ОЙ.

Проклятье.

Оно проткнуло меня.

* * *

Проблема с болью в том, что хотя теоретически она — хороший сигнальный индикатор на панели управления разума, предупреждающий, что пора бы вытащить руку из огня, — на самом-то деле... она... просто..

* * *

Когда все индикаторы загораются, как фейерверк, они мешают нажимать нужные кнопки.

* * *

Именно поэтому у меня есть функция ее отключения, способность превращать все эти раздражающие попытки тела спасти себя в невозмутимые короткие отчеты, графики и уведомления от моих внутренних систем.

Но когда ситуация доходит до такого состояния (когда какая-то зараженная, кровожадная тварь вонзает свой яйцеклад мне прямо в живот), чинный марш этих мелких отчетов превращается в форменную метель из предупреждений и сообщений об ошибках, пока я полностью не слепну. Пока сенсорные данные от моих реальных органов чувств не оказываются напрочь вытеснены бурной внутренней технической жизнью, упорно требующей, чтобы я прокликал все эти всплывающие окна и меню. Я бы обязательно высказал все это производителям, будь это хоть сколько-нибудь выполнимой задачей.

И вы ведь знаете, каково это — когда устройство, от которого вы зависите в куче мелких дел (без коих когда-то, возможно, прекрасно обходились, но которые теперь жизненно важны для вашего благополучия), начинает барахлить? Знаете это чувство, когда оно сыплет предупреждениями, гудит, вздрагивает, зависает, отказывается запускаться? Чувство уязвленной беспомощности: „О нет, теперь придется это чинить, иначе я не смогу сделать ничего из того, что должен». Этот тошнотворный, зияющий ужас оттого, что, несмотря на всю свою цивилизованную утонченность, вы на самом деле не понимаете, как все это устроено, так что для вас это сродни магии? Ну так вот, здесь все точно так же, за исключением того, что этот зависший компьютер — вы сами, эти предупреждения и критические ошибки — вы сами, и если система отрубится и откажется перезапускаться, то история на этом закончится.

И вот я здесь, просто избавляюсь от ошибок, просто смахиваю их в левую сторону своего мысленного взора, силясь вернуть хотя бы номинальный контроль над собственным разумом. И чуть было не пропускаю главное. Серьезно, они должны были сделать его вдвое крупнее остальных.

Финальное предупреждение: Терминальные меры защиты от внешнего загрязнения активированы.

Я чуть не пропустил его, потому что все еще паникую, в исступлении от всех этих сыплющихся предупреждений и сообщений, которые выдает моя система. Но вовремя осознаю, что это на самом деле означает.

Отмена! — командую я мысленно. Отмена терминальных мер защиты от внешнего загрязнения! Подтвердить прием! Я не умер! Я, блядь, не умер!

На секунду мне кажется, что я опоздал. Предупреждения все еще валятся сплошной стеной, и это упрямое маленькое подтверждение едва не теряется в хаосе. Я представляю себе, как там, наверху, спутник парит в небесах, уже разогретый и готовый исполнить свою самую крайнюю функцию ради сохранения чистоты изучаемой культуры. Ведь все те правила, к которым я отношусь так беспечно — те, что я нарушал слишком часто и нарушаю прямо сейчас, ввязываясь во все это, — по задумке должны иметь первостепенное значение. Какой прок изучать культуру, если она наложит лапу на наше барахло и внезапно скакнет из варварства прямиком в космическую эру. Какое в этом удовольствие?

Развязавшись с этим, я разбираюсь с остальным. Переустанавливаю СДП и запускаю ее заново. Теперь я хотя бы пригоден для того, чтобы адекватно реагировать на все прочее. Сжимаю медицинскую информацию до удобоваримого объема. Процедуры исцеления запущены. Ткани регенерируют. Серьезные повреждения нескольких важных органов, но я достаточно аугментирован, так что при необходимости мог бы, пожалуй, вырезать собственное сердце и починить его вручную. Главное — уложиться в час-другой. Я выкарабкаюсь.

Я не сразу понимаю, сколько прошло времени: системный сбой начисто стер мою внутреннюю непрерывность. Спутник утверждает, что с момента удара пролетело почти два часа. Если только мой обидчик не собирается смаковать процесс, вряд ли меня пырнут еще раз. Не подцепил ли я инфекцию? Очнуться и обнаружить себя деталью нерушимой человеческой пирамиды — вот после чего я точно пожалел бы, что отменил Терминальные меры, а ведь эту систему по щелчку пальцев уже не активируешь.

Но нет: я успел развернуть защиту, и она была наготове еще до попытки выпустить мне кишки.

Я открываю глаза.

Мы на лесной поляне. Меня уложили возле поваленного дерева, подстелив одно одеяло и укрыв другим. Наброшены они сикось-накось, что указывает на Лин — Эша раскладывает вещи идеально ровно.

Могу ли я сесть? Сверяюсь со своим внутренним врачом. Регенерация тканей продвинулась достаточно, чтобы разрешить легкую активность. Сажусь.

Рядом кто-то вскрикивает, посылая судорожную волну шока по мышцам, которые вполне могли бы обойтись без подобной встряски. Аллверит — нет, Аллвер, извините — вскакивает на ноги. Судя по всему, была его очередь сидеть у постели умирающего волшебника. Или покойного волшебника. Лишь с опозданием я соображаю, что одеяло, наброшенное на мое лицо, у них, вероятно, имеет определенный культурный подтекст. Очередной провал по части антропологии.

«Ну, именно поэтому я и всего лишь второго класса», — бормочу я, что ровным счетом ничего бы им не сказало, изреки я это даже на их наречии.

Я смотрю через поляну и вижу Лин.

Она переоделась. Она проделала весь этот путь в унылой и прочной одежде — из шкур животных и плотной ткани, в такой одежде, в которой только и стоит таскаться по глухомани, если у вас нет моих преимуществ. Теперь же на ней красуется одежда куда более изысканная: кираса (кажется, это так зовется?) из металлических чешуек, которую она, должно быть, хранила свернутой на самом дне своего мешка, а под ней великолепно расшитая блуза, черная с серебряной нитью. На плечах, там, где на старой колониальной форме находился бы знак миссии, красуются красные гербы с эмблемой в виде распростертых крыльев, пиктографическое происхождение которой восходит к старому посадочному модулю, приземлившемуся примерно там, где сейчас стоит дворец Ланесситов. Позади нее глухо позвякивает круглый щит, а ладонь замерла у эфеса вложенного в ножны меча. Она до кончиков пальцев — принцесса-воительница, и даже в моем нынешнем жалком состоянии мне неловко признать, что мое сердце пропускает удар.

Она так похожа на Астрессу. Ее предок, правда, шла на войну в гораздо более бронированном снаряжении, но цвета те же, как и осанка. Осанка того, кто готов ввязаться в драку с демоном, чародеем, монстром — с чем-то сверхчеловеческим, чего они не в силах постичь, но знают, что обязаны дать отпор.

«Вы... это вы?» — спрашивает она, и я понимаю, что ее рука у эфеса меча — вовсе не пустая поза.

«Я не заражен». Хотя теперь я уже не уверен, что слово «заражен» здесь вообще применимо. «У меня против этого иммунитет».

Глаза у нее красные. Уж точно не обо мне плакала. С холодной рациональностью, навязанной СДП, я констатирую: нет, не обо мне. Будь это так, она выглядела бы чуточку веселее теперь, когда я хожу и разговариваю. Аллвер здесь, а это значит…

«Оно забрало Эшу», — глухо произносит она. «Когда демонические рабы напали, вы испепелили того, что ударил вас, а мы набросились на остальных втроем, и рубили и колотили их, пока они не превратились в ничто. Но после того, как мы унесли ваше тело — унесли вас — из Бирчари, у нее... на ней проступила эта печать».

«Помоги мне встать, пожалуйста. Отведи меня к ней».

Аллвер подставляет мне руку — ту самую, без пальцев, — и я поднимаюсь на ноги, лишь слегка опираясь на него. Глаза у него огромные: он боится меня едва ли не сильнее, чем демона. Переставлять ноги — по-прежнему сложнейшая логистическая задача, и каждый шаг порождает новые запоздалые сообщения об ошибках, с которыми приходится разбираться на ходу, но он все же доводит меня до места, где лежит Эша.

Она по-прежнему остается собой. Ее лицо полно осознания того, что с ней происходит. Чешуйчатая масса разрастается с одной стороны головы; там виднеются участки содранной кожи, где кто-то пытался просто соскоблить заразу до крови, но обнаружил, что она с такой же легкостью прорастает из ран. Несколько мерцающих черных бусин усеивают линию ее скулы. Органы чувств, но никак не глаза, я полагаю. Мне интересно, воспринимает ли управляющая сила физический мир так же, как мы, пусть даже опосредованно через своих приспешников.

Мои системы выбрасывают очередную волну ошибок, словно полуутопленник, выкашливающий последнюю горсть воды из легких, а затем начинают выполнять свою работу. Я улавливаю эту электромагнитную сигнатуру, точно так же, как и раньше. Она появляется из ниоткуда и уходит в никуда. Если я отхожу назад, никаких следов ее не видно, ее невозможно перехватить, она просто… существует в самой точке инфекции. Словно слышишь звук из открытой двери, когда проходишь мимо. Мой разум цепляется за эту мысль. Открытая дверь... но куда? И это невозможно. Электромагнитный спектр устроен иначе. Сигнал не может просто материализоваться в точке назначения, не преодолев разделяющее их пространство от источника. Я не знаю, с чем мы имеем дело.

Но я знаю, как это работает. Я опускаюсь на колени рядом с Эшей, видя, как ее глаза следят за мной. Слезы катятся по ее щеке, и я вижу, как нитевидный усик, похожий на плеть, тянется к ним из покрытой коркой раны.

«Сделайте это», — выдавливает она. «Я просила Линессу, но она отказалась. А вы сделаете, правда? Вы не чувствуете так, как чувствуем мы. Вы не будете сожалеть».

«Буду, но позже», — отвечаю я ей. «Найдется великое множество вещей, о которых я пожалею позже, а быть может, и всегда. Но прямо сейчас мне не обязательно это чувствовать».

«Тогда сделайте это, пожалуйста», — просит она и зажмуривается изо всех сил, стиснув зубы.

И я делаю. Я разворачиваю поле, генерируемое моими системами, пока оно полностью не накрывает ее.

По пятну скверны, разросшемуся на ней, пробегает рябь, и я вижу, как десятки волосовидных отростков вытягиваются из-под чешуек, слепо водя по воздуху, словно пытаясь нащупать опору. Я достаю свои инструменты, но боюсь, что руки мои недостаточно тверды для подобной работы: запасы физической энергии на исходе из-за колоссальных усилий по самовосстановлению организма.

«Лин, Аллвер, идите сюда». Я протягиваю им свой мультитул и показываю, как менять его форму. С этой задачей они справляются быстрее, чем я сам, когда впервые взял его в руки. «Счистите с нее эту заразу, как можно аккуратнее».

Она отделяется легче, чем я думал. Похоже, я нарушаю не только сигнал связи, но и само взаимодействие между паразитом и его носителем. И все же требуется час тяжелой работы, чтобы полностью очистить лицо Эши, а затем заняться другими очагами на ее теле, которые я нахожу по их отчаянным попыткам восстановить связь. У Эши навсегда останутся шрамы — скорее от удаления, чем от самой инфекции, — но, честно говоря, не думаю, что ее это будет волновать.

В конце концов я снова отключаю поле и выжидаю, уловлю ли эфирную болтовню демона. Лишь тишина, благословенная тишина. Я объявляю ее исцеленной, а затем вновь разворачиваю поле — на этот раз в полную силу, чтобы укрыть всех четверых, и настраиваю каскад подсистем для его поддержания, несмотря ни на что.

После этого я очень устал. Я сажусь на одеяло, прислонившись спиной к поваленному дереву. Повисает долгое молчание. Когда я наконец открываю глаза, то вижу, что все трое смотрят на меня.

«Что?» — спрашиваю я с некоторым раздражением.

«Я обязана вам жизнью», — просто говорит Эша. «Мне нужно вернуть этот долг. Как это делают с такими, как вы?» В ее голосе звучит почти недовольство. Потому что, спасая ее, я нарушил всевозможные традиции, которые пытаются восстановить порядок вокруг того беспорядка, который я устроил, точно так же, как и демоническая инфекция. И, поскольку я не являюсь частью их мира, их обычаи не могут принять меня, и от моего вмешательства навсегда останется социальный шрам.

«Просто… я и так сделал слишком много, слишком сильно вмешался. Просто… скажи «спасибо» или вроде того». Я неопределенно машу рукой.

«Я найду способ», — настаивает Эша. Я вижу, что это будет ее грызть. Но уж лучше это, чем другое.

«Если бы вы были лекарем, я бы одарила вас почестями во имя моей матери, покровительством, землями», — говорит Лин. «Вы спасли мою ближайшую подругу». Как покровительница Эши, она связана тем же долгом и чувствует себя так же неловко.

«Послушай, Лин», — и она снова вздрагивает, и на волне своих размышлений я понимаю почему. Мы не друзья, а я позволяю себе вольности, даже не осознавая этого. «Линесса, Четвертая Дочь», — обращаюсь я к ней официально. «Я собираюсь сказать тебе то, для чего у меня нет подходящих слов в этом языке. Меня послали наблюдать за вашим народом и за тем, как вы живете, чтобы мой народ мог узнать о вас. Меня послал мой народ, которого уже давно нет, так что я с тем же успехом могу считаться последним из Старшей Расы, как вы меня называете. Меня послали наблюдать и не действовать. Смотреть, как вы болеете, смотреть, как вы воюете, смотреть, как вы умираете — чтобы я мог изучить ваши погребальные обряды. Смотреть и никогда не вмешиваться, чтобы не заразить вас моей собственной превосходящей культурой. И я немного нарушал правила, когда у вас возникали проблемы из-за реликвий былых времен. Я говорил себе, что это не заражение на самом деле, ведь я лишь устранял другие внешние влияния. Я мастерски умею пролезать сквозь лазейки в правилах». И все это переведено на ее язык настолько точно, насколько я способен, — но удалось ли мне передать точные коннотации слова «пролезать», когда имеешь дело с тем, кто в глаза не видел хорьков? «А теперь я зашел слишком далеко. Вы не могли этого знать, но величайшая опасность, которой вы только что подвергались, исходила от меня. Ведь если бы я умер или если бы возникла хотя бы угроза моей смерти, тогда…» И как мне рассказать ей о спутнике на его вечной орбите там, за краем атмосферы? «Тогда на вас обрушился бы небесный огонь, Линесса. Просто чтобы не дать вам завладеть моим телом». Она не понимает, но, наверное, так даже лучше. Только сейчас, на исходе трех столетий после потери связи, я начинаю осознавать, насколько сломанной на самом деле была моя собственная «высшая» культура. Они оставили нас здесь вести исчерпывающие антропологические записи о падении каждой земной пташки. Но не дали поймать ни одну из них. Позволили знать, но категорически запретили сопереживать.

Лин опускается на колени рядом со мной, хотя и сохраняет определенную дистанцию. «Вы заслужили право называть меня Лин, если хотите». Это огромная уступка, и ей страшно на нее идти. Я копаюсь в своих архивах и воспоминаниях и предполагаю, что в обычных социальных условиях это стало бы открытой дверью к большей близости в будущем, впустив меня за некий невидимый, но важнейший порог. И она боится меня — боится того, что я могу сделать, если этой двери между нами не будет. И, положа руку на сердце, я не могу сказать, что она неправа. Потому что я сам — сплошной хаос, и кто знает, что я почувствую, когда спадет блок СДП? Не говоря уже о том, что переход на аналог обращения по имени с кем-то из местных — это тоже абсолютное нарушение протоколов защиты от культурного заражения. Так что, очевидно, мне следовало бы отказаться. Это был бы рациональный выбор, продиктованный СДП.

Но слово не идет с языка, и вместо этого я просто киваю и молчу. Судя по всему, этого согласия достаточно, потому что в ее глазах вспыхивает и уже не гаснет новая искра страха. Она — принцесса из сказок, которая дала обещание волшебнику и знает, что его обязательно потребуют выполнить. А я — тот самый волшебник, и я понятия не имею, что могу натворить, когда перестану быть собой (или когда стану собой в большей степени).

Вслух же я произношу: «А почему ты вообще так одета?»

Этот неуместный вопрос застает ее врасплох; она мгновенно принимает оборонительную позу и смущается. «Вы были мертвы», — говорит она мне. «Эша больна. Я собиралась попросить Аллвера отвести меня к логову демона за Фарбурандом. И вызвать его на бой».

«Ты собиралась сделать что?» Я честно не понимаю, о чем она говорит.

«Я собиралась вызвать его на бой. Бросить демону вызов, чтобы он сразился со мной», — вызывающе бросает она, а затем ее голос срывается от подступившего отчаяния. «Ведь именно так это и делается».

Что-то зреет во мне, прямо за щитом СДП. Я вижу приближение этого чувства так, как человек мог бы бесстрастно наблюдать за внезапным паводком, стоя посреди сухого русла реки. Конечно, СДП удержит все под замком, чтобы я мог принимать взвешенные и разумные решения. И неважно, что все мои системы растянуты до предела из-за процесса самовосстановления. Неважно, что я слишком часто полагался на этот блок после своей вспышки в Ватаче.

Я чувствую, как разрывается мое сердце — так, что я никогда не смогу это исправить, даже если бы прямо сейчас вынул его и попытался подкрутить. Я смотрю на Линессу, Четвертую Дочь, облаченную в свои лучшие одежды, с мечом на бедре, которая собиралась сделать то, Что Делают Принцессы, когда в мире объявляются чудовища, демоны и волшебники. То, чего они наверняка на самом деле не делали в те времена, когда зарождались ее мифические хроники. Потому что мифы упускают всю грязную реальность и сохраняют лишь То, что мы хотели бы сделать, а вовсе не То, как мы поступали на самом деле. Но она храбрая, а может, и глупая, и она знает, что этому существу — которого даже я не понимаю — нужно противостоять и победить его, и другого пути она не знает. И, честно говоря, в рамках ее культуры и доступных технологий вряд ли нашелся бы ответ получше, так что: поединок, почему бы и нет?

Меня охватывает ужасная печаль, но в некотором смысле это хорошая печаль. Это не свинцовый груз моего собственного самосожаления и страданий, не биохимические последствия сбоев в обмене веществ и когнитивных функциях, которые просто накладывают мрачный фильтр на все, независимо от того, есть ли для этого повод или нет. Мне грустно за Линессу, Четвертую Дочь, которая пытается стать кем-то, кого никогда не существовало в этом мире, терпит неудачу, потому что это невозможно, и пытается снова.

«Давайте отправимся в Фарбуранд, к логову демона», — говорю я ей. «Я не знаю, что мы там найдем и что сможем с этим поделать, но я могу помешать демону наложить на нас свою печать. Я бы предпочел, чтобы мы избегали подвижных элементов демона, потому что, как ты видела, я не могу отразить физический вред так же, как его влияние. Но если мы сможем добраться до этой исходной точки, то… кто знает?»

Я смотрю на остальных двоих. Ни один из них не хочет этого, и я не стал бы винить их, если бы они ушли. Но Эша любит Лин и не оставит ее, а Аллвер… думаю, в нем разгорелась частичка огня Лин. Он человек, который принимал неверные решения, страдал за них и уже списал свою жизнь со счетов как потерянную. Теперь у него появился шанс перестроить себя, и, отбросив все это скверное прошлое, мы обнаруживаем под ним внутреннюю силу характера, о которой даже он сам не догадывался.

«Я проведу вас туда», — подтверждает он с таким видом, будто сам не верит собственным словам. «Я покажу вам демона».