грандиозные сказочные жесты, возможно, далеко не самый эффективный способ помочь миру.

Ниргот Старший недоумевающе уставился на нее, но затем, очевидно, понял, что она имеет в виду. «Он говорил», — медленно произнес он. «Я не смог его понять. Что бы он ни сказал мне, это отличалось от того общения, которое он вел со своими частями. Но…» Он покачал головой. «У меня нет нужных слов ни в моем языке, ни в твоем. Он чего-то хочет. Или, по крайней мере, он движим необходимостью что-то делать, возможно, в силу самой своей природы, так же как природа дерева — расти. Не завоевание. Не голод. И не жестокость. У него есть потребность и причина поступать так, как он поступает, и быть таким, какой он есть. Но ни эта потребность, ни эта причина ничего для меня не значили. У меня даже нет для этого слов или понятий».

Эта мысль, казалось, сильно потрясла его, и Лин ощутила, будто сама земля уходит у нее из-под ног. Перед ней был Старший — древний волшебник, который жил в своей неприступной башне с незапамятных времен и вернулся из мертвых. И он боялся — пусть даже больше своего собственного непонимания, чем самого демона.

«Ты употребляешь слово «демон», — произнес он наконец. «Что ты вообще под ним подразумеваешь?»

Лин нахмурилась. Ей казалось совсем не к месту поучать колдуна в подобных вещах. «Ну вы-то наверняка…»

«Ты помнишь того сломанного работника, которого мы встретили в горах?»

«Который все еще идет за вами».

«Я велел ему уснуть, уйти, но та его часть, которая должна повиноваться таким словам, повреждена». Он пожал плечами. «Ты ведь не назвала бы его «демоном»?

«Нет». Это было очевидно для нее, но, судя по всему, не для него.

«А слуги, которых подчинил Ульмот, когда мы с Астрессой выступили против него, — не демоны?»

«Чудовища».

«Совсем другое слово, иное по происхождению», — заметил он, словно про себя. «Так что же такое демон в твоем понимании? Что именно все разглядели в том, с чем мы столкнулись?»

«Что-то извне». Ей казалось, что он испытывает ее. «Что-то, что не является частью нашего мира и желает нам зла».

«Извне», — повторил он, опять скорее себе, чем ей, и указал пальцами на ночное небо. «Там, сверху?»

«Нет, просто извне», — и у Лин возникло странное ощущение, что теперь именно он, Старший, не понимает ее.

* * *

На следующее утро ее разбудил крик Аллвера. Он нес последнюю вахту, и рассвет принес сквозь ветви деревьев нечто большее, чем просто дневной свет.

Лин обнажила меч прежде, чем успела принять осознанное решение, вскочила и направила острие в просветы между деревьями. Ее сны и без того были полны демонической скверны: знакомые лица и места, изуродованные этими чешуйчатыми, покрытыми язвами-глазками наростами. Теперь она ожидала, что со всех сторон на поляну хлынет жуткое воинство сросшихся, изъеденных гнилью, уродливых и неузнаваемых тварей.

Однако гость был всего один, и хотя желанным его назвать было трудно, демоническая порча его не коснулась. Ниргот призвал того самого исполинского летающего слугу.

Первые лучи рассвета коснулись его металлической кожи, когда он тяжело закачался в воздухе, приближаясь к ним. Кольца, служившие ему крыльями, — каждое из которых было настолько широким, что Лин могла бы провалиться сквозь него во весь рост, — с грохотом задевали ветви, поднимая в воздух мелкую пыль. С тех пор, как они видели его в последний раз, он лишился одной ноги, а на его панцире виднелись блестящие шрамы от неизвестных столкновений. Но даже с такого близкого расстояния он по-прежнему выглядел устрашающе. Ниргот стоял перед ним, подняв руку, и его пальцы, казалось, подавали знаки, управляя спуском. Все трое молча наблюдали за ним, оставаясь в тени чудовища, но не поддаваясь страху. Лин подумала о том, что он говорил: это существо — пережиток далекого прошлого. Когда-то оно было слугой мага, а теперь, лишившись хозяина, следовало за Нирготом, надеясь, что тот даст ему наставления.

Он говорил с ним на языке, непонятном никому из них, то и дело отдавая приказы, иногда задавая вопросы. У существа не было собственного голоса, но по поведению волшебника казалось, будто он каким-то образом получает удовлетворительные ответы. Наконец существо неуверенно поднялось в воздух, резко вильнуло в сторону и скрежетнуло по дереву, ободрав верхние слои коры так, что сок брызнул водяной пылью, а затем вернулось ввысь, поднимаясь до тех пор, пока снова не превратилось лишь в силуэт.

«Он будет ждать неподалеку», — сказал Ниргот. «В нем осталось не так много жизни. Его силы иссякли за те века, что он спал. И я боюсь того, что может случиться, если эта зараза способна поразить и его. Лучше пока держать его на расстоянии».

«Но у вас есть план», — закончила за него Лин. Его лицо дрогнуло, и на нем появилась едва заметная улыбка.

«Несколько идей».

«Он сразится за нас с демоном?»

«Давай сначала посмотрим на самого демона».

* * *

По расчетам Аллвера, они должны были увидеть Фарбуранд еще до конца дня, даже несмотря на замедлившийся шаг. Лес вокруг все сильнее поражала демоническая порча, а это означало, что им приходилось делать крюки, чтобы обойти самые густые заросли. Лин ожидала, что по мере продвижения они просто будут сталкиваться со все большим и большим разложением, но порча появлялась пятнами, разбросанными по всему лесу. Целые рощи деревьев обросли плотным слоем чешуи, похожей на листья; они зловеще поблескивали множеством наблюдающих глазков и ощетинивались лениво колышущимися щупальцами. Часто в эту паутину попадали животные, и между ними, ветвями и стволами уже не было четкой границы. Их тела пульсировали и подергивались, впрочем, как и сами деревья. Некоторые очаги заражения находились в постоянном движении: сами стволы деревьев переплетались друг с другом, словно медленные, беспокойные пальцы, а корни вздымались, медленно таща за собой через чащу целые огромные скопления и оставляя позади взрыхленный след опустошения.

Внутри одного такого переплетенного узла деревьев находился человек. Они подошли к нему, привлеченные криками. Она — так предположила Лин — частично находилась между двумя стволами, словно спряталась там до того, как порча овладела ею. Теперь лишь очертания указывали на то, что в этой группе деревьев когда-то укрылось человеческое тело. Сами растения то расходились дальше друг от друга, то сжимались обратно с пугающим ритмом, до боли напоминающим дыхание, и с каждой судорогой человеческий силуэт растягивался до хруста костей. Крик вырывался в момент этого растяжения, исторгаясь из окаймленной чешуей дыры на лишенном иных черт лице.

«Это просто шум», — заверил их Ниргот Старший. «Просто воздух силой выталкивается из легких». Лин не была уверена, говорит ли он так потому, что альтернатива слишком ужасна, чтобы о ней думать.

«Вы не можете использовать свою силу, чтобы спасти ее?» — попыталась узнать она. «Как спасли Эшу».

«Ты видела, что пришлось сделать, чтобы вырезать эту тварь из тела твоей подруги». Ниргот смотрел на кричащее существо с той пугающей бесстрастностью, которой она горько завидовала в такие моменты. «Ты видела тех, кто напал на нас в Бирчари. Можешь представить, что останется, когда ты вырежешь всю эту зараженную плоть?» Он нахмурился и наклонился так близко к деревьям, что Лин испугалась за него. «Я слышу голос демона», — произнес он. «Я слышу его в момент его появления, словно эхо в пещере, но не сам его первоначальный голос. Он доносится из неведомого мне направления…»

«Точно так же, как вы разговаривали со своим фамильяром», — заметила она.

Ниргот покачал головой. «Нет. Тому… есть весьма простое объяснение, если только знать секрет. Но этому у меня объяснения нет. Все должно быть так, как ты говоришь, неким схожим искажением мироустройства, но… я не могу этого объяснить». И это, как она видела, угнетало его куда сильнее, чем ее саму. Насколько же ужаснее считать себя мудрецом и оставаться в таком же неведении, как тот, кто изначально знает, что он глупец?

Единственным благословением было то, что им почти не попадались свободно движущиеся части армии демона. Те люди и звери, что еще могли ходить, держались, как она догадывалась, на самом краю зоны влияния демона — там, где они могли бродить и разносить скверну дальше. Здесь же все уцелевшее слилось в единую уродливую массу. Они находились в тылу врага.

К самому Фарбуранду они спускаться не стали. Аванпост, крайний предел влияния лесных королевств, был полностью окутан порчей демона, а внутри покосившегося частокола раскачивалось и блеяло какое-то огромное, единое существо. Его раздутая округлая туша виднелась над стеной, занимая почти все пространство. Они поспешно прошли мимо, и на этот раз волшебник не изъявил желания изучить феномен поближе.

Вскоре после этого Аллвер заявил, что уже близко логово демона, и с наступлением вечера они разбили лагерь.

«Если мы разведем костер, он узнает?» — спросила Лин, но у Ниргота не нашлось ответа. Весь день он был молчалив, глубоко уйдя в себя. Сейчас он смог лишь выдавить: «Не знаю. Я ничего не могу сказать об этом. Я не знаю, почему я не знаю». И затем, едва она стала отходить с твердым намерением пережить холодную ночь как получится, он перехватил ее запястье.

Она замерла. Вот и настал момент? Он требует от меня какой-то платы, иначе оставит нас здесь? Но он не смотрел на нее; его пальцы, казалось, действовали по собственной воле.

«Мне понадобится время сегодня ночью», — неловко произнес он. «Но я не могу просто уйти и обустроить собственный лагерь в стороне отсюда. Мне нужно встретиться лицом к лицу с врагами, что таятся во мне самом, как и прежде. И мне страшно, Лин. Линесса. Из-за того, что мы увидели, и из-за моего собственного невежества. Я должен повелевать любыми странностями этого мира, ведь мой народ знает тайны вселенной. Мы путешествуем по ночному небу, создаем артефакты силы и меняем собственные тела, чтобы больше не зависеть от человеческих слабостей. И все же я в этом лесу с тобой, и тьма между деревьями пугает меня ничуть не меньше». Его голос звучал монотонно, этот бесстрастный тон отчаянно спорил с самими словами, которые он произносил.

«Что вам нужно, Старший?» — спросила она его. «Что я могу сделать?» Вот оно. И у меня не будет выбора, кроме как заплатить его цену.

Но он лишь ответил: «Я не знаю. С Астрессой все было иначе. Я собираюсь начать чувствовать, Лин. И это будет больно. И я захочу все бросить. Мне не захочется ничего делать. А если станет совсем плохо, я, возможно, просто захочу умереть. И я могу говорить тебе все это только потому, что моя защита еще держится. Прямо сейчас я могу рассуждать об этих вещах совершенно отстраненно. Но час расплаты настал. Мне от него не скрыться, а завтра нужно будет мыслить ясно».

Лин подумала о чувствах, об их хороших и плохих сторонах. «Сегодня вечером у нас не будет костра, — сказала она, — но у нас будет то, что дарит свет костра, когда друзья собираются вместе в трудную минуту. И, возможно, это поможет вам почувствовать что-то другое, что-то лучшее».

Он безучастно уставился на нее, а она пошла поговорить с остальными.

Позже она уловила момент, когда он ослабил свой железный самоконтроль: никакого громкого взрыва эмоций, никаких проклятий в адрес небес — он просто ссутулился, уходя в себя, и его голова поникла. Она поняла, что он изо всех сил старался это скрыть, ведь стыд — это тоже чувство. Поэтому, когда она заговорила, то обратилась не к нему, а к Эше и Аллверу, и то, что она рассказала, было сказкой.

Лин выросла на сказках. Она ввязалась во все это, взвалив на свои плечи этот добровольный долг, именно из-за них. Когда появляется нечто подобное этому демону, принцесса крови должна выступить вперед, чтобы сразиться с ним. Так устроен этот мир. И она поведала такую сказку — о какой-то принцессе зари веков и иной угрозе, которую встретили сталью, отважными речами и непокорным духом. Она постаралась исполнить ее как можно лучше, вспоминая, какие чувства вызывали у нее эти истории, когда она сидела у ног матери, будучи еще слишком маленькой и наивной.

Затем инициативу перехватила Эша, рассказав одну из запутанных прибрежных сказок, где истории крылись внутри других историй, полных унижения для гордецов и удачи для хитрецов. Аллвер начал с того, что поначалу казалось притчей о трех братьях, но затем вылилось в потрясающе непристойный анекдот, какой дома никто и никогда не осмелился бы рассказать Четвертой Дочери. Потом снова наступил черед Лин, и она вызвала к жизни еще одно предание о героях из какой-то стертой временем минувшей эпохи, когда другой демон явился извне, чтобы столкнуться с мужеством, клинками и разгадыванием загадок. Так они и шли по кругу там, где должен был гореть костер, а Лин украдкой поглядывала на ссутулившегося волшебника, пытаясь понять, возымело ли все это желаемый эффект. Он не смеялся над шуткой или забавными поворотами в рассказе Эши. Казалось, он не воодушевился и ее собственными вдохновляющими речами о героях. И все же она чувствовала, что он слушает.

А потом, когда ее очередь наступила в третий раз, она набралась смелости, протянула руку и коснулась его руки, наклонив голову в приглашающем жесте.

«Что ж, ладно». Его голос звучал медленно и мрачно, но все эти истории, тем не менее, зацепили что-то глубоко внутри него и вытащили это на поверхность. «Я расскажу историю о волшебнике».

Прежде он говорил ей много такого, понимания чего явно от нее не ожидал, но для нее все было совершенно понятно. Разговоры о древних, о магических слугах-работниках и духах-фамильярах — все это идеально укладывалось в ее собственные сказки и представления о мире. Его нынешняя история была иной. Лин едва могла за ней уследить; он рассказывал плохо, ведь быть волшебником — вовсе не то же самое, что быть бардом, да и на ком ему было практиковаться в этом искусстве в своей башне? Он возвращался назад, повторялся, вносил исправления, противоречил сам себе и делал такие скачки в логике, что никто не мог толком за ним уследить. И все же суть до нее дошла: жил-был волшебник, но этот волшебник был всего лишь человеком. Он явился из иного мира волшебников — того самого, откуда давным-давно начали свой путь ее предки. Он пришел в свою башню — на свой аванпост, как он его называл, — чтобы наблюдать и изучать, а не вмешиваться. Но затем остальные древние ушли, вернулись в свой иной мир и закрыли за собой двери, и он перестал слышать их голоса в ночном небе. Его терзал страх, что весь его род, каждый до единого, встретил какую-то мрачную судьбу. Искусство путешествовать по небесным рекам было утрачено множество смертных жизней назад. Он остался последним.

Она и раньше знала, что он последний из Старших, но никогда не задумывалась, что именно это значит. Как ужасно осознавать, что ты — последний из чего-либо.

Но к концу повествования часть этого бремени его отпустила. По положению его тела было видно, что зверь все еще нависает над ним, но, возможно, его удалось отогнать на шаг-другой. Лин взяла его за руку, Эша перехватила вторую, и после неловкой паузы Аллвер замкнул этот круг.

«Расскажи мне об Астрессе и Ульмоте», — попросил Ниргот почти как ребенок перед сном. «Расскажи мне так, как знаешь ты. Расскажи, какими мы были».

И Лин отыскала в себе последнюю сказку. Она во всех красках воссоздала деяния своей славной прародительницы и поведала волшебнику, каким его помнят: Нирготом Старшим, грозным, мудрым и могущественным, чья магия превратила разрушительных чудовищ Ульмота в обычные статуи, чтобы Астресса могла сойтись с военачальником лицом к лицу, клинок к клинку, и сразить его.

В конце он улыбался, и по его щекам текли слезы. «Все было не так», — произнес он. «Не совсем так. Но твоя версия лучше. Продолжай рассказывать ее именно так». А затем, после долгого пристального взгляда, добавил: «Ты не Астресса».

Она вздрогнула, но он сказал это без упрека.

«Я должен помнить об этом. Ты так на нее похожа, но ты — это не она». А потом, когда ей показалось, что он уже все сказал: «Я любил ее так сильно, как только способен любить что-либо в этой жизни. Что, впрочем, не так уж и много. И ты не она, но ради нашего уговора я уничтожу этого демона для тебя, если смогу».