По подсчетам Аллвера, мы находимся в часе ходьбы от логова демона. Полагаю, пришло время мне оправдать свое звание волшебника.

Прежде всего я запускаю свой дрон: эта штука размером с насекомое не рассчитана на длительную работу, но я собираюсь вести всю эту операцию дистанционно, и дрон должен будет служить мне глазами. Ориентируясь по спутниковой карте и показаниям Аллвера, я направляю его к месту обитания демона, гадая, что же мне предстоит увидеть.

Это не дом. А дальше я почти сразу вступаю на зыбкую почву догадок.

Настоящий очаг заражения здесь оказывается на удивление локальным, не более полукилометра в поперечнике. На окраинах скверна идет тонким слоем, ближе к середине сгущается в плотное, буйное кольцо наростов, а к центру снова выравнивается. Впрочем, я уже понял, что «демон» захватывает территорию вовсе не ради самой земли.

В центре находится нечто, что несовершенные сенсоры дрона определяют то ли как место крушения, то ли как иную форму вторжения. Поверхность земли волнистая и деформированная, а в самом ее сердце что-то выросло. Это не просто какая-то ранее существовавшая структура, покрытая тем растительным покровом, который мы видели в других местах. Это новое извержение — целая батарея переплетающихся щупалец или кабелей, толщиной превышающих человеческое тело, завязанных узлами и спутанных друг с другом так, что мой разум настаивает на том, что это не случайность, хотя никакого рационального узора не просматривается. Вся эта интуитивно ощущаемая конструкция изгибается дугой вверх и назад на высоту, пожалуй, около десяти метров, где она соединяется со своим противоположным элементом и сцепляется с ним в уродливый, запутанный ком, образуя тем самым завершающий камень образовавшейся арки. И я стараюсь проводить свой анализ как можно более объективно и спокойно, в значительной мере опираясь на систему цифрового контроля, потому что эта арка — дверь в какое-то другое место. Это не дом демона, а его ворота.

Подозреваю, что недостаточные сенсорные возможности дрона не позволяют в полной мере оценить увиденное. Он не способен обработать то, что можно увидеть в пределах арки. Мне кажется, что там простирается какой-то ландшафт, но я не могу проанализировать его с точки зрения перспективы и расстояния. Мне кажется, что я пытаюсь осмыслить нечто, не предназначенное для того, чтобы быть заключенным в привычное количество измерений. Дрон придал виду цвета, и хотя эти цвета ужасны и диссонируют, они также являются лишь искусственными маркерами, поскольку дрон не может воспроизвести то, что видит. Я ничего не могу из этого понять.

И тем не менее, именно отсюда исходит сигнал. Каждый импульс резонирует сквозь арку так мощно, что дрон улавливает его без труда. Но стоит отвести дрон чуть назад, и все исчезает; сам сигнал не распространяется через какое-либо различимое пространство. Я видел, как его отправляли оттуда и принимали здесь, но для этого путешествия он проскальзывал сквозь какую-то пустоту, которая не существовала для меня и не должна была существовать вовсе.

Демон не заинтересован в том, чтобы заявлять свои права на территорию с помощью своей метки. Его шпили, искривленные трупы и прочие порождения — это ретрансляторы. Они являются точками выхода сигнала, который проникает в мир через эту дверь, словно тюлень, поднимающийся к отверстию во льду за глотком воздуха, прежде чем снова нырнуть под воду. И это пугает меня, потому что ни в одной известной мне науке, мы и не думали, что подо льдом что-то есть, а теперь там внизу безграничное темное море, и в нем обитают существа.

И я не знаю, чего они хотят. Как я уже говорил Линессе, мой краткий допрос не выявил ни жажды пожирать, ни злобы, ни даже простой потребности в размножении, и тем не менее — явное стремление. С точки зрения понимания это менее понятно, чем вирус.

Влияние демона, какова бы ни была его инопланетная цель, распространяется, проникая в мир точка за точкой, но все это исходит от этой двери. Здесь есть физическая точка опоры, от которой он зависит. Я должен сосредоточиться на том, что могу понять.

Я вызываю рабочего робота. Это жалкое устройство, у которого садится батарея и которое находится в плачевном состоянии. Однако теперь, когда я установил над ним власть, он отчаянно стремится помочь, следуя обрывкам своей первоначальной программы. Он засыпает меня просьбами о заданиях. У меня есть только одно задание, да и все остальное он все равно забудет.

Для Лин и остальных я просто сижу, прикрыв глаза и отдыхая. Они слышали, как работник с грохотом пролетел над головой, волоча сломанные конечности и содрогаясь в воздухе всякий раз, когда сбоили его репульсорные поля. Но в роботе еще оставалось как раз достаточно жизни для моих целей.

Это строительный модуль. У него отличный набор алмазных зубьев. А если все остальное не сработает, я взорву батарею и буду надеяться, что взрыв справится с задачей.

Мне приходится полагаться на свой дрон, потому что данные с датчиков самого робота повреждены. Я отправляю его внутрь с безрассудной скоростью, так что он чуть ли не исчезает в огромной аномалии, которой и является сам портал. Вместо этого он цепляется за каркас тремя своими уцелевшими ногами.

«Взять образцы с максимальной агрессией», — командую я ему, и его буровые жвала с жужжанием оживают, сыпля ржавчиной и пылью и вгрызаясь в арку.

Мои рассуждения основаны на поведении этого существа до сих пор — если «существо» вообще является правильным словом. Признаю, оно проделало во мне новое телесное отверстие, но за вычетом этого наше продвижение сквозь деревья никто не оспаривал. У него нет свободно движущихся частей, патрулирующих внутреннее пространство; все, к чему оно прикасалось, похоже, стало частью его релейных структур, распространяющих сигнал — который сам по себе может и есть демон, нечто, лишенное физической субстанции, но способное вызывать катастрофические изменения в живой материи. Я исхожу из того, что теперь, когда мое поле изолировало нас от его влияния, мы для него не существуем.

Робот-работник обладает весьма временным полем аналогичной природы, созданным за счет довольно сильного разгона его оставшихся компонентов. Он — идеальный убийца. Я приказал ему начать демонтаж волокнистого вещества арки.

У меня есть определенные научные обоснования для этого, а сверх того — слова Лин о природе демонов. С научной точки зрения приборы моего дрона фиксируют значительную искаженную электромагнитную активность вокруг арки, и даже его датчики показывают, что все обычные компоненты энергетического спектра подвергаются воздействию так, как будто у самой арки есть гравитационный след, которого, честно говоря, у нее нет. Создается впечатление, что что-то неестественным образом удерживается в определенной форме под давлением, оказываемым вдоль оси, которую я не могу воспринять. Разрушь арку — и куда денется пространство, которое она сжимает? Оно перестанет быть, и моя теория заключается в том, что сигнал, демон, зараза — как бы я ни успокаивал свою доверчивость — исчезнут вместе с ней.

Мне не удается проверить эту теорию. В тот момент, когда зубы робота впиваются, арка оживает. Шипастые жгуты вырываются из ее веретенообразной массы и судорожно хлещут по рабочему роботу, отбрасывая его в сторону, так что он подпрыгивая и гремя, катится по чешуйчатой земле. Он оказывается на спине, прежде чем его летные двигатели подбрасывают его на десять футов в воздух, так что он приземляется, упав на колючий холм из зараженных спиралей, которые когда-то, возможно, были деревьями. Я получаю целую серию отчетов о нанесенном ущербе, а потом — ничего.

Благодаря включенной системе СДП я не чувствую ярости, пронзающей меня, хотя могу отслеживать ее следы по показаниям приборов. Что-то явно добралось до моего лица, потому что Лин сокрушенно кивает.

«Не получилось».

«Да», — признаю я. «Арка атаковала его. Мне нужно придумать что-то другое».

*И у вас есть это другое?» Она кажется такой же спокойной, как и я, и это меня тревожит.

«Нет. Пока нет».

«Нет слов, чтобы приказать ему?»

«Это не то, чтобы…» Я сдаюсь. «Демон пришел извне, как ты и сказала. Он не слушается моих слов».

«А ваш фамильяр?» Она указывает на небо.

«Он будет шпионить для нас, но действовать не станет. Это не его дело».

И она кивает. Этот кивок просто сокрушителен. Точнее, я понимаю, что он был бы таким, если бы позволил себе сейчас огорчиться. Линесса, Четвертая Дочь, которая пришла в башню волшебника, потому что ей нужно было сразиться с демоном, наконец-то поняла. Не то, что «ваше колдовство оказалось недостаточно сильным», а куда более горькое откровение: «У вас закончились игрушки». Я все это время говорил ей, что магии не существует. Теперь я вижу, что она верит мне, и понимаю, что полагался на ее веру в магию, потому что у меня больше не осталось других вариантов, а магия, вероятно, была единственной вещью, которая могла бы преодолеть все препятствия и спасти нас.

«Тогда остается только одно», — говорит она всем нам.

«Нет», — отрезает Эша, хотя Аллвер медленно кивает.

«Такие дела решаются двумя вещами: сильной рукой и острым клинком. Так гласят легенды. Другого пути нет». И я вижу, что, несмотря на восхитительную уверенность в ее голосе, она напугана до смерти. «Я пройду через дверь дома демона и убью его. Я одна. Я не буду просить об этом никого из вас».

Аллвер явно не собирается вызываться добровольцем, и в конце концов Эша может лишь покачать головой и отступить. А что касается меня…

«Должен быть другой путь», — говорю я ей. «Ты не можешь пройти через эти врата. Что бы ни находилось за ними, это враждебно человеческой жизни, да и самой физической материи в нашем понимании. Ты будешь уничтожена, как и твой меч. Это самоубийство». И я предвижу ее возражение еще до того, как она успевает открыть рот. «Дай мне время, пожалуйста. Позволь мне найти способ разобрать эту штуку, выключить ее, разбить на части. Достаточно энергии, достаточно силы…» Но если робот потерпел неудачу, что могу сделать я? Лин уже собирается отказать мне, и я выпрямляюсь во весь свой рост — а я гораздо выше любого из них. Я напускаю на себя весь тот магический авторитет, которым она меня наделила, и говорю: «Зачем ты пришла в мою башню, если не для того, чтобы использовать мою магию против демона?»

«Магию», — эхом отзывается она.

Я заставляю себя кивнуть. Разве я не волшебник, как бы я ни пытался это переиначить?

Наконец она склоняет голову. «Восход солнца», — говорит она наконец. «При следующем восходе солнца я уйду. Если к тому времени у вас не появится магия, способная победить демона, в дело вступят рука и меч, и ничего больше».

* * *

Я не сплю. Это не такое уж большое испытание по сравнению со всем остальным, с чем мне приходится бороться. Я не хочу, чтобы Линесса Четвертая Дочь входила в эту дверь. Я не верю в ее сказки и в то, что эту тварь можно одолеть хоть сотней крепких рук или мечей. Нелепо, правда? Примитивные, дикие верования у народа, который когда-то бродил среди звезд.

И все же я внимательно изучаю данные, полученные от моего дрона и от обреченного рабочего робота, и в конце концов у меня нет ответов на главный вопрос. Они называют это демоном, и у меня нет лучшего термина, чтобы описать это. Оно делает то, что делает, наперекор любому научному пониманию. Я вижу лишь последствия его присутствия, но не механизмы, с помощью которых оно их достигает. Как оно умудряется координировать свои части, если его сигналы не проходят через разделяющее их пространство? Как оно проявляет свою метку — это изобилие полуорганических наростов, которым попросту неоткуда черпать достаточную массу? В этом нет абсолютно никакого смысла. И оттого я — чья власть над миром зиждется на знании его законов — бессилен.

Или не совсем бессилен. Если арку можно разрушить… Но если Лин попытается атаковать ее, ее ждет та же участь, что и робота.

До рассвета остается еще два часа по моим внутренним часам, когда ко мне приходит ответ. Честно говоря, далеко не самый желанный. Настолько зловещий, что мне, по правде, совсем не хочется этого делать. По-настоящему глупая затея с точки зрения Нира Иллима Тевича, ученого. Но для Ниргота Старшего, который, судя по всему, теперь какой-никакой, а волшебник, это кажется почти уместным. Мифическим, если угодно.

Я собираюсь принять судьбоносное решение. Скорее всего, это плохое решение. Безусловно, это может быть последнее важное решение, которое я когда-либо приму. Ужасное, мрачное решение, рожденное отчаянием, без сомнения. Решение, на которое отважился бы только человек, сломленный преследующим его зверем.

И по этой причине я врубаю свой СДП на полную мощность, прогоняя прочь каждую крупицу страданий, любви и ненависти — весь этот эмоциональный багаж. Марш обратно в свой карцер. Взрослые разговаривают.

С этой искусственной и стерильной ясностью я, бесстрастный как компьютер, обдумываю, что именно собираюсь предпринять. Я ожидаю, что в этом жестоком свете весь план испарится. Окажется не более чем безумной идеей, рожденной дурными мыслями и ненавистью к себе. Но самое шокирующее (или было бы, если бы я мог шокироваться) — то, что все это держится. Логическая цепочка крепка, а другие варианты отсутствуют. Если я хочу прийти к такому финалу, мне необходимы именно эти средства. А из-за полного отсутствия эмоций, в состоянии которого я функционирую, привычное человеческое отторжение столь суровых мер тоже не наступает. «Да», — говорит мне мой абсолютно чистый разум. «Это рабочий план». В этот поздний час обе стороны моей натуры перешагивают через границу и жмут друг другу руки. Теперь это единственный выход.

Мне нужно сказать ей об этом лицом к лицу, а значит, придется отключить СДП и впустить все чувства обратно. Так будет правильно. Мне нужно, чтобы мой голос дрожал, когда я стану объяснять ей этот замысел. Мне нужно, чтобы она увидела по моему лицу, насколько я серьезен. Но больше всего мне нужно чувствовать самому. Я не могу предлагать меру подобного масштаба так, словно заполняю необходимый, но докучливый бланк.

И все же, когда утром я предстаю перед ней — а она уже облачена для боя и застегивает портупею, — все, что я могу, это просто смотреть на нее. Не отрывая глаз. Она так похожа на Астрессу, а Астресса никогда бы не согласилась на что-то вроде моего плана. И Лин тоже не согласится.

Я чувствую, как к глазам подступают слезы. Хуже того, я ощущаю абсолютную уверенность, что ничего не выйдет: мне не удастся отговорить ее от ее глупого плана ради моего, который покажется ей куда более кошмарным. Который и есть куда более кошмарный, ведь из-за него, скорее всего, погибнем мы оба, а не она одна. Я просто стою под ее выжидающим взглядом и молчу, молчу еще какое-то время, пока единственным выходом не остается снова запустить СДП. Порой невозможно довести дело до конца, когда на пути встает все это месиво чувств. Иногда искренность приходится отложить на второй план.

«Пойдем», — говорю я ей. «Я пойду с тобой». О плане я пока не говорю ни слова. Это оказывается самым логичным решением.